Горец. Кровь и почва

За несколько лет пребывания в другом мире бывший землянин, студент сельскохозяйственной академии Савва Кобчик, сделал головокружительную карьеру от необученного по тамошним меркам солдата до известнейшего военного деятеля, чрезвычайного императорского комиссара, наделенного огромными полномочиями. Теперь он еще и барон Бадонверт, владелец многих предприятий, приносящих неплохой доход. Счастливо женат, имеет сына и с неуемной энергией продолжает свою активную деятельность на благо себе, императору, стране и миру. И все это могло бы длиться еще многие годы, однако жизнь неожиданно сделала обратный поворот…
Издательство:
Москва, Альфа-книга
ISBN:
978-5-9922-2895-3
Год издания:
2019
Содержание:

Горец. Кровь и почва

1

   В конце января на избрание нового императора электоры собрались, как положено по древней традиции, «на костях», то есть в том же здании, где умер предыдущий монарх империи – Отоний, в его охотничьем замке близ столицы, уютном милом поместье с небольшим двухэтажным дворцом, больше приспособленным для семейного проживания, нежели для парадной жизни, и находящимся при нем аккуратным поселением придворных и дворцовых служителей, обслуживающих императорскую охоту.

   В тот же день объявили городу и миру решение съезда электоров. Новым императором четырьмя голосами против двух был избран Бисер Первый, кронпринц королевства Ольмюц. Его единственный соперник по баллотировке граф Тортфорт-старший потерпел поражение.

   Остальных претендентов отсеяли электоры единогласно еще в первом туре голосования.

   Официальную коронацию и парад назначили через неделю на шестое февраля.

   Но уже тридцать первого января охотничий замок, где проходил традиционный торжественный обед, который новый император давал электорам и их малым свитам после принятия новым монархом присяги на верность империи, взлетел на воздух. По слухам, мгновенно разбежавшимся по городу, там погибли все, кто в тот момент находился в здании. В том числе и новый император Бисер Первый.

   Как стало известно намного позже, граф Тортфорт, едва весть о взрыве дошла до города, поспешил обвинить в теракте Лигу социальной справедливости. Одновременно было широко объявлено, что интеррекс князь Лоефорт погиб вместе с остальными электорами и императором, и Тортфорт, как полковник императорской гвардии, взял и объявил себя временным верховным правителем империи. О чем тут же его сторонники стали распространять соответствующий манифест. И еще граф ввел в столице военное положение.

   Долго потом разные комментаторы недоуменно чесали репу, почему именно военное, а не чрезвычайное положение. Военное положение априори давало неограниченные полномочия главнокомандующему на еще не закончившейся официально войне. Но… фельдмаршал граф Аршфорт числился в списке приглашенных на роковой обед, и Тортфорт, возможно, посчитал его погибшим среди прочих. А вот то, что младший Бисер неожиданно нашел фельдмаршалу более срочное занятие, чем подхарчиться на халяву на императорском банкете, до публики доведено не было. Других логических объяснений не нашлось. И как бы там ни было на самом деле, но в момент взрыва фельдмаршал находился в тридцати трех километрах от его эпицентра.

   Имперская контрразведка, которую так и не успел распустить покойный император Отоний, заявила о полной поддержке графа Тортфорта как верховного правителя. Камеры в подвалах ее столичного здания спешно приводились в порядок и уплотнялись к приему новых посетителей. И даже освобождались от неперспективных узников, выбрасывая их в первобытное состояние на улицу.

   Однако Лига социальной справедливости вопреки своему обыкновению не спешила брать на себя ответственность за ликвидацию всей верхушки империи. Лига была занята более важной и очень насыщенной программой – разгоравшейся гражданской войной в республике. В Лютеце строили баррикады, и адептам лиги стало совсем не до империи. Не так уж и много их было, этих адептов.

   Я на этом обеде не присутствовал, так что все интересное пропустил. Во-первых, чином не вышел для такого мероприятия, во-вторых, был занят – гонял своих мехводов на репетиции к коронационному параду. Дело для них новое, неведомое, в котором есть масса всяких хитростей и нюансов, мною пройденных еще в Российской армии. Техника на параде должна пройти ровно, как по линеечке, и завораживать обывателя имперской мощью. И ею же пугать потенциальных супостатов.

   Сводная ротная коробочка рецких штурмовиков и егерей занималась шагистикой отдельно от техники на соседнем плацу городка гвардейских инженеров.

   Но вернемся к охотничьему замку. Круг званных новым императором лиц был весьма узок. В него не вошли даже такие ближники нового императора, как генерал Молас и командор Плотто. Даже сын покойного императора, бывший имперский принц Тон не был приглашен. От Ольмюца присутствовали генерал-адъютант короля Онкен и еще пара-тройка придворных персон, имена которых мне ни о чем не говорили. Не сталкивался я с ними. Примерно такой же узкий состав делегаций был и от других электоров. Мероприятие планировалось хоть и протокольное, но неофициальное: собрались, зафиксировали свое лояльное присутствие пред очами монарха, вкусно поели, поговорили на отвлеченные темы, прощупывая позиции партнеров, и все. Потому никаких референтов, бумаг и прочей бюрократии.

   Гром от взрыва донесся до военного городка гвардейских инженеров, уже слегка приглушенный лесом. Как только у меня зародилось подозрение о том, что именно произошло, весь ужас случившейся трагедии с заиканием вывалил на нас примчавшийся галопом на взмыленной лошади испуганный вестовой от охраняющих охотничий замок гвардейцев.

   То, что случилось, было за пределами понимания аборигенов и своей абсолютной новизной ломало в их представлениях всю картину мира. Но бывшему жителю России двадцать первого века к терактам не привыкать.

   Долго я не размышлял. Теракт, он и в Африке теракт. Развернул на плацу бронетехнику, приказал заправить машины водой и керосином под пробку, грузить весь имеющийся в наличии шанцевый инструмент, медицинские комплекты первой помощи и на всякий случай взять полный боезапас. Посадил штурмовиков на броню десантом. А те, кому мест не хватило на броне, разместились на имеющиеся в техническом парке имперской гвардии тягачи и рутьеры. И двинул я все это воинство в сторону охотничьего замка изображать из себя МЧС и медицину катастроф в одном флаконе.

   Гвардейские императорские инженеры поспешили за мной пешим порядком. С гужевым обозом.

   За врачами послали отдельно, с приказом гнать к охотничьему замку всех, кто только подвернется под руку из их сословия.

   Через час хода по хорошей брусчатой дороге мы были уже на месте.

   Вокруг замка кучковалась, не зная, что им делать, наполовину контуженная рота дворцовых гренадеров. Растерянность среди императорских гвардейцев была полная, до потери ориентации в пространстве и времени.

   Я вскочил на крышу броневика и, изображая из себя рассерженного Шойгу, выстрелил несколько раз из пистолета в воздух. И когда привлек к себе внимание, начал раздачу пилюлей, вперемежку выдавая ценные указания по разбору завалов.

   Не сказать, что я такой уж сильный специалист в этом деле, но, по крайней мере, представлял, что нужно делать и в какой последовательности.

   Нарядных гренадеров использовали в качестве грубой рабочей силы. Неча им херней страдать. Здоровые отборные лбы, каждый не меньше ста восьмидесяти сантиметров ростом. А физический труд на свежем воздухе – лучшее лекарство от легкой контузии. Мои немногочисленные рецкие саперы взяли на себя функции бригадиров гренадеров. А там и императорские инженеры подтянулись. И появилась возможность перекинуть на знающего человека должность прораба.

   В два бульдозерных отвала и один кран сдвигали большие каменные фрагменты обрушившихся конструкций, остальная бронетехника оттаскивала их в сторону тросами на буксире. Стропальщики из штурмовиков были не ахти, но других-то вокруг и вовсе не находилось.

   Еще через час адской работы раскопали парадный обеденный зал.

   Император и рецкий герцог были еще живы, хотя и сильно контужены. На их счастье, они отошли за колонну из цельного камня перекурить и пошептаться, и эта колонна, сбив их с ног, упала косо на массивную большую малахитовую вазу, оставив им в завале некоторое жизненное пространство. Повезло… Чего не сказать об остальных, заживо раздавленных, гостях и лакеях. Те же, кто на первом глухом этаже пребывали, вдобавок еще задохнулись от ядовитых дымов шимозы.

   По мере разбора завалов трупы гостей сносили на боковую парковую аллею и складывали в ряд согласно списку приглашенных, отдельно от них на другой дорожке – придворных и дворцовых служителей, а также внутренний парадный гвардейский караул. Некоторые трупы были настолько обезображены, что их опознали только по характерным деталям одежды и специфическим орденам входящих в империю королевств и герцогств. Церемониймейстера императорского двора узнали только по позолоченному посоху, который упавший ригель вбил в его тело.

   Причина взрыва явственно читалась на обломках охотничьего замка. Экразит. Местами развалины оказались окрашены желтой пыльцой невзорвавшегося пикрина и черными подпалами копоти. Это сколько же взрывчатки заложили, чтобы вызвать такие фатальные разрушения крепкого здания? Кто-то решил действовать наверняка, и чтоб без осечки.

   Начавшийся пожар быстро погасили, растащив его и забросав снегом.

   Подтянувшиеся вслед за нами гвардейские инженеры готовы были землю есть, доказывая, что боевого экразита на их складах никогда не было. Для полигонных условий им всегда достаточно было аммонала. И вообще, судя по сохранившимся фрагментам, в качестве основной взрывчатки использовали обычный желтый краситель на основе пикриновой кислоты и нитраты для полевых удобрений. В мешках. Фасовка гражданская. А вот инициирующий состав – тротил. А его так просто не купить. Подрыв осуществили по проводам с помощью динамоэлектрической машинки с реечным приводом. Других тут и не изобрели пока. Оставшиеся от взрыва провода нашли достаточно быстро под слоем дерна и раскапывали их почти на километр в сторону от дворца. Причем медные эти провода были не только посеребрены, но и хорошо заизолированы шелковой нитью с битумной обмазкой в несколько слоев. Последний слой был еще и освинцован. Серьезно готовились террористы. Саму адскую машинку не нашли – злодеи, видимо, унесли ее с собой. Остались на месте инициации подрыва только следы от лошадиных копыт, которые зримо уходили на столичный тракт. Ищи-свищи дальше следы на брусчатке. Ловите конский топот, как говорится.

   – Морской провод островитян, господин командор, – показал мне ископаемый кусок проволоки с зачищенными концами гвардейский инженер-майор Лебенфорт. – Точно такой же провод островитяне используют для управляемого минного поля в акваториях своих портов. Ему вода нипочем. Может, это вообще были не наши?

   – Ага… – усмехнулся я. – Включи мозг, майор. Канавки тут в парке копали и косметику на ландшафтный дизайн наводили тоже моряки с Соленых островов? На виду у всех? В полной парадной форме? Тайно такой объем работ не провести.

   Инженер-аристократ совершенно по-простонародному почесал в затылке:

   – По крайней мере, господин командор, могу точно сказать, что из гвардейского инженерного городка никого не привлекали для этого. Можно и журналы работ поднять. В том числе и по ремонту инженерных коммуникаций дворца за прошедшие несколько лет. У нас все записано и архивы в порядке.

   – Это уже, майор, будете раскапывать не со мной, – сказал я ему, кивнув на подъехавшего верхом к развалинам Моласа в сопровождении небольшой свиты.

   Генерал как раз слезал с коня, кинув поводья ближайшему гренадеру. И я поспешил к нему с докладом.

   По иронии судьбы император – уже законно избранный Бисер Первый – остался жив и относительно работоспособен. Синяки, шишки и переломанные пальцы не в счет, как и легкая контузия. По крайней мере, разговаривал он здраво.

   А вот рецкий герцог Ремидий, который прикрыл собой Бисера, был плох. Ему кроме контузии еще отдавило ноги каменной балкой.

   Военные гвардейские врачи разворачивали палатку полевого госпиталя и готовили герцога к ампутации голеней. Иначе они гарантировали ему не быструю, но мучительную смерть от неминуемой гангрены.

   – Савва, – позвал меня Ремидий к своему ложу и, превозмогая боль, приказал: – Гони сюда срочно двух нотариусов из города, пока меня еще резать не начали. И позаботься о моих внуках. Они и тебе не чужие. Обещай.

   Я держал в ладонях руку герцога, и из моих глаз непроизвольно катились слезы.

   – Обещаю, – выдавил из себя шепотом, прямо глядя в его глаза.

   Поить себя спиртовой настойкой опия герцог запретил. Терпел. Желал быть в ясном сознании.

   Пригнанные на пределе лошадиных сил из города нотариусы – на шестерке мощных рысаков, запряженных в императорскую карету цугом, – в состоянии пребывали ошарашенном, но работоспособном. Пока мои штурмовики отгоняли от герцога хирургов, они составили завещание Ремидия, «пребывающего с ясной головой и в твердой памяти», согласно которому Рецкую марку ему наследовал старший внук, а младший получал автономию в графстве Риест под протекторатом старшего брата. Титулы герцога и маркграфа оставались за старшим. Я сам в случае смерти Ремидия становился регентом герцогства с правами электора до совершеннолетия юного герцога. Прописаны были и ограничения власти регента, налагаемые Палатой баронов в исключительных случаях, а также сама процедура принятия таких ограничений, весьма запутанная и требующая квалифицированного большинства при голосовании.

   Окончив диктовку, Ремидий откинулся на свернутый в валик плащ, заменивший ему подушку. Лоб его покрылся испариной. Но предавался он законной своей слабости недолго.

   Завещание, заверенное двумя столичными нотариусами, я получил на руки, а копии они оставляли на хранение у себя. Перестраховщик Ремидий. Но ему лучше знать местные реалии.

   Хотел он на меня по доброте душевной еще графский титул навесить, но я категорически отказался. Графы в Реции только его внуки, и больше никто. Герцог со мной согласился.

   – Теперь можете давать ваш опий, – заявил Ремидий с чувством выполненного долга. – Терпеть эти боли никаких сил уже нет.

   И ведь даже не застонал ни разу, только рычал иногда. Железный старик.

   В хирургическую палатку я за герцогом не пошел. Не смогу видеть, как ему отрезают ноги. Я спокойно отношусь к виду крови, но тут… Тут личное. Полюбил я этого старика.

   Император, полусидя у развалин на раскладной походной кровати, приставленной к каким-то ящикам, уже отдавал несколько сумбурные приказания. Рядом с ним крутился генерал Молас. Он по ходу пьесы вносил необходимые коррективы в монаршую волю. На что Бисер только кивал в подтверждение. Все крутилось и вертелось, внося в хаос первых часов некую упорядоченность. Мне вроде как делать стало уже нечего.

   Оставшиеся в живых дворцовые лакеи выносили лишний скарб из домика императорского лесничего и готовили его под временную резиденцию Бисера, теперь уже не младшего, а единственного. Император категорически отказался ехать в столицу. Может, он и прав в этом…

   Птенцы гнезда Моласа оккупировали кордегардию, в которой находился сохранившийся городской телефон. Оборванные взрывом воздушные провода инженерный унтер из гвардейского городка как раз заканчивал менять.

   Когда у Моласа выдалась свободная минутка, я оттащил его в сторонку.

   – Где ваши волкодавы? – наехал я на второго квартирмейстера генерального штаба. – Профукали все! Бойцы невидимого фронта.

   Последнюю фразу я сказал зло и с некоторым презрением к его службе.

   – Там, где и должны быть, – ответил мне генерал спокойно, но скрывая раздражение. – Работают…

   – Тогда почему замок взорвался? – не слезал я с него.

   – Судя по всему, взрывчатку заложили давно, – рассуждал генерал. – В замурованном помещении подвала. Похоже, я тогда еще на Восточном фронте был. Готовились взрывать, скорее всего, еще покойного Отония, а Бисер уже так, случайно подвернулся не в то время и не в том месте.

   – А Отония просто-напросто отравили, – выдал я ехидное утверждение. – По-простому. Грибков намедни поел, и все…

   – Нет, Савва. У Отония был рак, – сказал генерал и закурил папиросу. – Неизлечимый.

   – Почему об этом не знали?

   Молас разогнал от своего лица табачный дым и заявил наставительно:

   – Здоровье императора есть страшная государственная тайна. Тем более в войну. И особенная тайна то, что в последние месяцы дикие боли ему купировали сильными наркотиками. Железный был человек.

   У меня перед глазами пронеслась сцена, когда император, рассекая на аэроплане небо, с радостным смехом стрелял из автомата по воронам. Явно он был тогда под крутой химией. Просто мне в тот момент это и в голову не пришло. И вообще некоторые странности поведения покойного императора прояснились в моем понимании.

   – Отоний все поставил на свою реформу имперского гражданства как связующей нити всех земель империи. И связанной с ней гражданской службы. Скрепы всех имперских племен и народов. Соединение крови и почвы. Он не мог бросить все на полпути. – Молас прикурил папиросу от папиросы. – Иначе бы реформы забуксовали. А там и вообще аристократы свели бы их на нет.

   – Понятно, – вдохнул я с силой ноздрями. – Кого прикажете бить первым?

   – Все-то ты, Савва, схватываешь на лету. Но торопишься. Надо дождаться их прямого выступления. Иначе нас не поймут. И узурпаторами окажемся уже мы. Даже с законным императором во главе. Твои-то все здесь?

   – Все, кроме охраны эшелонов, – доложил я.

   – Добро. Мои тоже уже все на местах. Ждут сигнала. Повяжи своим на бицепс белую ленточку. Для опознания. Хоть из бинта сделай. Охраняй императора до прихода ольмюцкой гвардии и жди моего приказа. Давить заговор Бисер назначил меня.

   – Мосты, вокзалы, почта, телеграф, телефон, банки и казначейство? – спросил я с ехидной усмешкой.

   – Порой мне кажется, что ты прирожденный революционер, Савва, – генерал сплюнул тягучей коричневой табачной слюной и неожиданно заявил: – Хорошо тебе. Ты не куришь. И да, эти объекты берут мои ребята. На твоих, – Молас усмехнулся, – уже по традиции контрразведка и… гвардия. Та, что пойдет за Тортфортами. У них здесь немало сторонников. Да и клан их не самый малочисленный в империи.

   – Манифест уже написан? – спросил я главного разведчика империи.

   – Какой манифест? – не понял генерал.

   – О счастливом избавлении монарха от гибели, уготованной ему предателями Отечества, продавшихся островитянам. – И я показал ему кусок зачищенного провода.

   – Угу… – Молас упал взглядом внутрь себя. – А как мы его доведем до народа? Мы тут пока почти что в изоляции.

   – У нас в активе, как я понял, минимум два дирижабля. Эх, говорил я герцогу взять с собой аэропланы. А он мне – «не ко времени».

   – Плотто – раз. А еще кто? – пропустил мои рассуждения о самолетах Молас.

   – Бывший принц, а ныне трудящийся империи на ниве воздушных перевозок, – усмехнулся я. – Зря, что ли, ему Солдатский крест вчера вручали сразу после выборов императора?

   – Ты так думаешь? А не сам ли он стоит за заговором? – Генерал продемонстрировал мне изыск профессиональной деформации.

   – Экселенц, хотел бы Тон быть императором, он просто выдвинул бы свою кандидатуру на голосование, не строя сложных уборных. А он ее, наоборот, снял. Где тут ближайшая большая типография?

   – В Тортусе.

   – Тем лучше, – улыбнулся я, удивившись, что в столице нет такого важного предприятия. – Вряд ли граф подумает, что мы будем резвиться на его заднем дворе. А на обратном пути надо листовки с манифестом разбрасывать над всеми станциями железной дороги и городами. Сейчас самое страшное – это информационный вакуум. Тортфорт свое слово уже сказал, а другого никто и не слышал. К примеру, о том, что император жив. И от присяги, которую чиновники давали ему сегодня утром по всей стране, их никто не освобождал.

   – Ты прав, Савва. Не все делается специальными силовыми операциями. Действуй. – И Молас отправился разгонять верхами свою немногочисленную свиту.

   А я остался исполнять свою же инициативу. Как всегда в армии. С одним офицером отдела второго квартирмейстера генштаба, оставленным мне Моласом, сочинили краткий манифест о возблагодарении ушедших богов, даровавших императору жизнь там, где обычно не выживают. Текст – дело десятое. Главное в такой бумаге подпись и начало: «Мы, законно избранный курией имперских электоров срединный император Бисер, первый этого имени, в тяжкую для страны годину…»

   Ну и выделили в тексте особые полномочия, дарованные императором мне, Аршфорту и Моласу на время ликвидации гвардейского мятежа.

   Оставили даже графу Тортфорту лазейку приползти с повинной к подножию трона, мол, нельзя было на фоне таких слухов оставлять империю без управления, он же, как услышал благую весть, поспешил выразить свои верноподданнические чувства… Между строк манифеста такое его поведение напрашивалось. Хотя тем же манифестом в другом абзаце снимали его со всех государственных постов.

   Переписали набело, подписали манифест у мало что соображающего от контузии и лекарств императора и отослали этого офицера к Плотто на аэродром. И не с приказом даже, а с именным императорским рескриптом.

   К месту нашей новой дислокации вокруг императора стали подтягиваться отогузские гвардейские драгуны с фронтовым опытом цугуцульских перевалов и огемские королевские гренадеры, необстрелянные, но прошедшие выучку по программе штурмовиков на полигоне у Многана. С ними я почувствовал себя уверенней. Свои силы лучше всего собирать в единый кулак, раз уж я по факту стал тут главнокомандующим контрреволюции. Генералом Галифе, блин…

   К тому же королевские гренадеры кроме винтовок Шпрока имели на вооружении складные пистолеты-пулеметы Гоча в деревянной кобуре. Они же пригнали с собой из инженерного городка, где квартировали рядом с нами, обоз с продовольствием, полевыми кухнями и запасом патронов. А у отогузов оказалось даже по одному ручному пулемету на отделение. Когда только успели закупить их у Гоча?

   Готовились электоры заранее ко всякому… Выборы, они такие… Один я не в курса́х высокой дворцовой политики. Я-то своих штурмовиков вооружил по максимуму только из своей кулацкой сущности – шоб було, с оглядкой на русский авось. Хороший был такой славянский божок – Авось полезный, удачу приманивает. Только вот люди часто его с братом путают, который Небось.

   Городок вокруг бывшего охотничьего замка (грешно назвать такие капитальные и вычурные здания деревней) стал реально напоминать военный лагерь инсургентов. Мне даже стало жалко красивого «дикого» парка, в который поколениями ландшафтных дизайнеров было вложено немало труда. Вытопчут все солдаты, как слонопотамы. Иначе они не умеют.

   Обошел предполагаемые позиции нашей обороны и понял, что выученики Вахрумки на занятиях мух не ловили. Размечают все по науке. Под их руководством императорские дворцовые гренадеры, мягко нами разоруженные (только патроны отобрали у них на всякий случай), копали окопы и сооружали ДЗОТы на столичном направлении, используя в полевой фортификации конструкции разрушенного дворца. Это хорошо, а то расклад чисто по количеству бойцов пока не в нашу пользу. Совсем не в нашу… А первая наша задача, самая главная – сохранить императору жизнь, а не столицу штурмовать.

   Весь расчет только на то, что у императорских гвардейцев – сторонников Тортфорта артиллерии негусто: всего две конные батареи в императорской гвардии. Шестнадцать полевых пушек трехдюймового калибра, которые всегда демонстрировали на парадах. Но у меня и этого нет – всего три ствола и к ним по сорок снарядов в боеукладке. Отрядил, конечно, обоз на станцию к нашим эшелонам круговой дорогой, но когда они обратно будут? Зато у меня пулеметов намного больше.

   Больше всего меня беспокоило отсутствие каких-либо сведений от фельдмаршала.

   Ну вот, первые ласточки появились в колонне на столичной дороге. Хорошо маршируют. Гвардия!

   – Тревога!

   – Занятие позиций согласно диспозиции пулеметного огневого мешка!

   – Бегом!

   Бронетехнику в два кулака. Ударный – «артштурм» и четыре пулеметных танка. Поддерживающий – «элика», «коломбина» и БРЭМ.

   Эскадрон отогузских драгун в засаду – на фланговый обход и добивание бегущего противника. Не факт, что такое нам удастся, но ободрить личный состав никогда не мешает.

   Эх, сейчас бы всю бывшую мою «железную» бригаду сюда целиком. Раскатал бы всех в тонкий блин и порвал бы, как Тузик грелку.

   Но тревога оказалась ложной. Пришла сводная представительская рота оногурского гвардейского саперного батальона. Того самого батальона, который мне мосты строил перед наступлением на фронте. За боевые заслуги саперы оногурским королем были причислены к его гвардии. Впечатлился король. Больше всего тем, что по моему представлению около ста человек (их работа трое суток в ледяной воде была приравнена мною к подвигу в бою) награждены Солдатскими крестами. Такое саперами, не избалованными почестями и наградами, не забывается.

   Командовал ею знакомый мне по фронту батальонный инженер, теперь уже комбат. Он мне и тогда показался толковым человеком. Вот и сейчас он мне вываливал свои резоны.

   – Как бы то ни было, ваша милость, – все же успел приучить их барон Тортфорт к феодальному снобизму вопреки уставу, – но мы решили, что будем с нашим королем. Живым или мертвым. Забальзамируем его тело и отвезем домой. А Тортфорты нами командовать больше не будут. Хватит.

   М-да… не повезло мятежникам, что этими саперами на фронте командовал не лучший представитель клана Тортфортов.

   – Император чудом выжил и нуждается в вашей защите. Ваш король мертв, как и остальные электоры. Вы с нами? – спросил я с надеждой, а то могут и нейтральными остаться.

   – Это надолго? – переспросил инженер.

   Я только развел руками.

   – Мы остаемся, если только нами будете командовать лично вы, командор. Мы вас видели в бою.

   Я облегченно выпустил из легких воздух. Фронтовое братство не пустой звук, как оказывается.

   – Тогда прошу вас, инженер-майор, построить всех у домика лесничего для принятия торжественной присяги императору.

   Похоже, граф Тортфорт остался без инженерного обеспечения совсем.


   Смеркалось. Небо нахмурилось. Воздух ощутимо потеплел и с неба повалил мягкий пушистый снег, засыпая аккуратные штабеля кирпича и камня, убранные солдатами с развалин дворца. И сами развалины. И крыши оставшихся целыми домов, в которых, стуча молотками, обыватели спешно вставляли новые рамы и стекла.

   Откуда-то повыползали жены и слуги дворцовых служителей и разбирали с садовых дорожек своих покойников по домам. Обмывать и обряжать к утренним похоронам. Им не препятствовали.

   Электоров и их свитских, а также императорских придворных, которых настигла в охотничьем дворце смерть, перенесли в большой охотничий ледник, предназначенный для трофеев императорских охот в этом заказнике.

   Для погибших дворцовых гренадеров при свете факелов невесть откуда взявшиеся плотники во дворе строгали простые гробы. Не до понтов сейчас.

   На парковых лужайках рядами выросли большие взводные палатки – импровизированные казармы. И даже дощатые сортиры, как то и положено по уставу, саперы выстроили не ближе двадцати пяти метров от крайней «казармы».

   Жалко парк. Сколько денег и труда придется снова вбухать, чтобы его восстановить в первозданной красоте. Когда обрезки бревен и досок, стружка и прочий древесный мусор с взорванного дворца кончатся, солдаты начнут деревья на дрова валить. И плевать им, что деревья здесь высажены редкие для этой географической полосы – служивым тепла в палатке хочется. Зима на дворе.

   Драгун я давно разослал по округе ближними и дальними патрулями, как только оногурские саперы приняли присягу новому императору. За ними присягали столичные дворцовые гренадеры, гвардейские инженеры и прочие части, не относящиеся к Ольмюцу. Каждые под двумя знаменами – империи и своего королевства – герцогства.

   С момента взрыва прошло вряд ли больше пяти часов, а казалось, что вечность. По крайней мере, неделя.

   – Ваше императорское и королевское величество, – обратился я к Бисеру, который после ухода гвардейцев с площади так и сидел в кресле на высоком крыльце дома лесничего, осыпаемый снегом. – Осмелюсь указать, что вам лучше зайти в помещение. Не дай ушедшие боги, вы еще ко всему и зазябните.

   Бисер у нас теперь не только император под номером один, но одновременно и ольмюцкий король под номером девятнадцать.

   – Савва, хоть ты меня не подкалывай, – капризно скривил губы монарх и тут же сменил тему: – Где Аршфорт?

   – Неизвестно, ваше императорское и королевское величество, – развел я руками. – Не имею от него никаких сведений.

   Император закусил губу от досады, но раздражение свое на фельдмаршала вылил в другой форме.

   – Достал ты меня, Савва. Повелеваю тебе впредь всегда и везде обращаться ко мне только кратким словом «государь». Привилегия у тебя теперь такая. Ясно?

   – Так точно, государь. Ясно, – улыбнулся я. Хорошая привилегия. Значимая. А главное, удобная.

   – Уже лучше, – криво улыбнулся монарх и тут же встревоженно спросил: – Где Молас?

   – Еще в отлучке, государь. По своим делам где-то бегает.

   – Что с Ремидием?

   – Ему отрезали ноги по колени. Теперь он спит под опием. В вашей временной резиденции на втором этаже.

   – А что у нас хорошего?

   – Государь, пройдемте в дом, к камину. Там я все вам расскажу. Главное, что сегодня, похоже, атаковать нас никто не собирается.

   – Да… – вымученно улыбнулся император. – Гвардия ночью не воюет. По уставу не положено. – И внезапно перешел на шепот, воровато оглядываясь: – Савва, мне эти гадские врачи выпить не дают. Ты мне достань немного коньяку. Неужели в подвалах дворца ни одной целой бутылки не осталось?


   Императорский лесничий встретил меня в холле своего дома, руководя гренадерами, которые таскали охапки заранее наколотых сухих березовых дров. Старые поставки, наверное. Окрест охотничьего дворца я берез не видел.

   – Ваша милость, – поклонился мне придворный, – я взял на себя смелость озаботиться теплом для царственных пациентов в этом госпитале, в который превратили мой дом.

   Таки да – действительно госпиталь. На первом этаже комнаты врачей, малая операционная, аптека, кухня. Сестры милосердия и сиделки, приходящие из семей дворцовых служителей, которые тут служат поколениями. И хотя они не считаются придворными чинами императора, но все давно потомственные дворяне, несмотря на физический труд, которым занимаются. На втором этаже комнаты привилегированных пациентов – императора и рецкого герцога. Охрана и посыльные скороходы из огемских гвардейцев. Чуланчик без окна, который я себе определил как спальное место и в котором уже засунул под топчан на всякий случай ручной пулемет, тоже на втором этаже. Дверь в чулан в пределах видимости охраны императора и герцога.

   Никакого недовольства моей наглой экспроприацией его жилья под нужды монарха императорский лесничий не выказывал. Наоборот, казался гордым этим обстоятельством.

   – Вы сами-то как устроились? – проявил я вежливость, хотя, откровенно, мне это было по барабану.

   – В оружейном флигеле, где хранится охотничье оружие для гостей императорской охоты. На тот случай, если те приезжали без своего. Моей семье там удобно. А что тесно, то это же не навсегда, – улыбнулся он.

   Лет ему было за шесть десятков. Седой совсем. Лицо морщинистое. Но двигался легко и упруго.

   – На кого тут обычно охотились? – спросил я, чтобы что-то сказать. Мои мысли были заняты совсем другим.

   – На благородного оленя, косуль, лосей и зайцев, ваша милость. По осени – на фазанов. Зимой – на лису. И на волка, хотя он и стал редкостью в последние годы здесь. Для охоты на кабана есть другой заказник, у реки. Это отсюда на юг. Только вот разогнали сейчас взрывами да солдатами всю живность. Да и побили много. Дорвались гвардейцы до запретного – на кострах сейчас косуль жарят. Придется мне года два зверей заново приваживать до былого поголовья.

   И опять никакого недовольства в голосе. Только понимание ситуации. И еще горечь.

   – Почти ручные были косули…

   – Сколько у вас егерей в охотничьем хозяйстве? – поменял я тему. Не до косуль сейчас, когда император в опасности.

   – Два десятка, ваша милость, – ответил он, долго не раздумывая.

   – Вооружены?

   – А как же, ваша милость. Они же императорские ловчие егеря. И стреляют все очень метко.

   – Вы мне их одолжите на несколько дней? Как проводников. Они же вокруг все тропки знают.

   – Как прикажете, ваша милость, – поклонился он.

   – Лыжи есть?

   – А как же, ваша милость. На любой вкус. И беговые, и охотничьи. Десятка три найдется. А если еще по домам собрать…

   – Хорошо. Я доволен вами. Присылайте егерей ко мне сюда. В холл. Я поставлю им задачу на службе императора. Присягу они приняли?

   – Сразу после гвардейцев, ваша милость, одновременно со всеми служителями. Мы все верные слуги императора.

   Императорский лесничий еще раз поклонился мне и вышел на двор.

   Ну и где черти носят Моласа, пока мы тут сидим слепые и глухие?

   Как написал один придворный поэт, «измена никогда удачей не кончается, тогда она иначе называется». У мятежников с каждым часом утекает возможность удержать власть. Это в теории из совсем даже не этого мира. Но пока в стране никто не знает, что император жив, Тортфорт может резвиться как хочет. У нас тоже с каждым часом положение не улучшается. Завтра нас придут убивать. Однозначно. Живой император инсургентам не нужен. А мы все определены на заклание за компанию с ним. Вплоть до того, что раскатают весь этот пряничный городок полевой артиллерией. Надо, кстати, осмотреть подвал в доме на предмет бомбоубежища.

   Где этот Аршфорт, черт возьми? И где наши верные войска? Так ведь и на измену сесть недолго. Нервы все и так на вздёрге. Я тут кто такой, чтобы решать судьбы империи? У меня даже придворного звания никакого при императоре нет, чтобы меня тут слушались.

   Мне бы своего герцога домой отправить. В безопасность. В покой.

   В холл спустился пожилой огемский писарь, который постоянно дежурил на втором этаже около палаты императора.

   – Ваша милость, император приказал это передать вам, – и протянул мне кожаный тубус. – Сейчас он спит, – поспешил предупредить меня писарь, так как я уже дернулся к лестнице.

   Внутри тубуса находилось несколько бумаг.

   Красиво написанный на пергаменте императорский рескрипт, назначающий барона Савву Бадонверта императорским флигель-адъютантом и офицером для особых поручений при монархе империи. Наконец-то хоть какая-то определенность со статусом моей тушки.

   Второй рескрипт наделял меня правами чрезвычайного императорского комиссара, аналогичными тем, которые я имел на Восточном фронте в Ольмюцком королевстве. В том числе и правом внесудебной расправы над изменниками отечества и пособниками врага. В отсутствие фельдмаршала Аршфорта я обладал всей полнотой военной власти над императорской гвардией, любыми армейскими частями, а также гражданскими чиновниками в столичном округе Цебс.

   И сам указ о создании Чрезвычайной императорской комиссии, которой временно передается вся полнота власти в стране, пока император лечит свои раны, полученные при подлом покушении на его жизнь. Комиссарами назначены: я, Молас и Аршфорт. Все подписи и печати на месте.

   Опять я в ЧК. Принц – простите, император в своем репертуаре. Всегда использует доказавшие свою работоспособность политические технологии до конца. Даже мои пожелания учтены, в генералы меня не пожаловали. Лишнее это.

   Когда мы с императором пили сегодня тишком от врачей коньяк, я во второй раз отказался от генеральского чина, мотивировав это тем, что сами же Бисеры меня активно загоняли в Рецию из-за зависти придворной камарильи. Так что я там уже прижился и не хочу покидать герцогскую гвардию. Да и авиационный завод у меня в Калуге остался без присмотра. Не считая других предприятий, в том числе и Тракторный завод, который делает его так горячо любимые танки. Бисер Первый, Срединный император, он же ольмюцкий король Бисер Девятнадцатый моим доводам внял.

   Ну вот я и главнокомандующий… черный полковник, мля, криво усмехнулся я своему отражению в большом зеркале в холле «избушки лесника». Взялся за гуж…

   «И как же мне быть на такой должности да без мудрых советов покойного Онкена?» – грустно подумалось. Генерал-адъютант ольмюцкого короля Бисера Восемнадцатого старина Онкен лежал в большом леднике изломанным хладным трупом рядом со своим не менее хладным сюзереном. Верность до гроба.

   В холл вслед за лесничим, хлопая тяжелой входной дверью, стали заходить штатные егеря охотничьего замка.

   – Двенадцать человек, ваша милость, – доложил мне императорский лесничий. – Восемь егерей завтра с утра хоронят родных, погибших при взрыве, и я взял на себя смелость сегодня не трогать их.

2

   О том, что будет дальше, я вообще не думал. Сейчас главное – жизнь и здоровье императора с рецким герцогом. Все остальное потом. Будет день – будет пища. Похоже, в этом я уподоблялся местным мятежникам. Те, как украинские майданутые, уперто били в одну точку: «Убрать Януковича, а там видно будет».

   Олеся, как помню, смотря этот майдан в прямом эфире, только за голову хваталась: «Савва, они что там, все под наркотой? Столько времени можно так скакать и дурь орать?» Олеся, Олеся… Красивая веселая хохлушечка. Так и не угостил я тебя грибным супчиком… Теперь уже никогда не угощу. Жена, сын, ясырка, ее дети… Семья у меня. Да и сам я в другом мире. И грибы больше не собираю. Совсем.

   Что это я вдруг про Олесю вспомнил и сладкое лоно ее? Да, как всегда, в минуты боевого ожидания мне мучительно хотелось бабу, сбросить напряжение, а жена была далеко, в Реции. Альта тоже. А изменять им мне не хотелось. Вот и блазнится бывшая любовница из другого мира.

   Поднялся с топчана. Огляделся при свете слабенького ночника. У противоположной стенки на двух составленных банкетках спал мой денщик Ягр, раскинув длинные конечности и сладко причмокивая во сне. Солдат спит – служба идет. Завидую.

   На выходе из особняка облепленный снегом часовой из рецких штурмовиков, направив на меня автомат, потребовал:

   – Стой! Двенадцать, – негромко окликнул он меня. – Что отзыв?

   – Два, – сообщил я в ответ.

   На сегодня пароль был четырнадцать.

   – Проходите, командир.

   Бдят. Это хорошо.

   Пошел, скрипя свежим снегом под сапогами – Ягр привез со станции из нашего эшелона мой багаж с последним обозом (еле-еле они ушли из-под носа мятежных гвардейцев, занимавших станцию, прямо у них на глазах), и я сразу же снял парадную летную форму с ее холодной тонкой шинелью и переоделся в танкистскую, полевую. Она удобнее, да и теплее по большому счету.

   За время недолгого командования «железной» бригадой я успел сделать некоторые поправки в зимнюю полевую форму на основании боевого опыта и даже утвердить их у герцога. Все бронемастера при технике ходили в комбинезонах из чертовой кожи, надетых на ватники и ватные штаны. На головах утепленные шлемы с ребристыми амортизаторами. Так что знаки различия я перенес с плеч на петлицы воротника в виде миниатюрных погончиков полевого фасона из серебряного сутажа и золотых звездочек. Только не семилучевых, а ромбических. Это левая петлица. А правая – черная с белой окантовкой и на ней эмблема нового рода войск – скрещенные серебряные пушки, наложенные на золотую шестеренку. В нижнем углу пушечного солтира миниатюрный серебряный череп без нижней челюсти на скрещенных костях. Традиции надо блюсти. У бронепоездов череп и у самоходок череп, только у них черный, а у нас ясный.

   В здании кордегардии было не так жарко натоплено, как в «избушке лесника», где квартировали император с герцогом.

   Назвав часовому пароль, я прошел в комнату оперативного отдела ведомства Моласа. По ночному времени помещение было пустым. Единственный офицер, моложавый майор с короткой черной шевелюрой и седыми висками, поднял на меня уставшие глаза.

   – Господин полковник?

   – Капитан-командор, если уж совсем быть точным, – поправил его я. – Доложите обстановку.

   – Простите, но я вынужден потребовать у вас показать нам ваш допуск.

   Я снял с плеча планшетку и развернул ее. Под целлулоидом лежал указ о создании имперской ЧК и рескрипт о назначении меня императорским комиссаром.

   – Этого достаточно?

   – Что это? Как в прошлом году в Будвице? – округлил он глаза удивленно.

   – Были в Будвице, когда там резвился Кровавый Кобчик? – усмехнулся я. – Именно так, только теперь в масштабе всей империи. Так вы помните, как было в Будвице?

   – Такое не забудешь, ваша милость. – Майор встал из-за стола. – Чай? Кофе?

   – Так что Молас? – спросил я его, убирая планшет. – Напитков не надо.

   – Действует по собственному плану, господин командор.

   – Когда он собирается прибыть сюда?

   – Как только освободится, ваша милость. Восемьдесят процентов успеха в тщательной подготовке операции. Особенно в ее обеспечении.

   – У нас здесь доступ на телеграф есть?

   – Есть телефонная связь с железнодорожным телеграфом. Только что-либо передавать по этому каналу пока преждевременно, ваша милость. Телеграф в городе пока под контролем людей графа Тортфорта.

   – Известно, где Аршфорт?

   – Три часа назад передали, что фельдмаршал ведет бой с императорской гвардией за узловую станцию в городе Аудорфе в тридцати километрах от столицы. Но связь с ней оборвалась. Если он эту станцию возьмет, то тем самым отрежет Химери от всего мира. В первую очередь от телеграфа. Вот посмотрите, – пригласил он меня к карте на стене и отодвинул с нее легкую шторку. – Отводная ветка к столице от меридиональной железной дороги пока в руках мятежников. Как и обе станции в самом Химери – и пассажирская, и товарная. А главное, шоссе легко оседлать, складки местности позволяют как на востоке, так и на западе. Есть, конечно, проселки. Но любой выход сил мятежников из города под наблюдением.

   – Что войска мятежников? Есть о них сведения?

   – Ночь они провели в казармах. В местах постоянной дислокации. Сейчас у них… – майор посмотрел на серебряные часы, которые вынул из нагрудного кармана, и кивнул сам себе, – побудка. Потом построение на плацу после завтрака. Там и будут приказы зачитывать на день, как заведено.

   – Как мы узнаем об их выступлении? А главное, о направлении этого выступления? И какими частями?

   – Нас предупредят, господин командор, а мы вас предупредим.

   – Меня особо интересует их артиллерия.

   – Задание понял, ваша милость.

   – У вас, смотрю, два аппарата, – показал я на телефоны, стоявшие на отдельном столике у стены. – Здесь две линии?

   – Именно так, ваша милость. Одна линия на городскую станцию. Всем известная. Вторая тайная, только в отдел второго квартирмейстера генштаба. Мы ее ночью подключили, но пока с той стороны еще не вышли на связь.

   – А когда успели вторую телефонную линию проложить?

   – Еще при императоре Отонии, господин командор. В прошлом году. Всего-то лишний провод на столбах. Исключительно из оперативных соображений постоянной связи с императором на войне, а оно вон как обернулось.

   Майор немного помялся.

   – Господин командор, вы как императорский ближник имеете влияние на придворных… – просительно начал он.

   И опять замялся.

   – Говори короче, майор. Что нужно?

   – Соколятник, – выпалил он.

   – Что такое соколятник? – не понял я.

   – Императорский соколятник – это здание, где содержатся ловчие птицы, обученные бить других птиц на лету, и обслуживающие их ловчие. С рассветом мятежники, когда убедятся, что телеграфной связи нет, начнут выпускать почтовых голубей. Соколы могут их сшибить с неба, и мы узнаем, кому пишут мятежники и какие отдают им приказы. Соколятник расположен здесь же, триста метров на север.

   – Умно́, майор, – понял я его задумку. Разведки лишней не бывает. – А где этот… сокольничий императорский или как там его зовут? Начальник их.

   – Убит при взрыве. Пошел докладывать дворецкому, что у него для охоты электоров с ловчими птицами все готово, и… – Майор поднял голову и закатил глаза под брови. – А без его приказа эти ловчие даже задницу от лавки не оторвут. Мы, генштаб, для них не указ. Даже императорский лесничий им не указ. Прямо какое-то государство в государстве.

   Я подумал секунд тридцать, ища выход из создавшейся ситуации, потом сказал:

   – Тогда, майор, вот что… пиши приказ номер один по Чрезвычайной императорской комиссии о призыве на временную воинскую службу в связи с чрезвычайным положением в империи… Весь штат императорских сокольничих до особого распоряжения преобразуется в специальный отряд при отделе второго квартирмейстера генерального штаба генерала Моласа с непосредственным подчинением этого отряда майору… э-э…

   – Сувалки, господин командор, – напомнил мне майор. – Моя фамилия Сувалки.

   – Майору Сувалки, – повторил я. – Так вас устроит?

   Тот с готовностью кивнул, улыбаясь крепкими зубами.

   – Пиши дальше, – продолжил я диктовку. – Впредь до отмены в империи чрезвычайного положения. Ответственность за материальную часть императорского соколятника возложить на самих ловчих. Основание: указ императора Бисера Первого от первого февраля сего года о создании Чрезвычайной комиссии. Написал? Давай подпишу и поставлю печать.


   Снег все валил и валил. Пушистый такой, крупный, мягкий. В мреянии желтоватого света раскачивающегося со скрипом масляного фонаря снежинки косо падали, как по ровным ниточкам скользили. Красиво. Балует нас природа напоследок своей щедрой прелестью. Окрестные деревья, одевшие ветви снегом, стали похожи на сказочные существа, в которых даже при небольшом воображении можно находить различные фигуры, как в облаках. А уж в неверном свете раскачивающейся под крышей крыльца лампы и подавно.

   Пора встречать посыльных от высланных к самому городу лыжных разъездов, и я выбрался на воздух от канцелярского стола майора Сувалки. Дельный оказался офицер. Впрочем, иных Молас к себе на службу не берет.

   Перед самым рассветом появились первые перебежчики из столицы. Все конные. В одиночку и малыми группами. Гвардейские офицеры, вопреки официальной пропаганде узурпатора умудрившиеся узнать, что император жив, и решившие остаться верными присяге, которую давали, вступая в имперские вооруженные силы. Все как один из древних семей коренной империи. Как правило, это были ротные и эскадронные субалтерны. Из чинов повыше всего один подполковник и два майора. И ни одного артиллериста, что характерно. Всех их разоружили и поодиночке допрашивали в кордегардии спешно разбуженные люди Моласа.

   Освободившиеся от этой обязательной процедуры аристократы ждали у крыльца, перетаптываясь под снегом, когда Бисер повелеть соизволит принять у них присягу себе лично, а не империи вообще. Столичная гвардейская аристократия на поверку оказалась не такой уж и монолитной. Или чересчур ревнивой к возвышению клана Тортфортов.

   – Что ж вы, господа хорошие, солдатиков-то своих бросили на произвол судьбы? – упрекнул я их, выходя из временной резиденции имперской разведки. – Ждите. Императора вчера контузило взрывом, так что никто специально для вас его будить не станет. Все ждут, пока его императорское и королевское величество само выспится. Врачи так велели. И вы ждите. Сколько вас? – оглядел я это понурое воинство, считая по головам. – Тридцать семь всего? Негусто. Неужто вся остальная императорская гвардия состоит только из предателей?

   – Думаю, еще подтянутся к рассвету, господин полковник. Не просветите, какова будет наша дальнейшая судьба? – спросил меня один из гвардейских майоров, разглядев мою петлицу.

   – Капитан-командор воздушного флота барон Бадонверт, к вашим услугам, – представился я. – В настоящий момент чрезвычайный императорский комиссар. С вами, господа, все просто. Так как вы бросили подчиненных вам солдат в руках мятежников, то из вас будет сформирована штрафная офицерская рота, чтобы вы смогли вернуть себе честь, пролив свою кровь на передовой в боях с инсургентами.

   Эта идея осенила меня внезапно. И я понял, что есть в ней рациональное зерно. Вопреки моему ожиданию лица офицеров посветлели. Они, казалось, остались довольны моим приговором. Теперь надо было только уговорить на это Бисера.

   Но как бы мне ни были интересны эти перцы, потому что против нас сейчас выступают такие же, пришлось их бросить и поспешить на окраину городка, где наметилась странная движуха.

   По полю, взрывая пышные бразды пушистого снега, раздвигая предрассветную хмарь узкими лучами карбидных фар, ревя мотором и треща пропеллером, довольно быстро ехали самые натуральные аэросани белого цвета с закрытой остекленной гондолой. Картинка… – прямо скажу: как из советского кино «Семеро смелых». Быть такого не может?! Звук двигателя внутреннего сгорания мне ни с чем не попутать.

   У блокпоста аэросани остановились, захлопав пропеллером на холостом ходу, и из них вылез Молас и еще два офицера с ним в лейтенантских рангах.

   Генералу очень понравилось мое выражение лица, разглядывающего это чудо техники.

   – Что, Кобчик, думал, что только один ты можешь создавать технические шедевры? В Будвице, как ты, наверное, заметил, хороших инженеров всегда хватало, – похлопал Молас меня по плечу, сбивая с него налипший снег.

   – Я не об этом, экселенц. Я о двигателе внутреннего сгорания, который на этих аэросанях стоит. Откуда он?

   – Из республики, – ехидно ухмыльнулся Молас. – С завода. По частному заказу в Сканию. А оттуда его доставил в Щеттинпорт твой крестник – контрабандист. Помнишь еще такого?

   – А… – начал я фразу о том, что вроде бы как такой движок обещали мне. Первому.

   – А у вас в Реции ни реки не замерзают, ни снега нормального нет для такого транспорта, – довольным голосом произнес главный разведчик империи.

   – На чем он работает? – Ох как мне стало любопытно, несмотря на то что совсем не ко времени сейчас новой техникой заниматься.

   – На газолине, – ответил генерал и сам в свою очередь начал расспрашивать, перехватив инициативу: – Перебежчики есть?


   Утренняя поверка показала, что в расположении верных императору частей дезертиров не обнаружено. Очень отрадный факт.

   Указом императора создали штрафную гвардейскую роту для перебежчиков от инсургентов к нам в количестве шестидесяти двух офицеров. Все они временно стали фельд-юнкерами, без разницы, какой чин носили до того. Альтернативой «смытию позора кровью» была служба в штрафниках до окончания чрезвычайного положения. Я уже прикинул, что коли придется, то расстрельные команды буду формировать именно из этих офицеров – графов, баронов и фрейгеров. Нечего мне своих горцев постоянно подставлять под молотки.

   Винтовки им после присяги раздали разнокалиберные, старые, однозарядные. Какие были в наличии. Некоторым и того не досталось – вооружали охотничьими винтовками из запасов лесничего. Сами-то офицерики только с сабелькой и револьвером из столицы приперлись. Никакой практичности у этой аристократии. Коней их поставили в конюшни временно под надобности посыльных. Воевать они будут пехотой, как штрафникам и положено.

   Ушли на задание ловчие соколятники с большими, укрытыми одеялами клетками на санях. Им дали малую охрану. Символическую. Так как их дело не воевать, а сведения перехватывать. А в случае опасности тикать во все лопатки.

   Подтянулись из патруля драгуны, притащившие за седлом на веревках пешую разведку от мятежной гвардии. Не совсем дурные руководители восстания. Разведкой не брезгуют.

   От лыжников пришли вестовые с докладами. Я отправил им смену и вернулся в кордегардию, бурлившую проснувшимися офицерами управления второго квартирмейстера генштаба, что хороводились вокруг Моласа.

   В помещении приглушенный гул. Телефонные звонки постоянные, со странными разговорами о том, что бабушка плохо себя чувствует в обстановке последних суток. Рыдает или не рыдает она по императору… и прочая бытовая лабуда, для стороннего уха непонятная.

   Сведения все стекались в кордегардию, где обрабатывались людьми майора Сувалки.

   Молас еще не сказал мне своего «заднего» слова. Ушел в дом лесничего, где заперся с Бисером в его «госпитальной палате», и что-то они там перетирали с глазу на глаз.

   А может, пьянствовали втихую.

   А может, и то, и другое вместе.

   Я понял, что до меня, как всегда, донесут все «в части касающейся». Не стал терять времени на ожидание и мотался по округе, латая тришкин кафтан личного состава, которого ни на что не хватало. Четверть людей задействована только в разведках разных. Еще пятая часть – на обеспечении. Десятина – на личной охране императора. Что осталось? Меньше половины. Как хочешь, так и воюй.

   Наконец Молас вызвал меня в палату Бисера.

   – Коньяк принес? – первое, что я услышал от императора, войдя в большую комнату, обставленную с претензией.

   М-да… Может, мне еще и девочек ему водить?

   Перетопчется.

   – Вот, – достал я из сухарной сумки бутылку. – Раскопали. «Старая химерская водка» четвертьвековой выдержки в бочках и разлита в бутылки пять лет назад.

   Я не стал уточнять, что это подарок лично мне от горцев как вождю. Еще обидится…

   – Савва, есть хорошие новости, – сообщил мне Молас, щеголяя новенькими погонами генерала пехоты и аксельбантом императорского генерал-адъютанта. Когда только успел перешить? – Аршфорт к шести утра захватил узловую станцию в тридцати километрах к востоку от столицы и вытеснил оттуда мятежную гвардию в чистое поле. Аудорф наш. Там центральный аппарат военного ведомства, генеральный штаб, ГАУ, штаб корпуса военных инженеров в настоящий момент присягают Бисеру. Начальником генштаба временно поставлен инженер-генерал Штур. Ты его должен помнить по Будвицу. Кроме того, на подходе к столице бронепоезд «Княгиня Милолюда», но ему до нас почти еще сутки пути чапать на всех парах. С ним эшелоны полка огемских гренадеров-ветеранов. Как знали, что пригодятся, когда их вызывали сюда еще до голосования. Бьеркфорт телеграфировал о верности законно избранному императору и лично ведет сюда своим ходом удетскую кирасирскую дивизию из своего корпуса. Генерал Вальд сажает свою «железную» бригаду в эшелоны в Калуге. С учетом войск под рукой у фельдмаршала сил задавить мятежников у нас уже хватает. Но только завтра в лучшем случае.

   – Понятно, экселенц, – усмехнулся я. – «Только бы нам ночь простоять да день продержаться». Что с манифестом? – спросил я о главном.

   Все, что я услышал, шло пока по конспирологической практике контрпереворота, а не по тактике привлечения на свою сторону широких народных масс.

   Молас опрокинул вслед за императором рюмку старки, вытер ладонью усы и ответил:

   – Манифест на удивление свободно, без препон отпечатали в Тортусе, в частной типографии, и даже погрузить весь тираж на дирижабль успели, но… погода, этот жуткий снегопад. Взлететь «кит Гурвинека» не может, его снегом основательно засыпало. Пока только фельдмаршал, получив текст манифеста телефонограммой, разогнал его по всему миру телеграфом, гриф: «всем, всем, всем…». Столицу после передачи манифеста от телеграфа отключили. То есть телеграммы мятежников принимают в Аудорфе и складируют в штабе фельдмаршала, а им извне в столицу ничего не передают.

   – Телеграф в столице только на железной дороге или есть еще линии? – уточнил я.

   – Нет. Только железнодорожный. Но мне нравится твоя идея о резервной линии телеграфа. Победим, обязательно озабочусь. Видишь ли, Савва, никто не предполагал открытого бунта гвардии, – включился в наш разговор до того молчавший монарх, отставив пустую рюмку в сторону. – Ждали изощренных интриг, а не буйного битья лбом об стену. Оттого и хватились поздно…

   – Вы их недооцениваете, государь, – озарило меня внезапно. – Что, если Тортфорт всего лишь таран и жертвенный барашек для кого-то более хитрого и в интригах изощренного?

   – Какой жертвенный барашек? Они все там что, поклонники «оставшегося бога»? – удивился император.

   – Я не знаю об их религиозной принадлежности, государь, но мне показалось по составу перебежчиков, они ожидают, что валить будут весь клан Тортфортов. А те, кто стоит за ним, сейчас просто ждут: чья возьмет? Но, может быть, я и не прав. Не настолько я серьезно разбираюсь во взаимоотношениях старых имперских родов, но чуйка такая есть. Кстати, известно что-нибудь о реакции наследников великого герцога?

   – Нет. У них там сейчас свои разбирательства на предмет того, кто займет трон электора, – пояснил Молас. – Прямого наследника нет. Точнее, есть как бы наследник, но это недееспособный молодой человек по причине крайней умственной отсталости. Считай, что род Магусфортов вчера пресекся. Будут выбирать нового великого герцога… А там только на подсчетах процентов герцогской крови у претендентов даже ушедшие боги ногу сломят.

   – Кто фаворит? – заинтересовался император, наливая генералу и себе еще по рюмке.

   Моя посудина так и осталась стоять нетронутой. Мне еще в бой идти. Да и не пью я никогда в такую рань.

   – Бывший имперский принц Тон, – усмехнулся Молас. – Он устраивает все группировки знати в центральной империи по принципу равноудаленности от главных семей, былой близости к трону и налаженных связей в столице. К тому же родовое его герцогство маленькое и не так уж сильно экономически развитое, чтобы он мог кому-то что-то диктовать. Да и он сам не хочет в электоры, так же как не хотел и в императоры. Так что как можно быстрее надо приводить к присяге западный воздухоплавательный отряд.

   – А каковы позиции Тортфортов в великом герцогстве? – спросил Бисер.

   – Никаковы, государь. Их там никто не хочет. Они успели со всеми испортить отношения за последние двадцать лет. Все их сторонники сейчас в столице. По крайней мере, так выглядит. Уже шестьдесят два офицера гвардии перебежали к нам. Я не знаю, насколько они преданы вам, государь, но это те, кто не желает воевать за Тортфортов.

   – Значит ли это, Саем, что коренная империя в столичных беспорядках участия принимать не будет? – уточнил император.

   – Процентов на семьдесят это так, государь. Большего я не могу гарантировать.

   – И то хлеб. Да не просто хлеб, а хлеб с маслом. А это уже не просто хлеб, а бутерброд, – удовлетворенно промурлыкал Бисер, радуясь каким-то своим соображениям.

   Тут в дверь постучали, и майор Сувалки в полуоткрытую щель передал Моласу заклеенный пакет и тут же утянулся обратно в холл.

   Молас разорвал конверт и нахмурился.

   – Что там? – Император проявил нетерпение.

   – Из города сообщили, что первая гвардейская пехотная бригада в составе лейб-гвардии мушкетерского и лейб-гвардии фузилерного полков при поддержке конноартиллерийской батареи выдвинулись из казарм в нашу сторону. Пока что еще по городу идут с развернутыми знаменами под барабанный бой.

   – Экселенц, информация проверенная? – спросил я.

   – Да, – ответил он. – Тремя независимыми источниками.

   – Твой выход, Кобчик, – посмотрел на меня император тоскливыми глазами бассета.

   А ведь ему страшно, вдруг подумал я. Страшнее, чем мне. Лежать тут и пассивно ждать своей участи.

   – Экселенц, теперь ваша главная задача – защитить жизни и здоровье императора и герцога, – обратился я к Моласу.

   – У меня на этот счет аэросани есть, – ответил он. – Их не догонят, Савва. Проверено. Главное, до речного льда добраться, а там, как по проспекту с ветерком. Лучше ты не пусти сюда мятежную гвардию. Тогда не надо будет нам ударяться в бега.

   Да… задачка мне: об стену убиться. Но, когда ни умирать, – все одно день терять.

   Я вытянулся, надел головной убор и взял под козырек.

   – Государь, разрешите исполнять приказание?


   Вокруг все белым-бело. Лишь выделялись тонкие, причудливо ломанные черные черточки голых кустов, как на японской гравюре. И в самой дали город серел в зимней утренней дымке. Я жадно всматривался в мощный морской бинокль в то, как из ворот столицы на простор предместий выдавливалась через ворота серая хищная змея гвардейской пехоты. Как на параде, с развевающимися яркими пятнами знамен и барабанным боем. Тускло поблескивающие штыки слегка колыхались в такт над строем. Впереди конный дозор – взвод кирасир. За ним в трехстах метрах командование со знаменными группами. Потом два пехотных батальона в плотной колонне. За ними грохочет по заснеженной брусчатке конная батарея. И опять пехота, выползающая из города…

   Красиво идут гвардиозусы, четко, несмотря на глубокий снег, покрывший за прошедшие сутки брусчатое шоссе. Вот что значит годами в шагистике практиковаться. Моим горцам никогда так не ходить, лаская взоры восторженных дам, сколько ни гоняй их. Но и имперские дамы рецких горцев не за балетный шаг привечают, а за неутомимый темперамент и авантажную блондинистость.

   Давно рассвело, и наглядно дано нам в ощущениях, что небо надолго обложило тяжелыми сизыми облаками так низко, что главные мои козыри – дирижабли – выпали из рук. И снег все падает, правда уже редкий и как бы уже нехотя. Везет же мне на снегопады перед боем…

   От города до бывшего охотничьего замка, где в доме лесничего отлеживается контуженый император, всего три километра им осталось. И прет на нас по хорошей дороге немалая сила. Целая бригада полного штата. Почти семь тысяч штыков. Плотной колонной по восемь бойцов в ряд. Восемь батальонов пехоты против моих полутора. С трехдюймовой артбатареей. Восемь пушек. Восемь…

   У конной артиллерии пушки короткие и не столь мощные, как дивизионные орудия, но дел натворить такая батарея может знатных, если вовремя развернется. Учитывая, что против них у меня всего три орудийных ствола, арифметический расклад не в мою пользу. Правда, у меня бронетехника есть, а у них ее нет. И пулеметов у меня намного больше, в том числе и ручных. Но… Если я сейчас ошибусь, то моих солдат мятежная гвардия просто массой задавит.

   Офицеры у меня опытные, фронт прошли. Всё устроили и распланировали грамотно. Последние штрихи нанесены. Все они опытней меня и по возрасту, и в военном отношении, но ждут именно моего решения. Дисциплина. Поставлен я императором над ними, и я теперь всеми командую, и за все отвечаю я же. А это оказалась нелегкая ноша. Со стороны роль командующего как-то привлекательней выглядит.

   Теперь стоят командиры, сливаясь с местностью в белых маскхалатах, ждут моего окончательного решения. Все женщины охотничьего городка были мобилизованы и всю ночь шили для нас маскировочные халаты из реквизированных нами их же простыней. Зато мое воинство на фоне снега стало незаметно. Попробуй попади в такого бойца из винтовки, особенно когда цель в движении.

   – А вдруг они сдаваться идут? – спросил я в порядке бреда. Лить лишнюю кровь мне не хотелось.

   – Тогда бы они несли свои знамена зачехленными, господин командор, – просветил меня командир штрафников. – А таким порядком идут только карать. Опять же под барабан.

   На предрассветном военном совете, когда я собрал ротных сразу после совещания у императора, перебежчики из гвардии рассказали, как будет действовать гвардейский комбриг – генерал-майор граф Гауфорт. Наши приготовления к полевой обороне их разведка уже срисовала, можем не беспокоиться на этот счет. И атаковать нас он будет с расчетом состояния нашей полевой недофотеции. Траншей полного профиля у нас еще нет. Нормальных дзотов отрыть не успели. Блиндажей нет. Колючей проволоки нет. Развернет граф войска в боевые порядки за пределами прицельного винтовочно-пулеметного огня, но практически вплотную, чтобы заранее не утомлять своих солдат глубоким снегом. Батарею поставят где-то в полутора километрах от охотничьего замка. Там как раз есть хорошая такая плешь в кустарнике. А дальше демоны войны, как всегда, выступят на стороне больших батальонов. Особенно при фланговом охвате нашего коротенького фронта.

   – Таким образом, граф Гауфорт решил нарушить устав, – закончил свою речь перебежчик – подполковник гвардии, назначенный командовать штрафниками.

   – Я думаю, это надо назвать по-другому… – задумчиво прокомментировал я его речь. – Творчески переосмыслил он положения боевого устава пехоты применительно к месту и времени. Какие будут мнения по поводу будущего боя?

   – Если встанем в глухую оборону, то нас они с ходу сомнут, и бронеходы не помогут, – заявил командир рецких штурмовиков. – Надо их бить, командир, пока они целиком из города не вылезли. И бить первыми. Пока они в походной колонне и нападения не ждут.

   – Генерал-адъютант императора Молас просил дождаться первого выстрела от мятежников, – заметил я. – Политика, демон ее побери…

   – Не до политесов сейчас, господин командор. – Это подал голос ротмистр отогузских драгун. – Главное, не дать им добраться до императора и до мертвых тел наших королей.

   Отогузы хоть и верят, как все в империи, в ушедших богов, но у каждого народа свои суеверия. Можно принести с поля боя тело мертвого короля – дело житейское, но, если враг надругается над венценосным трупом, – несмываемый позор на всю жизнь всему отогузскому войску, участвовавшему в битве, и, что важнее, всем их потомкам.

   – Командир, – обратился ко мне по привычке слегка фамильярно командир экипажа «элики», – почему мы должны использовать мою гаубицу только как засадную пушку? Улочка за воротами в городе узкая, старая. Батальонная колонна по восемь бойцов в ряд займет ее почти во всю ширь. Пусть выйдет только первый полк бригады и батарея, а остальных можно накрыть прямо в городе, навесом. Шрапнелью, чтобы не делать больших разрушений домам. Свинцовым дождиком. Веселье и аттракцион я им гарантирую. Ну и… обратно с поля никто не побежит в давку такую.

   – И при атаке также можно как следует использовать наше преимущество в количестве пулеметов. Не только в обороне, – высказался оногурский инженер. – Хотя проделанной работы откровенно жаль.

   В итоге военный совет так и порешил: атакуем сами. Атакуем почти у города. Оставляем в городке минимум охраны императора и герцога, а также Моласа с его «думными боярами».

   Времени оставалось в обрез. Еле успели занять наспех намеченные позиции, как передовой дозор гвардейских кирасир выехал из городских ворот.

   И вот сейчас гвардейская колонна приближается к намеченному рубежу.

   – Граф Гримфорт, – повернулся я к группке командиров рот, опуская бинокль.

   Бывший подполковник гвардии – генеральский ранг, между прочим, а теперь всего лишь штрафной фельдъюнкер – вытянулся и «взял под козырек», приложив ладонь к белому капюшону.

   – Слушаю, господин командор.

   – Ваша задача главная – захватить артиллерийскую батарею на марше. Не дать ей развернуться. Не сможете увести пушки с собой, снимите замки и заберите при отступлении. С пехотой в бой не ввязываться. Просто сделайте так, чтобы пушки не стреляли. И все. Вас поддержат четыре пулеметные танкетки, и за вами пойдут автоматчики. Как выполните эту задачу, то считайте, что половина наказания с вашей роты будет снята.

   – Осмелюсь спросить, а какая будет вторая половина? – Прямо в глаза смотрит, не боится ни боя, ни командования.

   Положит он половину своей роты, в атаке охреневая, как пить дать. Лишь бы реабилитироваться в глазах Бисера. Но потому они и штрафники, чтобы я их первыми под молотки бросал на самый важный участок. А ты не бунтуй против законной власти. А уж коли вляпался в такое дерьмо всей ступней, то не жалуйся, когда тебе до конца не верят, что отмылся. Гвардия должна быть всегда верна своему императору, кто бы им ни был.

   Мои рецкие штурмовики опытней этих гвардейских офицеров, но мне их и жальче. Да и в самом городе они мне нужнее.

   – Вторая часть вашего искупления вас ждет в городе, граф. Войдем в него, там и узнаете, что надо делать. Вас оповестят.

   – Вы так уверены, господин командор, что мы в столицу непременно войдем? – озабоченно спросил командир отогузского эскадрона. – У нас соотношение восемь к одному в пользу врага. Они вдвое перекрывают тактический норматив численности наступающих войск к обороняющимся. И это не последние гвардейцы в городе.

   – У нас нет другого пути, ротмистр, – ответил я твердо. – Или мы их, или они нас. Несмотря на то что фельдмаршал на подходе, наступает вдоль железной дороги с востока, но между ним и столицей тридцать километров пока. А за нами законный император. Раненый. И кроме нас, между ним и этим отребьем, называющим себя императорской гвардией, никого нет. Велика империя, но нам отступать, выходит так, что некуда. Когда эти, – я махнул рукой на извивающуюся по дороге «змею» инсургентов, – будут глумиться над мертвым телом вашего короля, только ваша смерть будет вашим оправданием, что они смогли такое сотворить. Утешьтесь тем, что мертвые позора не имеют. Еще вопросы?

   – Да вроде все уже обсудили, господин командор. Задачи нарезали. Цели поставлены. Рубежи обозначены. Силы и средства выделены. Хватило бы патронов…

   – Тогда по местам. Да помогут вам ушедшие боги и фирма «Гочкиз». А проблема у нас одна, на мой взгляд: где мы их всех хоронить будем?

   И офицеры, смеясь немудреной шутке, разошлись.

   Взмыла в воздух, распадаясь на искры, зеленая ракета, и одновременно с ней захлопали в морозном воздухе винтовки «кукушек». Еще одно нововведение, принесенное мною в этот мир. Чистый финский опыт «зимней войны» – посаженные на деревья снайпера моей охраны, прошедшие со мной Восточный фронт, в паре с прикрывающим стрелка автоматчиком у корней дерева. К дереву привязывается веревка. Если станет горячо, то снайпер по ней белкой слетает вниз, встает на лыжи и меняет позицию, где к такому же дереву заранее привязана веревка. По сигналу снайперы стали активно выбивать в колонне офицеров и знаменосцев. Благо при таком построении гвардейцы у нас как на ладони. Чтобы растянуть метких стрелков по фронту пошире, я разбил свои снайперские пары. Десять снайперов теперь работали самостоятельно по заранее обозначенным им приоритетным целям.

   Одновременно с выстрелами снайперов пошли в атаку на батарею пулеметные танки, открыв огонь на ходу с шестисот метров.

   Прикрываясь танкетками, малозаметные в своих белых маскхалатах, бегут штрафники со своим разномастным оружием по утрамбованным танковыми гусеницами колеям. Часть штрафников сидит на танковых «хвостах» десантом.

   За ними торопятся саперы на лыжах. Прикрывают атаку пулеметчики штурмовиков. Для автоматов цели еще слишком далекие.

   И с небольшой задержкой застучали вслед за танкетками все пулеметы, которые только у нас были.

   В воздухе захлопали красивые белые облачка на фоне тяжелой утренней хмари – самоходки накрыли колонну шрапнелью.

   Моя БРЭМ, сдвигая отвалом глубокий снег, вылезла из высоких кустов, преодолела поле и выехала на шоссе, скользя на развороте по брусчатке в пятистах метрах впереди колонны. За нею выполз «артштурм».

   Встали бронированные машины на дороге бок о бок. Башенный и спаренный пулеметы застучали вдоль оси колонны как бы фланкирующим огнем.

   Мы с командиром «артштурма» вылезли из люков командирских башенок и задолбили из крупнокалиберных пулеметов. Тяжелые 11-миллиметровые пули пробивали сразу по несколько рядов пехоты.

   Забились, заржали от боли на дороге раненые кирасирские лошади, попадали кеглями серые фигурки гвардейцев, упали наземь яркие цветные знамена… Чистый девственный снег окрасился красным.

   По броне в ответ активно застучали пули гвардейцев, сковыривая краску и настолько противно свистя над головой, что инстинктивно хотелось упасть обратно в бронированное чрево самоходки. Укрыться. Но боевой азарт помогает преодолевать животный страх. Сейчас выясним, кто кого – техника или тупая людская масса, у которой уже отстрелили голову. Офицеров что-то больше не видно, а так активно сабельками махали. Так махали…

   Передовой батальон колонны, вопреки моему ожиданию выставив штыки, рванул бегом в атаку на бронированные машины. Прямо под картечный выстрел «артштурма». В упор.

   Меня накрыла эйфория боя. Я стрелял, менял диски и снова стрелял, распевая во всю глотку: «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход…»

   Приподняв бульдозерные отвалы как дополнительную защиту от вражеского огня, мы с «артштурмом», набирая скорость, двинулись по шоссе на соприкосновение с противником. Я боялся только одного – что нам патронов не хватит. Нет. Еще я опасался, что на скользкой брусчатке слетит «гусянка» и обездвижит «арт-штурм», у которого наведение вооружения только всем корпусом.

   Видно было, как около расстрелянной артиллерийской батареи танкетки перерезали гвардейскую колонну и уже утюжили пехоту, а белые силуэты штрафников копошились у пушек. Захватить батарею не удалось. Точнее, захватить-то ее захватили, а вот вывезти нечем. Всех лошадей побили. Красивые были кони, породистые. Черные как смоль, с белыми мохнатыми «чулками». Жалко…

   Когда бронетехника стала давить валяющиеся на дороге трупы и дико орущих из-под гусениц раненых, оставшиеся в живых фузилеры первого гвардейского батальона встали на колени в снег по обочине шоссе и заложили руки за головы. Сдаются.

   Остаток пехоты, той, что шла за артачами, во все лопатки убегая обратно в город, устроил давку в воротах, столкнувшись с выходящим из столицы батальоном.

   Вот так и рождается танкобоязнь.

   «Коломбина», выехав вровень с наступающей цепью штурмовиков, угощала бегущих фузилеров осколочными гранатами с толовой начинкой. Гвардейцы от ворот побежали уже во все стороны.

   Паника – страшная вещь.

   В столицу мы влетали на плечах бегущего противника. И самой большой проблемой для нас стала давка встречных потоков гвардейцев уже в самом городе на узкой улице, щедро осыпаемой шрапнелью.

   Я бросил давить пулеметную гашетку и посмотрел на часы. Все сражение заняло двадцать две минуты. Поле боя осталось за нами.

   Рецкие штурмовики, не торопясь, формировали штурмовые группы перед броском в город. К ним подтянулись с кромки леса снайпера. Стандартная, сложившаяся уже штурмовая группа: унтер с автоматом и пистолетом, снайпер, пулеметчик с ручным «Гочкизом-Р» и помощником, таскающим за ним запасные диски, два сапера и пять автоматчиков с пистолетами-пулеметами. У каждого по десять гранат в сухарной сумке. У саперов еще толовые шашки, провода и «адская машинка» для подрыва в ранцах.

   От охотничьего городка выезжает наш последний резерв – гвардейские саперы на санях, заранее определенные при удаче в трофейную команду. На дороге сейчас богато ништяков валяется – не бросать же их. Да и пленных пора организовывать, пока они не очухались. Не отвлекать же на их конвоирование боевые группы.

   «Коломбина», слегка скользя всем корпусом на повороте по мерзлой брусчатке шоссе, вышла на прямую наводку и стала долбить картечью вдоль улицы сквозь ворота.

   «Элика» со своей закрытой позиции, как и положено порядочной гаубице, добавляла навесным огнем по городским тылам мятежных гвардейцев.

   Штрафники, зачистив батарею, оглядевшись и обрубив постромки павших лошадей, впряглись вместо них по десятку организмов в зарядные ящики, с матерками подтаскивали самоходчикам трофейные боеприпасы. Могут же аристократы, когда хотят, и поработать. Как нормальные мужики.

   Я остановил БРЭМ, слез с брони на землю, прихватив автомат в правую руку, левой схватил за шкирку коленопреклоненного на обочине гвардейского фельдфебеля, поднял на ноги и сунул ему в руки свою запасную портянку. Приказал:

   – Иди в город, скажи там своим, что тех, кто будет тихо сидеть в казармах, мы не тронем. А кто будет сопротивляться законному императору, казним как предателей. Без жалости. Без суда и следствия. Это я сказал – Кровавый Кобчик.

   И я снял с гвардейца на всякий пожарный ремень с револьвером. Я не оглядывался, просто знал, что Ягр меня прикрывает с автоматом. Потому и вел себя так нагло в окружении пленных, многие из которых могли быть вооружены.

   – Иди, – подтолкнул я фельдфебеля в спину.

   Здоровенный бугай, красавец-брюнет с голубыми глазами, фельдфебель неуверенной походкой, осторожно обходя многочисленных убитых, пошел к городским воротам. В самих воротах будто кто из него вынул позвоночник. Белая портянка волочилась за ним, но он крепко ее сжимал в опущенном кулаке. Он все не мог понять, что это такое вдруг произошло так быстро, моментально выломив его из привычной картины мира. Маршировала гвардия немалой силой, подавляя всех вокруг своей крутизной… И вдруг всё… Половина мертвыми валяется на дороге, а сам он в снегу у обочины тракта стоит на коленях, закинув ладони на затылок. И ему страшно до мокрых штанов.

   Первые две роты фузилерного полка мятежной гвардии полегли практически поголовно. Как и конная батарея, на которую обрушился основной удар. В ней не осталось никого выжившего из орудийной прислуги. В других ротах тоже богато покосило солдат пулеметами.

   Офицеров в колонне не осталось ни одного на ногах. Кто не убит, тот настолько ранен, что стоять не может.

   Большинство трупов гвардейцев лежали на дороге как живые – штатные пульки маленькие, шрапнельные поражающие элементы тоже не с кулак размером… Застыли, глядя недоумевающими голубыми глазами в стылое хмурое небо. Как бы укоряя: «А нас-то за что?» Фигуры их больше всего напоминали сломанных оловянных солдатиков, настолько аккуратно подогнана была их парадная амуниция. Ремни и подсумки белой кожи. Даже подковки сапог у всех были прибиты под одинаковым углом.

   Подошел к сдающимся гвардейцам на другой обочине тракта. Их было много. Сотни человек. Где в рядок, где кучками. Стоят на коленях, головы опущены, руки подняты, винтовки на дороге валяются. На бронеходы даже смотреть боятся.

   Ближний ко мне гвардеец – дядька в возрасте лет за тридцать с нашивками ефрейтора-сверхсрочника, брызнул в меня снизу вверх расфокусированным взглядом белесых глаз и негромко зашептал, запричитал заевшей патефонной пластинкой:

   – Не надо меня давить… Не надо меня давить… Не надо меня давить… Нельзя меня давить… Лучше просто застрелите, сделайте такую милость…

   Я оглянулся. На неестественно белом снегу нож отвала, гусеницы и катки БРЭМ все были в крови и остатках давленой сизой солдатской требухи пополам с рваным шинельным сукном. В дополнение к неприятной картинке бил в нос сильный запах крови и свежего дерьма. Не отставал от нее по эпичности и «артштурм». Жуть какая… Офигеть… Даже на фронте такого кошмара никогда не было.

   А ведь с момента взрыва в охотничьем замке и суток не прошло, а жертв этой гражданской войны уже за тысячу душ перевалило… Если не больше.

   Одно отрадно – белых фигурок, валяющихся на дороге без движения, на удивление мало.

   Но это еще не все.

   Далеко не все.

   Надо еще взять город.

   Надо еще удавить мятежного графа.

   Сколько можно этим гадским Тортфортам меня преследовать? Пора положить этому конец.

3

   «Так громче, музыка, играй победу. Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…»

   Однако сразу в столицу на плечах бегущего противника мы не вошли. Улочка узкая. Дома по обеим ее сторонам старые трех- и четырехэтажные. Застройка плотная, без промежутков между домами. Развернуться особо негде.

   Даже с учетом того, что при появлении в воротах «коломбины» драп мятежных гвардейцев усилился до предельных возможностей человеческого организма, на мостовой осталось очень много мертвых мятежных гвардейцев, посеченных шрапнелью и картечью, побитых пулеметами и просто насмерть задавленных во встречной давке. Иной раз в два-три слоя лежат друг на друге.

   Кровянить гусеницы относительно чистых пулеметных танкеток мне не хотелось. То, что даже в чистом поле в эксцессе боя выглядело неприятно, в городе просто жесть. Запугивать же запредельно обывателей в нашу задачу не входило. Они и так насмерть перепуганы безудержным гвардейским драпом, случившимся буквально сразу после их пафосного парада, и нашим шрапнельным обстрелом. Крыши небось все в дырах.

   Мимо самоходки просочились по стеночке две штурмовые группы, потом еще две, потом еще… Хрустя битыми стеклами под каблуками, страхуя друг друга, волчьим изгоном перескакивая через трупы мятежников, штурмовики заняли перекрестки и другие стратегические точки этой кривоватой улицы, по ходу проверяя входы в подвалы, арки и окна. Не забывая приглядывать и за окнами верхних этажей.

   Сопротивления не было.

   Убедившись, что огневого противодействия не предвидится и артиллерийской поддержки больше не требуется, «коломбина» задним ходом вышла из проема старых средневековых ворот обратно в поле и пропустила в город команды саперов-трофейщиков на санках. Те споро оттаскивали трупы гвардейцев к стенам домов, складывали посередине улицы в кучи их оружие и амуницию. Отдельно в ящики собирали патроны. И вывозилось все это в охотничий городок императора.

   На помощь трофейщикам отрядили и штрафников. Морщились графья-бароны, но трупы таскали без ропота. Сами при этом выглядели как незнамо кто в грязных маскхалатах, в которых с трудом после боя угадывался первоначальный белый цвет.

   Командир штрафной роты щеголял окровавленной повязкой на правой руке, с поддержкой на косынке, наспех сооруженной из марли. Но не уходил к санитарам, продолжая командовать своими мортусами.

   – Граф, – позвал я его, когда сам вошел в город со своей охраной и инженерами, тащившими за мной полевой телефонный кабель, – я вижу, вы уже искупили свою вину кровью. Можете подходить за реабилитацией, когда я тут где-нибудь устроюсь.

   – Если вы позволите, барон, то я останусь со своими штрафниками до конца, – возразил он. – Дело чести.

   – Если вы так ставите вопрос, то я ничего не имею против, – ответил, глядя на этого аристократа с уважением. – Даже отмечу такое ваше поведение перед его величеством.

   Глаза бывшего гвардейского подполковника обрадованно сверкнули. Смысл и радость гвардейской службы: быть отмеченным самим императором.

   – Много потерь? – продолжил я его расспрашивать.

   – Треть где-то, господин командор. Двадцать два фельдъюнкера. В основном погибли в рукопашной при захвате батареи.

   Надо же… Я почему-то посчитал, что он в два раза больше подчиненных в бою положит. Не меньше половины роты. Обманчив бывает внешний вид.

   – Но я должен признаться, барон, что ваши бронеходы – это страшное оружие, – продолжил граф. – Нечеловеческое. Если бы я не был на вашей стороне в этом бою, то, наверное, позорно бежал бы сам с поля боя, – признался он как бы нехотя.

   – То ли еще будет… – вздохнул я, припомнив кино про ядерный взрыв на Тоцком полигоне, которое нам крутили в армии. – Техника в наше время меняется молниеносно. Если позволите, граф, дам вам один совет…

   – С удовольствием выслушаю его. – Действительно, по лицу видно, что проявил заинтересованность.

   – Вы храбро сегодня сражались, граф. Сразу скажу, наград за сегодняшний бой не будет. Какие награды могут быть в братоубийственной бойне? Но когда император будет возвращать вам прежние чины, то проситесь сразу перевести вас в армию, пока война официально не закончилась. Сами понимаете, что императорскую гвардию после такого мятежа ожидают перетряски да массовые чистки с отставками. Возможно, даже «с позором». А так вы безболезненно выйдете в войска генералом. Получите под командование бригаду или отдельный полк. Ранг вам позволяет. Но это так… Между нами.

   – Благодарю вас за совет, барон. Он действительно ценный. А что будет теперь в стране?

   На его лице нарисовалась неподдельная заинтересованность.

   – В империи продолжится гражданская реформа покойного императора Отония, – ответил я. – Она прогрессивна. Нет у империи иного пути, как переходить на индустриальный уклад хозяйствования. Феодализм – это родимое пятно прошлого, тянущего нас вниз. Сохраним феодализм – проиграем экономическое соревнование другим великим державам. Тогда нас раздавят и растащат по мелким лимитрофам. Мы и эту войну против всего мира, если можно так выразиться, еле-еле вытянули благодаря индустриальному рывку и превосходству в технике. Но этого мало. Сегодняшний мятеж гвардии по большому счету это попытка возврата к феодализму. Потому как доходы от традиционного сельского хозяйства если и не упали, то стали бледно выглядеть по сравнению с доходами фабрикантов и купцов. А это обидно тем, кто еще крепостное право помнит если не сам, то по рассказам родителей. И даже не в доходах основная обида, а в том, что шапки перед ними перестали ломать и спины гнуть. И в глаза смотрят дерзко.

   – Вам проще, господин командор. У вас в Реции крепостного права не было никогда, – вздохнул граф Гримфорт. – А у нас в великом герцогстве все так запутано…

   – Кстати, граф, вы же местный… – Я дождался его кивка и продолжил: – Не подскажете особнячок средней просторности, который можно временно реквизировать под мой штаб? Чтоб дворик был, флигеля и конюшни. И особо не бросался в глаза роскошеством. И чтобы мой бронеход нормально разместился бы во дворе, ничего не ломая.


   Штурмовики зачищали квартал за кварталом, вытаскивая зашхерившихся гвардейцев из, казалось бы, невозможных для укрытия человека шхер, щелей и дырок. Передавали их идущим следом трофейным командам. Пленные не сопротивлялись. Большинство в пылу бегства и оружие-то растеряли.

   Всего пару раз нам в городе оказали сопротивление.

   Один раз мушкетерский лейтенант, которого застали отчаянно стучащимся в дверь неказистого двухэтажного дома в глубине квартала. Когда он понял, что туда его не пустят, а штурмовики уже за спиной, развернулся, выхватил саблю и бросился на штурмовую группу с диким криком.

   – Ненавижу! – отразилось эхом от стен узкого переулка.

   Согласно инструкции, никто с ним в единоборство вступать не стал. Полоснули из автомата очередью поперек груди, и всё. Револьвер у него был, но из пустых камор барабана только воняло тухлыми яйцами. Вот так вот «с голой пяткой да на красного командира»…

   Второй раз пришлось вести бой с опомнившимися мушкетерами, которые забаррикадировались с пулеметом в тесном тупиковом переулке и решили, видимо, как можно дороже продать свою шкуру.

   Первыми на них напоролись наши трофейщики с летальным для себя исходом. Мушкетеры сразу скосили из пулемета семь человек. Двое оставшиеся в живых саперов побежали за подмогой.

   Затем пришлось гвардейцев осторожно выкуривать, потому как основу баррикады составляли две пулеметные двуколки, на которых перевозилось кроме самого пулемета системы «Лозе» четыре тысячи патронов к нему. В лентах уже.

   Отбивались они грамотно – экономя патроны, но когда было необходимо, то и длинными очередями угощали, не подпуская к себе никого на гранатный бросок.

   Пытались подогнать «артштурм» и смести их баррикаду, но он по ширине еле пролезал в этот кривоколенный переулок, да и то – только до первого поворота. По этой же причине не было возможности ни гаубицу применить, ни миномет.

   И снайперу же просто негде было себе устроить позицию в этом каменном мешке.

   Переговоры ничего не дали, разве что позволили приблизительно определить численность сопротивляющихся. Впрочем, в парламентеров никто из гвардейцев не стрелял. Но и переговоров они с нами долгих не вели. Нет… и всё.

   Добежали до меня бойцы с вечным вопросом: «Что делать?» Пыл схватки уже угас. Никто из штурмовиков не хотел лишней крови. Ни своей, ни чужой.

   Послал еще одного парламентера. Тот выкрикнул в рупор, что я, Кровавый Кобчик, даю им полчаса на размышление, а потом сотворю с ними «кровавую тризну». В ответ услышали только мат и хвастовство, что они не царцы, чтобы дать себя резать ножиками тупым диким горцам-овцедрюкам.

   Зря они это сказали. Горцы обиделись.

   Среди рецких штурмовиков нашлось четверо хороших скалолазов. Они, отобрав на соседней улице у связистов костыли для прокладки телефонного кабеля по фасадам домов, поднялись на крышу. По крышам же и прошли до этого тупика с упертыми мушкетерами. Просто и непритязательно забросали их сверху ручными гранатами. Каждый из этих альпинистов взял с собой по десятку «колотушек». Этого хватило с избытком. Двадцати мушкетеров с тремя офицерами больше не стало среди дышащих.

   Как и стекол в переулке.

   И целого кожуха на пулемете.

   Больше никаких очагов сопротивления до самого проспекта не было. Но я приказал встать в оборону, заняв три улицы от ворот до центрального проспекта, и провести зачистку. Улов оказался небольшой. Всего несколько десятков человек, практически все раненые. Тащить их в чистое поле в импровизированный концлагерь не стали. Отобрали оружие, у кого было, взяли подписку с них и с хозяев домов, что они прекращают сопротивление. В случае нарушения данного слова поручителями выступала приютившая их семья, на которую горцы навели страху, что всех, кто есть в доме, они зарежут в случае обмана.

   Я понимал, что каждый час работает против меня, но захваченный кусок города оказался больше нашего горла. Тем более что небо прояснилось наполовину, что позволило все-таки прилететь дирижаблю из Тортуса и раскидать над городом листовки с императорским манифестом.

   Когда расчистили от ворот всю Ловчую улицу, я выдвинул к проспекту три пулеметные танкетки. И расставил блокпосты. Четыре поста вооружили трофейными пушками. Больше для устрашения противника, нежели действительно собрались разрушать столицу.

   Отправил боевое донесение людям Моласа в кордегардию охотничьего замка и сел на пустой патронный ящик ждать нового приказа от императорского генерал-адъютанта, пока саперы вывозят трофеи и оформляют пленных.

   Стоило только отправить вестового с пакетом, как гвардейские инженеры протянули к месту моей засидки полевой телефон. Однако сервис.

   Покрутил ручку. Дунул в трубку.

   – Сувалки? Кобчик на проводе. Доложи обстановку вокруг города. И где тут ваши люди? Я еще ни одного из них не увидел.


   Люди Моласа начали активные действия только в полдень. Все разом. Это мне стоило, наверное, клока седых волос. Сидеть практически без дела на вздёрге нервического ожидания все утро в неустойчивой конфигурации противостояния в городе – это… Ситуация напоминала древнюю русскую сказку о том, как мужик медведя поймал, а тот его не пускает… Мне бы еще пару батальонов под руку. Простой пехоты. Пусть даже слабо обученной. На посты и блоки поставить. Пометить место.

   А тут еще Бисер настойчиво попросил не занимать императорский дворец в Старом городе, дабы не попортить при его штурме дорогой декор. По мнению императора, инсургенты уже проиграли. Время работает против них. Фельдмаршал наступает и уже взял пару полустанков на столичной ветке железной дороги. В конце концов приказано было ждать выступления людей Моласа и поддержать их всеми силами.

   Без дела, конечно, я не сидел. Укрепил и усилил периметр занятого района. Убрал из столицы всех пленных и ненужные в текущем противостоянии трофеи.

   Расширились еще на две улицы. Штурмовые группы прочесали все домовладения в подконтрольном районе на предмет укрывательства мятежников. Несколько домов пришлось брать штурмом, после чего их хозяев расстреливать на их же дворах у ближайшей стенки. По какой причине они оказали вооруженное сопротивление – я не заморачивался. Не моя епархия. Достаточно было самого факта.

   Расстрельные команды набирались из штрафников. Ничего, даже устных возражений не услыхал от них, что аристократам работать палачами невместно. Может, и морщились внутри себя, но вида не показывали.

   Бронетехника в городе была только та, которая имела бронированные крыши. И к каждой машине была прикреплена штурмовая группа, усиленная отделением гранатометчиков с большим запасом «колотушек» внутри брони.

   Подо мной к полудню была всего одна восьмая часть города и не самые стратегические кварталы. Вокзал с телеграфом, телефонная станция и оба моста через реку были если не в руках, то на территории, формально занятой мятежной гвардией.

   Зато Имперский банк оказался на моей территории, вместе с хранилищем денег и драгметаллов. Бисер после моего сообщения об этом прислал группу невесть откуда им взятых аудиторов с именным рескриптом на руках. Сейчас они разбились на две группы. Одна считает деньги и прочие ценности в хранилище. Вторая проверяет бухгалтерию. Полная инвентаризация имперских финансов.

   Директорат банка под конвоем пьет кофе в ближайшем гаштете, открытом по такому случаю по нашей настоятельной просьбе. (Все точки общепита и магазины в столице в этот день не работали. Стрёмно же…) Время от времени кого-то из директоров дергали на допрос в здание банка. Из всего до меня доведенного я выудил только одну существенную информацию: все банкиры – люди покойного канцлера Лоефорта, а вот аудиторы явно работают на Моласа.

   А вот особняк имперского Казначейства мы не взяли, сил не хватило, но все подходы к нему оказались у нас под прицелом. Главная задача – не дать графу Тортфорту вывезти оттуда деньги – решалась положительно. Две попытки проникновения в Казначейство пресекли перекрестным пулеметным огнем. Третья большая группа гвардейцев пополам с какими-то мутными личностями в штатском сама отказалась от экса, лишь узрев на площади с лязгом разворачивающийся «артштурм». Даже стрелять не понадобилось. Рассосались они по окрестным переулкам в течение минуты.

   Удачей стало нахождение в наших кварталах склада праздничной бутафории для украшения города. Там оказалось много имперских флагов, которые мы не преминули вывесить по своему периметру, означая таким образом территорию законного императора. Получилось даже торжественно и красиво.

   К этому времени и особняк под штаб штрафники мне подогнали. Часам к десяти. На второй линии от главного проспекта. Даже не особняк, а полноценную городскую усадьбу с приличным двором и городским телефоном. Находилось здание в некотором отдалении от места избиения гвардии. Крыша его совсем не пострадала от шрапнели. Но для такой большой площади внутри было все же несколько пустовато. Обычно, ну как мне кажется, тут слуг должно быть не менее сорока человек, а то и больше.

   Бывший гвардейский подполковник отправил за мной посыльного и встретил меня во дворе, с интересом наблюдая, как Ягр, размахивая руками, командует мехводом, а вместе они пытаются протащить БРЭМ через ворота достаточной ширины, чтобы в них вписалась большая карета, запряженная шестеркой лошадей цугом. Наконец бронированную машину втащили и уже во дворе «на пяточке» развернули носом к воротам, чтобы башенный пулемет контролировал их.

   – Дорогой барон, здесь три этажа и мансарда, – пояснил мне командир штрафников. – Хозяев со всей вежливостью мы уже потеснили на третий этаж, прислугу удалили на мансарду. На первом этаже будет ваша охрана, приемная и кабинет с телефоном. На втором ваши личные покои. Я уже обговорил с хозяйкой, что ее служанки будут у вас убирать там. А в кабинете, наверное, справится и ваш денщик.

   – Резонно, – отметил я и спросил: – Что-то домик уж больно узенький.

   – Тут все дома такие, господин командор, – ответил он. – Земля в столице всегда была дорогая, особенно когда еще внешние стены стояли. А за внутренней стеной цены вообще бешеные. Вот и росли дома не вширь, а ввысь. Здесь еще двор есть нормальный и флигеля. У большинства и этого нет. Чаще всего крошечный задний дворик: каретный сарай, дровяной сарай, конюшня, сеновал, и все. А на парадном дворе лишь бы карета развернулась.

   – М-да… И никакой зелени, – посетовал я. – Пошли, фельдъюнкер, посмотрим на мой кабинет.

   Уже на парадной лестнице, обернувшись, приказал Ягру:

   – Организуй мне помывку, даже не помывку, а так… обтереться мокрой тряпкой. Вторые сутки без гигиены. Противно уже себя ощущать такого.

   Парадная лестница – это парадная лестница. Понты корявые с двумя вырезанными из черного камня пантерами, катающими лапой шары, у самих дверей стоят медные мортирки вековой давности, а над дверью потемневший герб с графским знаком, выточенный из когда-то белого мрамора. Двери мощные, толстые дубовые плахи, медными полосами окованные. Полосы эти фигурные и все в резьбе по металлу. Богато жили… Именно что жили. Печать легкого запустения неуловимо лежала на всем. Как на пятый год в московской квартире после крутого евроремонта, когда рассыхается ламинат и начинают обтираться обои на углах.

   У дверей без напоминания унтер моей охраны уже поставил часового.

   За мной в холл проскочил фельдфебель рецких штурмовиков и встал в сторонке, ожидая указаний.

   Каменные плиты холла за прошедшие со дня строительства времена в некоторых местах существенно поистерлись.

   – Тут ковры лежали, господин командор, но я посоветовал хозяйке их убрать, а то ведь угваздаем их сапогами-то.

   – Это правильно, – одобрил я. – Мы же не оккупанты какие, а освободители. Хозяевам особняка просто создаем временные неудобства лишь на то время, пока не кончатся в городе беспорядки. Не более.

   Налево от холла находилась большая комната, парадная, наверное, предназначенная для приемов, потому как богато была обставлена резными диванами по периметру, с шелковыми обоями и картинами на стенах. С большой позолоченной люстрой с подвесками из розового рецкого хрусталя. А середина вся пустая. Паркет наборный. Красивый. Ничего, потом отциклюют заново. Не обеднеют.

   Направо две смежные комнаты такой же площади. Малая гостиная и кабинет.

   В малой гостиной, наверное, была курилка для гостей и место для игры в карты. Иначе зачем там целых четыре ломберных стола?

   В кабинете на роскошном резном столе, сработанном по моде позапрошлого царствования – с глубокими прорезанными финтифлюшками, около лазуритового с золотом письменного прибора стоял палисандровый деревянный ящик телефона. Полированный. Старая модель с двумя раздельными трубками – рожками. Посмотрел – действительно из рогов сделано, позолоченной медью оправленных. Ладно, думаю, хоть такой аппарат есть, и то за первый сорт. Гвардейские инженеры сюда еще воздушку протянут от кордегардии Охотничьего дворца. Совсем будет хорошо.

   Связь с высшим начальством, от которого можно получать четкие инструкции, в моем положении благо. Как-то не климатит меня брать на себя ответственность за разрушения в городе, особенно после окрика Бисера насчет столичного императорского дворца.

   Окна на первом этаже, если смотреть со двора, выше человеческого роста начинаются, а в самих комнатах – от пояса где-то, вытянутые под самый потолок. А потолок тут дай боже – метра четыре в высоту. В кабинете окон два на одной стене и одно на другой. Светло. На полу лежит красивый ковер мидетерранской работы. Дорогой ковер, я уже слегка начал в них разбираться. В дальнем от окон углу два кожаных дивана углом и курительный столик с положенными причиндалами в самом углу. Дорогие цацки. Золото. Серебро. Полудрагоценные камни типа яшмы и малахита, еще нефрит опознал… Шкатулки драгоценных пород дерева. Новенькая причудливая горка для самогарных спичек. На стенах ковры с многочисленным старинным, богато украшенным холодным оружием. Музей просто.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.