Дар любви. Воспоминания о протоиерее Феодоре

Книга «Дар любви» – бесценное документальное свидетельство жизненного подвига протоиерея Феодора Соколова. Собранные под одной обложкой воспоминания и свидетельства людей, разных по возрасту, образованию, общественному положению, воссоздают образ выдающегося человека, священника, духовного пастыря. Каждую человеческую судьбу, каждую боль он пропускал через свое сердце, переживая, как за родное дитя, за любую душу, посланную ему Господом на пути его священнического служения.
Издательство:
Москва, Никея
ISBN:
978-5-91761-291-1
Год издания:
2016

Дар любви. Воспоминания о протоиерее Феодоре

   По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою.

(Ин. 13,35)

   Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р15-516-0799


   «Протоиерей Феодор Соколов много потрудился во славу Божию и на пользу всем, кто окружал его при жизни».

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

   Серия «Наследие семьи Пестовых и Соколовых»


   6-е издание, исправленное и дополненное

Предисловие к первому изданию

   Был вечер. В московском храме Преображения Господня шла всенощная. После чтения Евангелия на амвон вышел священник и, осенив себя крестным знамением, обратился к пастве:

   – Не было на свете человека, который не хотел бы быть счастливым…

   Счастье! Какое точное и емкое слово. Как полно описывает оно человеческие устремления не только земной, но и грядущей жизни. Конечно, все мы, собравшиеся в тот вечер в храме, желали его себе.

   Священник говорил о различии между мнимым и подлинным счастьем, о легкости первых шагов на ложном пути и о сложности возвращения на верную дорогу, о трудностях хранения путеводной нити и о единственном Источнике помощи. Он говорил так просто и убедительно, словно сам уже прошел этот путь и оттуда, из области счастья, протягивал нам руку. Не один год мы держались за нее – сильную и ласковую, мужественную и добрую руку отца Феодора. Нам тогда казалось, что жизнь с ним рядом продлится долго-долго… Но вот не стало его на земле, и теперь воспоминаниями о нем, словно кусочками смальты, выкладываем мы его портрет.

   Разными путями шли мы к обретению веры. Одного – скорби, другого – поиск смысла жизни, новых общественных идеалов, третьего – будто бы простое любопытство привели в храм. Многим из нас вера открывалась через плоды духовных даров отца Феодора. Покоренные его открытостью, мы тянулись к нему, не всегда осознавая, что встреча с ним – дар Божий. Расточая на всех свое богатство, отец Феодор никого не обделял – так велико оно было. А свидетельство божественности дара как раз и заключается в его неистощимости. Только дары бесконечного Бога не иссякают, а прибывают.

   Он никогда не читал нравоучений, не учил методом «от противного», на недостатках других, а раскрывал перед нами сокровища веры и давал возможность самим увидеть, какие мы счастливые, к какому богатству причастны.

   Любили ли мы его? Как могли, как умели, как он научил.

   Любил ли он нас? Что сказать, если в каждом из нас живет тепло первой с ним встречи?

   Любовь никогда не перестает (l Кор. 13, 8) – значит, он не «был», а «есть», и об этом говорит каждый из нас. Говорит от полноты сердца (см.: Мф. 12, 34).

   В первой главе о нем вспоминают лица духовного звания. Затем родные: мама, братья, сестры, жена. Потом те, кто с ним вместе участвовал в возрождении храма, кто начинал восстановление христианских идеалов в обществе, в армии и среди осужденных. Духовные чада дополняют образ воспоминаниями эпизодов его пастырского водительства. В последней главе собраны письма, оставленные на могиле батюшки, свидетельства его посмертного участия в нашей жизни. Эти письма – естественное продолжение общения с отцом Феодором. В них упование нашей веры, надежда на милость Божию и на возможную встречу с батюшкой: «чаю воскресения мертвых и жизни будущего века». Его восьмилетний сын в письме своему папе за всех нас выразил это упование: «…До свидания в Царствии Небесном». Да не посрамит Господь и нашей веры. Аминь.

Глава I Аксиос!

   Рукоположение во иереи.

   6 января 1989 г.


Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

   Семье Соколовых, родным, клиру и прихожанам Спасо-Преображенского храма в Тушине г. Москвы, руководству и сотрудникам Синодального отдела Московского Патриархата по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями


   Дорогая матушка Галина со чадами, родительница Наталия Николаевна, Преосвященный Владыка Сергий, родные и близкие, досточтимые клирики и прихожане Спасо-Преображенского храма! Примите мое глубокое соболезнование в связи с постигшим всех нас общим горем – безвременной кончиной известного московского священнослужителя, настоятеля Спасо-Преображенского храма в Тушине, протоиерея Феодора Соколова.

   Отец Феодор покинул этот мир в расцвете сил, когда ему исполнилось всего 40 лет. Неисповедимы пути Господни, и по всем земным меркам он должен был еще жить долго, принося духовную пользу как пастырь Церкви Христовой многим и многим людям. Однако Господь судил иначе, и мы, христиане, призваны отныне смириться с потерей преданного Святому Православию, талантливого и трудолюбивого пастыря, каким был отец Феодор Соколов.

   Несмотря на свой молодой земной возраст, он сумел с исключительной самоотверженностью и истинно пастырской ревностью послужить Святой Православной Церкви, выполняя ответственные послушания в нынешнее весьма непростое время.


   На территории Преображенского храма после освящения


   Став настоятелем Спасо-Преображенского храма в Тушине, он в течение последних десяти лет провел огромную работу по возрождению из руин этой московской святыни, украшающей ныне въезд в столицу по Волоколамскому шоссе. К молодому, богословски образованному и открытому батюшке тянулись люди, его христианское любящее сердце и свойственная всей семье Соколовых жизненная энергия немало способствовали утверждению духовности и сплоченности верующих в этом возрожденном московском приходе.

   С 1995 года протоиерей Феодор вел большую работу в Отделе внешних церковных сношений – в секторе по работе с военнослужащими. Им было много сделано в деле воспитания молодых воинов в духе верности своему долгу и любви к Отечеству.

   В последнее время он неутомимо и плодотворно трудился в Синодальном отделе Московского Патриархата по связям с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями, являясь заместителем председателя Отдела по связям с Министерством внутренних дел и Министерством юстиции. Трудясь на этом поприще, он проявлял пастырскую заботу о тех, кто был лишен свободы и находился в заключении, стремился возродить их духовные силы и подвигнуть через покаяние и исправление к доброй, порядочной жизни. Выражаю Преосвященному Владыке Савве и сотрудникам отдела Наше глубокое соболезнование в связи с понесенной тяжелой утратой.

   Труды отца Феодора были не раз отмечены священноначалием Русской Православной Церкви. Отец Феодор был прекрасным семьянином. Его многодетная, крепкая, дружная и верующая семья являла и являет собой яркий пример подлинно христианского отношения к браку и совместной супружеской жизни. Верю, что все его девять детей не останутся одинокими в своем горе, но найдут должную поддержку со стороны не только родных, но и всех духовно близких отцу Феодору людей. Протоиерей Феодор Соколов много потрудился во славу Божию и на пользу всем, кто окружал его при жизни. Пусть же благодарность наша за все, что успел сделать этот любвеобильный и энергичный пастырь, проявится деятельным состраданием, сочувствием и заботой в отношении его матушки и детей, чтобы помочь им разделить скорбь и постигшую их невосполнимую утрату.

   Переживая боль разлуки с отцом Феодором, мы тем не менее утешаемся словами святого апостола Павла: Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (l Кор. 2, 9). Полагаю, что слова Апостола полностью приложимы и к жизни, и к светлому образу скончавшегося протоиерея Феодора Соколова.

   Да упокоит тебя, дорогой наш сослужитель, Всеблагий Господь в селениях праведных, о чем – наша общая молитва.

   Вечная тебе память!

Митрополит Рязанский и Касимовский Симон (Новиков)

   Многоуважаемая матушка Галина Филипповна!

   Не будучи знаком с Вами лично, но хорошо знаком с Вашим супругом – отцом протоиереем Феодором, дерзаю и я выразить Вам свои соболезнования.

   Думаю, что никто Вам сейчас не скажет «не скорбите», потому что горе, постигшее Вас, слишком велико и слова «не скорбите» выше сил человеческих. Но мне хочется сказать Вам словами святителя Московского Филарета – по крайней мере, не предавайтесь скорби. Отдайте в послушании Богу то, что Он благоволил взять – Вашего мужа, но берегите то, что оставил беречь – детей своих и себя берегите для детей.

   Известный писатель Иван Никитин искал утешение в чтении святого Евангелия:

Измученный жизнью суровой,
Не раз я в себе находил
В глаголах Предвечного слова
Источник покоя и сил.

Как дышат святые их звуки
Божественным чувством любви,
И сердца тревожные муки
Как скоро смиряют они!..

Здесь все в чудно-сжатой картине
Представлено Духом Святым:
И мир, существующий ныне,
И Бог, управляющий им.

И сущего в мире значенье,
Причина, и цель, и конец,
И Вечного Сына рожденье,
И крест, и терновый венец.

Как сладко читать эти строки,
Читая, молиться в тиши,
И плакать, и черпать уроки
Из них для ума и души!

   Простите, матушка, за многословие. Храни Вас Господь Бог. Отцу Феодору вечная память здесь, на земле, и Царство Небесное на небе.

Высокопреосвященный Анатолий (Кузнецов), архиепископ Керченский

   Знакомство с отцом Феодором у меня началось очень давно, с начала 60-х годов, когда меня познакомили с Николаем Евграфовичем Пестовым и Зоей Вениаминовной, дедушкой и бабушкой отца Феодора. В то время я был уже в сане игумена и преподавал в Московской духовной академии. Я очень дорожил этим знакомством и, приезжая в Москву в свободные дни, конечно, первым долгом приходил к ним. Мы уходили с Николаем Евграфовичем в его комнату и долго-долго беседовали. Иногда беседы эти длились не один день. Мне случалось останавливаться в их доме и жить там по нескольку дней. Эта семья стала для меня духовно очень близкой.


   Николай Евграфович и Зоя Вениаминовна. 1973 г.


   Я вспоминаю старый дом на улице Карла Маркса, куда я приходил, комнатку Николая Евграфовича, иконный уголок и маленький престол, на котором когда-то тайно совершал литургию отец Сергий Мечёв, сын Алексия Мечёва – святого угодника Божия. Почему-то очень хорошо запомнился этот маленький дубовый столик рядом с иконами, служивший престолом.

   Бывая у них, я обычно всегда служил панихиду по Коле Пестове, старшем сыне Николая Евграфовича и Зои Вениаминовны. Мы часто беседовали о Коле и на другие темы. Николай Евграфович очень много мне рассказывал о своей жизни, потом со временем даже исповедовался у меня. Помню его последнюю, генеральную исповедь. В течение жизни он, безусловно, много раз исповедовался, но вот как-то однажды говорит: «Лет мне уже много, наверное, скоро предстоит уходить в мир иной, поэтому я бы хотел пройти генеральную исповедь за всю жизнь». Был он человеком духовным, очень скромным, чистым и светлым – земным праведником, не побоюсь этого слова. Мне это известно лично, и поэтому я его глубоко почитаю.

   Очень теплыми были у меня взаимоотношения со всеми членами его семьи: и с Зоей Вениаминовной, и с их дочерью Наталией Николаевной Соколовой. С дедушкой и бабушкой постоянно жили их внуки Коля и Катя, поэтому они и оказались первыми Соколовыми, с которыми я познакомился. А однажды, когда я гостил у Николая Евграфовича и Зои Вениаминовны, к ним приехала их дочь Наталия Николаевна со своим маленьким сынишкой Федей. Черноголовый, кудрявый мальчик, такой симпатичный, скромно улыбающийся. Я к нему относился как к маленькому мальчику. Это естественно, ведь было ему тогда всего лет шесть.

   Не все время я был гостем Николая Евграфовича и Зои Вениаминовны, выпала и мне возможность оказать им гостеприимство. Как-то однажды Зоя Вениаминовна приехала в лавру с внуками Симой и Федей. Я водил их по лавре, показал академический музей.

   Однажды Зоя Вениаминовна выкопала мне куст белого жасмина, росший у них под окном на Карла Маркса. Она выкопала часть его и передала мне с Симой, чтобы я посадил его в Сергиевом Посаде. В лавре я посадить его не мог, и поэтому он рос перед домом, где жила моя сестра и останавливалась мама, когда приезжала в Загорск (так назывался в то время Сергиев Посад). Сначала это был частный дом на улице Северной, потом на Полевой. За сестрой «переезжал» и куст жасмина. Каждый раз, когда я бывал у нее, меня всегда встречал этот куст, как привет от Пестовых.

   Помню поздравление Николая Евграфовича, Зои Вениаминовны, всей семьи с возведением меня в сан архимандрита. Так мне странно это было! «Боже мой, какой же я архимандрит?!» – думал я. А когда меня поставили в епископы и направили в Вильнюс (это был уже 1972 год), бывать у Пестовых случалось значительно реже.


   Молодой чтец


   Когда я приезжал из Вильнюса в Москву, на вокзале меня обычно встречал Коля. В то время они еще жили на улице Карла Маркса. А потом Николай Евграфович как ветеран труда получил квартиру в Тушине, я же был переведен в Сирию, в Дамаск. Богу угодно было сделать наше общение более духовным, насыщенным молитвами друг за друга, поэтому он развел нас на тысячи километров. Но каково же было наше общее удивление, когда мне в Сирии предложили вступить в жилищностроительный кооператив в Москве рядом с домом Николая Евграфовича! Это событие было как бы ответом Господа на наше стремление друг ко другу, знаком, что Он нас слышит, а Промысл Его заключался в другом. Кончилась моя командировка в Дамаск, и меня перевели правящим архиереем в Уфу.

   С Федей я виделся в эти годы время от времени, но это не оставило большого впечатления. Он учился, потом пошел в армию, и когда вернулся с военной службы, мы с ним какое-то время жили несколько дней в одной комнатке. Он спал на раскладушке, а мне было преимущество – я спал на диванчике. Очевидно, с этого времени можно исчислять период нашего более тесного знакомства. В то время он серьезно готовился к поступлению в семинарию и уже был иподиаконом у Патриарха.


   Сима и Коля Соколовы – алтарники митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена


   Иподиаконствовали дети Соколовых давно, еще со времени, когда Святейший Пимен был митрополитом Крутицким и Коломенским и приезжал служить в Гребнево. Святейший очень любил и ценил эту семью и, естественно, после армии пригласил Симу, Федю и Колю к себе служить.

   Федя стал учиться в семинарии, а я в то время был в Уфе, изредка приезжал в Москву и останавливался у Николая Евграфовича. В редкие наши встречи он делился со мной своими планами, говорил, что хочет жениться, быть священником, и даже просил у меня благословения на брак. Так началась у него своя жизнь.

   В 1990 году он получил приход в Тушине, а меня с того же года отправили в Англию.

   И вот, приезжая в отпуск в Москву, я стал прихожанином храма Преображения Господня – храм-то рядом с моим домом. Отец Феодор всегда меня приглашал послужить здесь, и я всегда, когда у меня была такая возможность, служил с ним вместе. Именно это наше совместное предстояние пред алтарем оставило у меня самые яркие воспоминания об отце Феодоре. Перед литургией я у него исповедовался, так что в этом смысле он был для меня и духовным отцом.

   Я видел, как он во время всенощной стоит у жертвенника, читает синодик и вынимает частицы, частицы, частицы… За каждую душу, записанную в его синодике, молится. Утром после встречи он опять у жертвенника – вынимает частицы из просфор и молится. Так мне довелось наблюдать его главное качество – молитвенность. Теперь, оказавшись в селениях праведных, он продолжает молиться за нас, и мы, занесенные в его синодик, можем рассчитывать, что он, находясь пред Престолом Всевышнего, по-прежнему вынимает за нас частички.

   О других его достоинствах, с необходимостью присущих пастырю стада Христова, – заботе о приходе, о людях, его глубокое, искреннее чувство духовной ответственности и перед Богом, и перед своими духовными чадами свидетельствует ответная горячая, преданная любовь к нему паствы.

   О пастырском его служении в тюрьмах мне также известно немало. Во время моего служения в Уфе я, также как и он, посещал зоны строгого режима, бывал в камерах одиночного заключения и таким образом приобрел небольшой личный опыт общения с заключенными. Встречаясь с отцом Феодором в Москве, мы часто беседовали на «тюремные» темы, делились впечатлениями.

   Тюрьма – особое место. Там нет места хитрости, двусмысленности в отношениях друг с другом. Личность каждого здесь представлена как на рентгене. Поэтому так важно священнику или архиерею, посещающему тюрьму, с самого начала взять верный тон.

   Заключенные смотрят на тебя как на человека «с воли». Им все равно, в каком ты сане, гораздо важней, что ты можешь им дать, чем помочь. Нужно почувствовать, правильно воспринять психологию этих людей: «Зачем ты пришел ко мне в застенок? Поучать? Я уже сам все знаю. Или ты мне сочувствуешь и готов понести часть моего бремени? Но я вижу тебя насквозь, и если твое желание искренне, то вот тебе мое сердце, а если нет – контакта не получится». В условиях заключения иногда не все можно сказать, но каждый понимает другого с полуслова. Отец Феодор понимал и отвечал без слов на вопросы, которые нельзя было задать вслух.

   То, что я слышал, свидетельствует об искренней любви к нему оступившихся людей. А для пастыря нет большей награды, кроме веры обращенного тобой ко Христу, веры, невозможной без любви.

   Есть определенное сходство в отношениях с заключенными и военными. И те, и другие не свободны в смысле передвижения, ограничены в общении с родными и близкими. Но причины, вынудившие одних шагнуть за колючую проволоку, а других – в казармы, самые различные. Прежде всего, это устроение души. У одного есть чувство долга, и он осознает свою обязанность перед Родиной – быть защитником Отечества. Если это офицер, он отдает этому служению всю свою жизнь. Человек, преступивший закон, нарушил не только нормы общежития, за что и огражден от общества, но лишил себя внутренней ограды и открыл свою душу буйству греха.

   Однако и те, и другие одинаково тянулись к отцу Феодору, и те, и другие ждали от него искренности, простоты и сердечности. Он умел разговаривать и с военными, учитывая специфику их служения. Представляю, насколько сложно общение с солдатами, с призывниками, оказавшимися в армии, лишенной духовной основы. Отец Феодор мне рассказывал об этих трудностях, о том, как ему приходилось даже брать под свою защиту солдат, бежавших от дедовщины, заступаться за них, просить перевести в другую часть и т. д. Были случаи, когда он таких беглецов приводил к себе домой, кормил и как-то устраивал их судьбу. Не знаю, как они находили отца Феодора, но слухами земля полнится, и о добром пастыре слава разносилась быстро.

   Сердечное отношение к тем, кто попал в тяжелые условия – будь то тюрьма или казарма, – естественно вызывает ответную любовь. Гораздо сложней расположить к себе души тех, кто по долгу службы поставлен властвовать над другими. Власть часто делает людей черствыми и неспособными к состраданию. И тем не менее отец Феодор мог растопить лед отчуждения командиров и воинских начальников высокого ранга.

   Этому помогало простое общение, когда люди приходили в его дом и оказывались в обстановке семейных отношений отца Феодора. Они видели такое отношение детей к родителям, между членами семьи, которое вообще сейчас редко встречается в семьях. Больше разлад, эгоизм, стремление к разобщенности, недоверию, к самолюбию. А в семье отца Феодора они всегда видели взаимную любовь. Это самая главная добродетель, которая объединяет людей.

   Его дом был открыт для всех, и люди, приходя к нему, научались этой добродетели. Они видели пример построения малой Церкви – семьи, и им хотелось следовать этому примеру.

   Семья отца Феодора – это еще один его подвиг. Они с матушкой Галиной родили девять человек, среди которых нет ни одного эгоиста. Я часто бывал в его доме и могу это сказать суверенностью. Большая семья – это большое благо. Жизнь показывает, что в таких семьях не бывает эгоистов. Один ребенок очень часто становится для родителей большим крестом и наказанием. А когда много детей, каждый думает о другом, и преимущество никому не дается – мать всех любит, и отец всех любит. Эта любовь ко всем, объединяющая семью, и есть малая Церковь.

   Бывая в семье отца Феодора, я видел, как он учил своих детей молиться, помогать друг другу, заботиться друг о друге. Приходилось наблюдать также участие бабушки в воспитании внуков, что тоже редко в наше время. А бабушка, Наталия Николаевна, несла с собой тот особый «пестовский» дух, вскормивший самого отца Феодора. Поэтому я смотрю на его семью как на образцовую христианскую семью, с которой можно брать пример для доброго подражания.


   Три поколения Соколовых


   К сожалению, время летит быстро. Пролетели эти десять лет, и отца Феодора не стало. Казалось, перед ним только открывался такой большой, ответственный и высокий путь служения Церкви, но Господь взял его из этой жизни, как созревший колос. Известно, что Господь забирает к себе человека только тогда, когда он готов перейти в тот мир, в самый удобный и полезный для его души момент. Вот, видимо, этот момент и был у отца Феодора самым лучшим для перехода его из этой жизни в будущую. Мне известно, что свою кончину он предчувствовал, и о своем смертном часе он, конечно, думал.

   Осмыслить этот факт по-человечески невозможно, здесь просто воля Божия и вразумление каждому из нас – как мы должны быть ответственны за свою человеческую жизнь и всегда быть готовыми предстать пред Богом, прежде всего тогда, когда об этом, может быть, и не думаем.

   Свои воспоминания об отце Феодоре я хочу завершить словами Иисуса Христа: Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

   И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5,14–16). Отец Феодор был поставлен светильником и светил всем. Он освещал всем путь к возможной встрече в Царствии Небесном, и свет этот остается вечной памятью о нем.

Архиепископ Тираспольский и Дубоссарский Савва (Волков)

   В октябре 2000 года по благословению Святейшего Патриарха Алексия я летал в Венецию и в полете пережил событие, память о котором не оставляет меня по сей день. Именно оно и побудило меня внести лепту в воспоминания об отце Феодоре. К сожалению, закончить работу к первому изданию книги «Дар любви» я не успел. Так бы и остались под спудом мои воспоминания, но, узнав, что книгу решили переиздать с дополнениями, предложил их для публикации.

   Отсчет времени моего знакомства с братьями Соколовыми начинается со студенческой поры – счастливейших дней, прожитых в лавре преподобного Сергия.

   В семинарии у меня было послушание ухаживать за ныне покойным профессором догматики Василием Дмитриевичем Сарычевым (монахом Василием), который был тяжело болен, у него был рак. Жил он при академии в комнатке, а я все время находился при нем. А на день памяти святой княгини Ольги в 1980 году он у меня на руках умер. Но кроме этого, я еще пел в хоре у отца Матфея (Мормыля) вместе с будущим владыкой Сергием, бывшим уже тогда старшим иподиаконом Святейшего Пимена. Кто-то из иподиаконов Патриарха был переведен, и у них образовалась вакансия. Произошло это вскоре после похорон Василия Дмитриевича. Сергий мне и говорит: «А ты не хотел бы к нам? У нас освободилось место первого тенора. Нужно помочь в иподиаконском деле, но там нужно и петь». Как сейчас помню этот день. Было начало осени, мы с ним прогуливались возле Патриарших покоев лавры. Предложение его мне было очень лестно, но и страшно. Сердце забилось! Ответил я ему как-то уклончиво, что-то вроде «вряд ли смогу, я этого делать не умею».

   Иподиаконское послушание у какого-нибудь архиерея нравилось далеко не всем, и у каждого из нас, семинаристов, были свои причины для того, чтобы миновать его стороной. Мне, например, вместе с теперешним владыкой Арсением, а в ту пору Юрой Епифановым, довелось побывать в Эстонии на служении с митрополитом Таллиннским Алексием (будущим Святейшим Патриархом), тогда еще я и увидел, как это сложно, трудно. Потому я и избегал этой чести. К тому же довлел надо мной «комплекс провинциала». Если в электричке я попадал с иподиаконами в один вагон, всегда старался сидеть где-нибудь в сторонке от них. Издалека, словно гадкий утенок на стаю лебедей, смотрел я на шумную компанию ребят, весело и живо что-то обсуждавших. Я-то простой деревенский паренек, а они почти все москвичи, образованные, культурные.

   По-видимому, мой аргумент отказа от иподиаконства Сергий сразу отмел, но мне ничего не сказал. Через короткое время я попал в лазарет, и там меня навестил отец Феодор. Принес мне яблочко и сказал: «Выздоравливай поскорее и приходи к нам. Мы для тебя место держим». Смело так зашел, хотя до этого наше знакомство было шапочным. Но Феодору я тоже ответил, что вряд ли смогу. После смерти профессора Сарычева мне дали новое послушание – сопровождать различные делегации, посещавшие лавру, да еще остался хор у отца Матфея. Этим я и прикрывался.

   Наступили зимние каникулы 1981 года. После Рождества я уехал домой в Саранск и вдруг дома получаю телеграмму за подписью старшего инспектора академии игумена Елевферия: «21 января быть в Богоявленском соборе на службе святителю Филиппу, митрополиту Московскому».

   Тут же собрался, первым поездом приехал в Москву. В лавре доложился старшему помощнику инспектора, а мне говорят: «Вы должны быть сегодня в Переделкине». Вместе с отцом Агафодором (теперешним наместником Донского монастыря) мы добрались от Патриархии до домовой церкви Патриаршей резиденции. Служба началась в 18 часов без Святейшего, он задерживался. Пели втроем: отец Сергий, отец Агафодор и я. Поначалу я волновался, но не очень сильно. А как Святейший Пимен появился, приехал с отцом Феодором, да еще встал рядом со мной, я от волнения стал жутко фальшивить. В кармане брюк у меня была иголка, и я стал колоть себя, чтобы как-то встряхнуться. На мою фальшь Святейший ничего не сказал. Тут же рядом стоял Сергий, замолвил за меня слово, сказал, что пою первым тенором, но только начинаю. Сергию про иголку я рассказал, и потом при встречах частенько мы с ним смеялись, вспоминая этот эпизод.

   На следующий день Святейший служил литургию, причащался. Перед службой отец Феодор попросил меня, чтобы я вышел с умывалом. Было это много лет назад, и прическа у меня была не такая, как сейчас. Иеродиакон Пантелеймон и отец Сергий во время чина омовения подняли с моей спины полотенце и им мою шевелюру снесли, а потом, когда опустили полотенце, волосы как бы убрали. Святейший тогда громко сказал: «Ну, вот и причесали». Сказал громко, конечно, но так, чтобы слышали только мы втроем.

   А после службы был легкий завтрак, на который были приглашены иподиаконы. Роль иподиаконов в богослужении понятна, и оказаться в храме в этом качестве теоретически мог бы любой семинарист, но сидеть за одним столом со Святейшим Патриархом… Это было что-то из области невозможного. Тем не менее я сидел за одним столом с Патриархом вместе с отцом Феодором, владыкой Сергием и другими. Сидел и думал: «Надо же! Еще вчера в Саранске с мамой, бабушкой, а сегодня…» Впору хоть опять себя иголкой колоть – не сплю ли.

   С той поры, со дня памяти святителя Филиппа, началось мое близкое знакомство с семьей Соколовых. Отца Феодора мы видели нечасто, он редко бывал в Патриархии. Там в саду был флигелек, куда мы, младшие иподиаконы, обязательно возвращались после всех служб в московских храмах. Старший иподиакон отец Сергий всегда был при Патриархе, отец Агафодор и мы. Вот такой компанией мы там и жили. Конечно, что-то менялось, например, на место иеродиакона Пантелеймона пришел отец Петр (Карпусюк), теперешний епископ Друцкий, викарий Витебской епархии.

   Никогда я себя никому не навязывал, всегда всех стеснялся, смирял себя тем, что мне нужно посидеть одному, почитать, помолиться, чтобы «не засветиться». А отец Феодор, наоборот, вытаскивал меня «в свет», обтесывал потихоньку.

   Пригласил он меня на свою свадьбу. После венчания была очень торжественная свадьба в банкетном зале гостиницы «Советская». Для меня все это было ново, раньше никогда я не был на таких мероприятиях, тем более в Москве. Помню всех сестер и брата матушки Галины. Мы сидели за столом рядом, привыкали друг к другу. Очень скоро торжественность обстановки уступила место праздничному веселью. То один за столом запоет, то другой, а мы, иподиаконы, сидели кучкой и дружно так запели «Во кузнице». Всем очень понравилось, подружки, сестры матушки, – к нам. И тут уж мы начали, как говорят, «давать песняка» вместе. Так и осталось в моей памяти живое чувство присутствия с гостями на трапезе.

   Осенью в год смерти Брежнева медицинская комиссия признала меня годным для армейского послушания. С лаврской площади нас троих, одного семинариста (кстати, полного тезки брата матушки Галины, да еще из той же деревни) и двоих из академии, проводили в армию. И мы втроем попали в одну часть – на ядерный полигон в Семипалатинск.

   Перед этим я попросил отца Сергия меня от иподиаконства освободить, и с сентября я ни с кем не общался. Уже в армии под Новый год получил письмо от отца Сергия. Оно у меня хранится до сих пор. Писал он о самых обычных вещах. Владыка Сергий вообще был человеком очень простым, несмотря на то что держал себя с достоинством. Иначе и нельзя было – келейник Патриарха. Все это понимали и держались с ним на почтительной дистанции. Прислал он мне письмо, в котором описывал иподиаконские будни, и среди прочего описал такой эпизод. Приведу его полностью: «Сегодня служили Божественную литургию. После поздравления духовенством Святейшего с принятием Святых Таин он меня подзывает и спрашивает: „Где тот паренек, который пел первым тенором?“ – „Ваше Святейшество, он в армию ушел и служит под Семипалатинском“. – „О, там холодно бывает зимой. Отец Сергий, напишите ему, пусть он поет, не стесняясь своего голоса, и его по достоинству оценят“».

   Слова Святейшего Пимена оказались пророческими, но петь-то я мог и хотел только «Богу моему», а меня заставляли петь нечто другое.

   В Семипалатинск мы, лаврские, попали в канун 35-летия открытия полигона. Застали там еще домик, в котором Берия останавливался. К этому дню начальство, силами личного состава, готовило, как водится, праздничный концерт. Оно и понятно, не взрыв же устраивать по этому поводу. Нас троих еще не сразу взяли в часть, политработники проверяли нашу благонадежность. Но поговорили с нами, поняли, что мы вполне нормальные ребята, а для страховки все-таки рассовали по разным подразделениям. Так и оставались мы до дня окончания службы под зорким наблюдением политотдела. Взяли нас с такой установкой: «Только не думайте, будто мы не знаем, что все церковные семинаристы хорошо поют» – и с первого дня включили нас в программу концерта. Шел Рождественский пост, я душевно противился натиску политотдела петь постом, говорил, что не могу без благословения решиться на такое дело. Откровенно говоря, я не очень-то искал благословения. И так ясно: пройдет пост – и можно петь. А тут приходит это письмо от Сергия. Звоню начальнику политотдела: «Товарищ полковник, благословение получено».

   Дни летят, служба идет, идет и подготовка к концерту, он планировался на 15–20 мая. Ждали маршала рода войск из Москвы, какую-то комиссию, потому что там взрыв все-таки тоже готовился.

   Великим постом, прямо на Страстной, у меня умерла бабушка. Пасха в тот год была 7 мая, а она скончалась 3-го. Я попросился домой на похороны, но меня не отпустили под тем предлогом, что бабушка не считается близким родственником. А для меня она была очень близким человеком. Она меня воспитывала, она привила мне любовь к Церкви, но разве это объяснить словами? В общем, остался я в части, настроение, понятно, далеко не певческое, тем не менее меня гоняют на репетиции. Под самыми разными предлогами стараюсь от них отлынить.

   Наступил день концерта. До взрыва дело не дошло, к тому времени был подписан мораторий на ядерные взрывы, и прекрасно обошлись концертом. Уж не знаю, чем руководствовался политотдел, только нашу певческую группу он утвердил в таком составе: трое нас православных из лавры, три баптиста и еще двое пареньков неизвестного вероисповедания. Готовили мы 3–4 песни, но со сцены нас не отпускали минут пятнадцать. По два, по три раза спели весь репертуар, а нас не отпускают. Успех был колоссальный.

   На второй день, это было 19 мая, меня вызывают в штаб округа к начальнику полигона генерал-лейтенанту Ильенко Аркадию Даниловичу. Он меня очень радушно встречает в своем кабинете и объявляет личную благодарность. Тут же находятся мой командир, начальник политотдела. Ильенко дает им указание: всей вокальной группе предоставить отпуск с выездом на родину. «Товарищ генерал, – возражают ему, – они только по пять месяцев отслужили». Он и слушать не стал: «Составьте график, кто куда поедет, и завтра мне его на подпись». Так сбылись слова Святейшего Пимена, и я попал домой на сороковины моей бабушки.

   Не только Сергий, но и Федя мне тоже писал. Помню, прислал письмо с фотографиями: они с матушкой на отдыхе в Белоруссии, потом было такое радостное письмо – у них родилась первая дочка. Писал, как выбирали монастырь для резиденции Патриарха. Накануне празднования 1000-летия Крещения Руси правительство решило передать Церкви монастырь, любой на выбор. Выбирали специально из самых разрушенных, чтобы государственными силами его восстановить. Федя писал, что Святейший, взбираясь на колокольню Новоспасского монастыря, сломал себе мизинец, и поэтому остановились на Даниловом. Письма эти, конечно, грели душу, и ждал я их, как любой солдат ждет писем из дома. Ведь иподиаконская семья и флигелек в Чистом переулке в самом деле стали для меня родными.

   Срок службы подходил к концу, и пора было думать о будущем. Передо мной открывалась перспектива возвращения в родной коллектив. Отец Сергий часто мне писал, что ждет меня, готовит место. Федя тоже слал мне письма. А я, при всей любви к ним, стал подумывать о возвращении в родную епархию, в Мордовию.


   «Было такое радостное письмо – у них родилась первая дочка».


   Рекомендацию в семинарию мне давал владыка Мелхиседек, но его перевели на Берлинскую кафедру. Тогда я обратился к новому правящему архиерею. На Пензенской и Мордовской кафедре в то время был ныне покойный владыка Серафим. «Вон что ты надумал, – писал он мне. – Так не годится. Закончи академию, аспирантуру, а там – что Бог покажет».

   И я вернулся в лавру, в нашу иподиаконскую семью. Снова стоял на свече, потом на кресте. Радостной была наша встреча с Федей в лавре, теперь мы учились с ним на одном курсе. Но после армии мы оба были уже немножечко другими, может быть, не такими порывистыми, хотя семинарское братство крепло. Федя повез меня к себе домой, показал девочек, и наши отношения стали еще ближе, еще теплее.

   Учился Федя стремительно, как и жил. Неожиданно приезжал в лавру, что-то там сдавал и возвращался к Святейшему Пимену. Да еще не забывал нам напомнить: «Отцы, завтра служба там-то и там-то». Теперь я среди «отцов» иподиаконов чувствовал себя своим. Правда, некоторые были уже рукоположены и по праву звались отцами, а я тогда еще не определился. Но по лавре гуляли мы вместе, и я вспоминал свои давние чувства в электричке. Теперь комплекс гадкого утенка у меня сменился гордынькой – чувством причастности к лебединой стае. Летом владыка Сергий, тогда еще иеромонах, предложил мне ехать со Святейшим в Одессу. Эта поездка для меня была полна новых переживаний, впечатлений, каких-то особых чувств. От нахлынувших перемен немножко закружилась голова: как же, я приехал со Святейшим! Неизвестно, куда бы меня занесло, но милостивый Господь меня смирял.

   В феврале 1986 года наконец-то решилась моя судьба: я получил благословение на монашество. О женитьбе всерьез я никогда не думал, не было поводов, но и монашеские обеты меня останавливали. В мыслях о будущем склонялся к служению целебатом где-нибудь в мордовской деревне, но все сложилось иначе.

   Став послушником Данилова монастыря, я было распрощался с нашей иподиаконской семьей. Однако Данилов монастырь был и остается официальной резиденцией Патриарха. В то время работы по восстановлению монастыря шли полным ходом, и Святейший Пимен наблюдал за его реставрацией. Через силу, превозмогая серьезную болезнь, он приезжал в Данилов не только для надзора за работами, но и на официальные приемы. По таким случаям меня «по старой памяти» привлекали к иподиаконскому служению, хотя я уже был келейником наместника монастыря, затем экономом.

   Однажды на Святки митрополит Филарет (Вахромеев) устроил прием в честь Святейшего Пимена, и меня, также по старой памяти, пригласили для этой приватной встречи. Гостями владыки Филарета в тот день были тогдашний наместник Данилов, теперь владыка

   Пантелеймон, архиепископ Ростовский и Новочеркасский, Иван Семенович Козловский и Людмила Георгиевна Зыкина. Ну а какие Святки могут быть без калядок? Тут же составился хор: братья Соколовы, Иван Семенович Козловский и аз грешный. Отец Сергий должен был петь баском, Федя – баритона, Иван Семенович второго тенора, а я первого. Но получился маленький конфуз. Иван Семенович мне шепчет на ухо: «Я никогда второго не пел, я всюду пел только первого». А я тоже никогда не пел второго. И вот мы с ним оба пели первого тенора, отец Феодор второго.

   Много лет прошло с тех пор. Тогда мы были молодыми и не думали, как быстро пролетит жизнь и как неожиданно она может оборваться. Импровизированный наш хор давно распался, трое из его состава уже предстали пред Богом. Вспоминаю о них в молитве ежедневно. Ничего не могу сказать об Иване Семеновиче, но отец Феодор и владыка Сергий, верю, молятся обо мне тоже. Причем в это я не только верю, я об этом знаю, и вот откуда.

   Осенью 2000 года меня командировали в Венецию на богословскую конференцию по апостолу Луке. «Какой, – думаю, – из меня богослов?» Но за послушание Святейшему Патриарху сел в самолет и полетел. Летели мы с моим помощником в разных салонах, вернее, сидели-то рядом, свободные места в первом классе были, только на время обеда он должен был переходить в свой салон. В такой вот момент после обеда прикрыл я глаза, думаю о предстоящей конференции, о том, что богослов из меня никакой, что это совсем не моя стезя и что я там буду делать? В этот момент объявляют, что через три минуты мы будем пролетать над столицей Болгарии Софией, и у меня всплыла в памяти наша последняя поездка с отцом Феодором в Болгарию.


   В штабе Военно-космических сил России. Справа от отца Феодора командующий ВКС России в 1992–1997 гг., генерал-полковник Иванов В. Л.


   Летали мы туда по приглашению Ивана Сотирова, европейского директора Международного тюремного служения. Это уже был период наших совместных трудов в Отделе по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями. Церковь благословила нас заниматься восстановлением связей с государственными структурами. Теперь, конечно, мы виделись с отцом Феодором чаще. А когда меня возвели в сан епископа и благословили возглавить отдел, без его участия я вообще не представлял себе работы. Он лучше знал, например, московское духовенство, а это очень важно. Кого можно посылать в тюрьму, кого не стоит. «Этих пока не посылайте», – мог он мне подсказать, и я, конечно, поступал по его совету. И действительно, выяснялось, что у названных священников либо возникали какие-то разногласия с тюремным начальством, либо с заключенными.

   Были у нас с отцом Феодором и совместные поездки за границу, в европейские страны, в США, в штаб-квартиру Всемирного тюремного служения (PFI).

   Последнее десятилетие XX века памятно нам продолжавшейся перестройкой в стране, направленной на разрушение не только верховной власти, но и армии, правоохранительной системы – вообще всех систем жизнеобеспечения народа. Новые «друзья» политического руководства страны активно втягивали Россию в орбиту своих интересов, действовали по всем направлениям, по нашему тоже. Одной из целей руководства PFI было вступление России в члены содружества. Им это было нужно не только из меркантильных соображений, но и по причинам чисто политическим. А России членство в PFI никаких преимуществ не приносило.

   На всех переговорах отец Феодор оставался самим собой и ни на какие компромиссы не шел. Поначалу его обаяние, расположенность к улыбке некоторым партнерам по переговорам казались залогом сговорчивости, и они пытались выжать из нас согласие. Но отец Феодор стоял как скала, он и Святейшему Патриарху говорил: «Ваше Святейшество, ни в коем случае не соглашаемся. Протокол о намерениях, меморандум какой-нибудь, ни к чему не обязывающий, это можно подписать, но только не членство. Им только палец дай…» Он прекрасно понимал, что, как только мы согласимся, наши тюрьмы заполонят протестантские пастыри и лжепастыри. Влезут под любым предлогом. Так произошло во всех искони православных странах, вступивших в содружество: в Болгарии, в Румынии. А мы благодаря отцу Феодору не вступали.

   Мы им говорили: «Хотите помогать – помогайте, но только через отдел. Присылайте в такую-то тюрьму медикаменты». Присылали, чаще всего никому не нужный хлам: армейскую форму сороковых годов австрийской или швейцарской гвардии. Однажды, правда, медикаменты прислали не просроченные, а ведь было так, что приходилось отправлять «помощь» назад – лекарства с истекшим сроком годности.

   Основной аргумент наших переговорщиков – деньги, материальная помощь. В то время он часто срабатывал как универсальная отмычка. Но не в нашем случае. И поэтому наши партнеры боялись отца Феодора, боялись и уважали его. Боялись твердости, проницательного ума, понимали, что так просто им его не одолеть.

   В тот раз в Болгарии нас принимал Иван Сотиров. Человек в личном плане замечательный, но служба есть служба, и он также всячески старался нас склонить на свою сторону. Потом, насколько мне известно, очевидно отчаявшись добиться нашего с отцом Феодором согласия, он стал действовать, минуя отдел. Потаенно прилетал, наводил контакты с тюремным руководством в Новосибирске, на Алтае. Тут Бог ему судья.

   И вот пока эти картины занимали мое воображение, я вдруг увидел отца Феодора идущим по проходу между кресел. «Федя! Как ты здесь оказался?!» – спросил я. А он в рясе, с крестом своим наградным, остановился, повернулся в мою сторону и ответил: «Иду в Новосибирск за владыкой Сергием». Еще мгновение я видел его удаляющуюся спину, он шел от носовой части к хвосту.

   Я рухнул в кресло и не мог удержаться от слез. В этот момент подсел ко мне помощник: «Владыка, что с вами?» Рассказал ему, что вот сейчас видел отца Феодора, и такая тоска…

   В Италии, не помню, в тот же или на следующий день узнал, что в Новосибирске скончался владыка Сергий.

   Как это объяснить и нужно ли вообще объяснять происшедшее? Разве только словами апостола Павла: Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним (l Фес. 4, 13–14). Чтобы и нам надеяться на скорую встречу с отцом Феодором и владыкой Сергием.

Игумен Дионисий (Рыбчинский)

   Дружба наша с отцом Феодором началась еще в первом классе семинарии. Мы познакомились, наверное, в первые же дни после поступления, а где-то месяца через два он мне предложил быть иподиаконом у Святейшего Пимена. Я очень стеснялся, стал отнекиваться. Но Федя – человек настойчивый: если принимал решение, то от цели не отступал. Убеждал меня, говорил, что, если я хотя бы неделю побуду иподиаконом на службах у Святейшего, никогда это время не забуду. Я выискивал поводы для отказа и даже прятался от него. Однажды, увидев его в конце коридора общежития, вбежал в спальню и юркнул в пустую кровать. Сетки у кроватей были провисшие, и я, покрывшись сверху одеялом, будто постель пустая, спрятался на дне ее. Лежу, молюсь про себя: «Господи, пронеси. Милостивый Боже, сохрани». Так и не нашел он меня в тот раз, хотя и стоял прямо надо мной.

   Потом на память владыки Николая (Ярушевича), 13 декабря, вызвали меня с уроков (это уже был второй класс семинарии) в храм Смоленской иконы Божией Матери. Меня тогда благословили подать кадило Святейшему, и после этого я был зачислен в штат иподиаконов. Но прослужил недолго, по состоянию здоровья должен был отпроситься.

   Много лет спустя я приезжал к отцу Феодору в храм, и мы вместе вспоминали студенческую пору, как я от него прятался. Прав он оказался, это действительно самый светлый период моей жизни. Помню замечательные службы, наши спевки, которыми руководил отец Агафодор, будущий настоятель Донского монастыря, как пели мы Святейшему «На реках Вавилонских…». Помню задушевные беседы с Колей Соколовым и отцом Сергием, будущим владыкой, – родными братьями Феди.

   С братьями Соколовыми мое общение было редким, но чувство привязанности, доверия и искренней симпатии к ним я храню с той поры. Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал, что трудно найти человека, близкого тебе по духу, и счастлив ты, если встретишь хотя бы одного. Мне же Господь послал сразу троих!

   Может быть, мы и мало общались, но на всю жизнь. Выразить словами, описать как-то наше духовное единение очень трудно. Однажды, еще до моего пострига, отец Александр, наместник лавры, будущий владыка Алма-Атинский, спрашивал, есть ли у меня друзья, а у меня никого, кроме братьев Соколовых, не было. Многих притягивала их простота и открытость. В то время это было особенно заметно на фоне общего настроения. Тогда ребята жили замкнуто, боялись КГБ. Существовала даже такая семинарская молитва: «Господи, избави меня от друзей, а от врагов я сам избавлюсь». Я дружил только с ними и молитву эту опускал.

   Помню, как они по-доброму подшучивали над моей диковатостью, говорили, что я с гор спустился и ничего не понимаю. Федя меня убеждал: «Георгий, ты давай определяйся. Если надумаешь жениться, мы тебе в Москве хорошую девушку найдем. Будешь батюшкой, приход получишь».

   Однажды он меня прямо сразил вопросом. «Что ты мне посоветуешь, – спросил он, – жениться или монашество принять?» Я очень удивился, еще подумал, как это он у меня спрашивает совета, потом подумал, что один монах у них в семье уже есть, и ответил, что не знаю его настроения. А потом появилась Галя, и вопрос этот у него, я думаю, больше не возникал.


   «Иподиаконство у Святейшего Пимена – самый светлый период в моей жизни».


   Учась в семинарии, я посещал иконописную школу и для себя немножко рисовал. Как-то Федя увидел у меня рисунок, который я сделал под старинную открытку. Получилось, наверное, неплохо, я там даже позолоту пустил. Феде она понравилась, и он ее у меня попросил. Через несколько лет заехал к нему в храм. Он обрадовался нашей встрече и тут же при мне стал звонить домой: «Галочка, тут отец Дионисий приехал… Ну, Георгий, который тогда открыточку тебе нарисовал». Я про себя подумал: «Он, оказывается, открытку-то своей будущей матушке подарил. А я-то думал, зачем она ему?» Так любил он свою Галочку, что отдавал все, что самому нравилось. Пустяк, может быть, картинка, но Федя чувствовал красоту и умел делиться своим чувством.

   Последний раз видел я отца Феодора на крестинах его Анечки. В Тушине, в его Преображенском храме это было. Отец Николай крестил, а владыка Сергий был восприемником. Помню, владыка говорил, как он рад за брата, какая милость Божия, что даровал ему Господь девять человек детей, что такая у них большая и дружная семья. Я тоже вырос в многодетной семье, нас у мамы тоже было девять человек, поэтому я знаю, о чем он говорил, о какой милости, какой радости.

   Теперь эта радость проходит испытание. Вдовство – горькая доля и для всех непростое время. Каждому дана часть этой ноши. Все Соколовы, не только матушка Галина, дети, но и сестры, отец Николай, мама их Наталия Николаевна и чада духовные отца Феодора несут это бремя. Конечно, матушке тяжелей всех, и отношение к ней сейчас – это выражение чувства к отцу Феодору, поэтому она не остается и не останется одна.

   При жизни отца Феодора как-то не было нужды выражать ему свои чувства, а сейчас можно молиться о нем, сколько хочешь, по возможности детям его помогать. Память о нем осталась самая светлая.

Иеромонах Дионисий (Локтаев)

   Я был прихожанином храма Успения Божией Матери в Гончарном переулке на Таганке – первом месте служения отца Феодора в священном сане. По благословению Святейшего Патриарха Пимена после хиротонии он был направлен сюда под руководство к опытному священнику отцу Валентину Радугину. Для меня наша встреча с отцом Феодором оказалась в полном смысле слова судьбоносной, повлияла на мой выбор жизненного пути. Сам того не зная, он приготовил меня к служению Богу в монашеском чине.

   Крестился я в двадцать лет, еще студентом. С обретенной верой в моей душе в те годы прекрасно уживалось увлечение наукой, и по окончании МФТИ я занялся проблемами иммунологии в НИИ «Генетика». График работы у меня был достаточно свободным, что давало возможность с утра быть в храме, а потом ехать в институт. Со временем стал за собой замечать, что, если по какой-то причине пропускал утреннюю службу, весь тот день мне казался пустым, прожитым напрасно. Постепенно богослужение стало вытеснять из моей жизни остальные интересы.

   Первое же церковное послушание (старший священник храма отец Валентин Радугин иногда благословлял меня читать на клиросе) ввело меня в число церковных служителей и сблизило с отцом Феодором.

   Очень я ценил его дружеское ко мне расположение. Познакомился с его семьей, матушкой Галиной, мамой Наталией Николаевной, застал в живых его папу – отца Владимира. Общение с ними отзывалось в моей душе теплом и учило жизни во Христе. Сам я из семьи нецерковной и в новую для меня жизнь входил постепенно. Я впитывал атмосферу дома Соколовых, на себе ощущал простоту и сердечное радушие в обращении друг с другом. Там жили не по букве закона, запретов, строгости, но в духе любви, радости, свободы, которые сообщаются истинно верующему человеку.

   Мне было хорошо с ними, но и собственный дом оставался для меня родным. Правда, возвращаясь в него, я переживал некую раздвоенность: вновь становился молодым ученым, садился за письменный стол и принимался за оставленное дело. Так бы оно шло и дальше: утром – церковь, вечером – наука, но когда пришла пора браться за диссертацию, я вдруг засомневался в необходимости карьеры ученого. Нужно ли мне вообще заниматься наукой, если я хочу служить в церкви? Свои сомнения я разрешил с духовником. Он благословил меня перейти в школу на преподавательскую работу и продолжать прислуживать в храме.


   «Я впитывал атмосферу дома Соколовых».


   Скоро я узнал, что отец Феодор получил новое послушание – его назначили настоятелем храма Преображения Господня в Тушине, и он приглашает всех желающих потрудиться на восстановительных работах. Для меня это был, пожалуй, первый ясный сигнал, знак о моем попечении свыше. Я почувствовал себя на пороге анфилады событий, открывающихся передо мной по воле Божией, и получил приглашение войти, сделать первый шаг…

   Отец Феодор просил меня помогать в храме во время школьных каникул, а я выразил готовность оставить все и перейти к нему. Но переходить было некуда. Были стены и дырявая крыша в помещении склада строительных материалов; на месте алтаря стояли токарные станки. Каким-то образом о начале восстановления храма узнали жители окрестных домов, и сюда потянулась молодежь. Пришли и пожилые люди. Среди них были те, кто помнил последнего настоятеля храма до его закрытия, протоиерея Александра Соколова, и иерея Александра Буравцева, ныне прославленных в лике новомучеников. Наверное, пришли и те, кто в свое время ложился под стены храма, не допуская его разрушения.

   Энтузиазму юности было под стать ревностное служение Богу старушек. Господь давал силы с виду немощным, пожилым женщинам, и они наравне с молодыми таскали тяжеленные носилки с битым кирпичом, а в конце рабочего дня еще мыли полы! Им говорили, что завтра в этом месте опять будут долбить стену и все вокруг будет засыпано мусором, поберегите силы, не мойте ничего. Совет они выслушивали, но делали по-своему: для них здесь был уже не бывший склад, а храм.

   Это был образец отношения к труду – тихо и скромно отдавали они все свои силы. Многие из них потом так и остались в храме убирать у подсвечников.

   Первая зима на приходе была достаточно сложной. Отопления в храме еще не было, очень мерзли руки, но в то же время душа пела. Вокруг разруха, а внутри ощущение небольшого подвига и радость, что Господь дает нам что-то потерпеть. Трудности напоминали первохристианские времена и очень сплачивали братию и первых прихожан. Жизнь в общине потихонечку готовила меня к монашеству, потому что в храме тоже требуется послушание: приходилось делать не то, что хочется, а что нужно.

   Общение с батюшкой, его семьей помогало мне видеть, насколько глубоко порабощен я собственными страстями, грехом. Но Господь давал не только горькое лекарство. Я почти ежедневно наблюдал служение отца Феодора, видел, как он молится, разговаривает с людьми. Душа моя запечатлевала эти образы и взращивала на них понимание того, к чему нужно стремиться, каким может стать человек, если живет по воле Божией.

   Пожалуй, именно участие вместе с ним в литургии воспитало во мне стремление к служению в священном сане.

   Я был всего лишь алтарником, и в мои обязанности входило обычное прислуживание в алтаре. Как известно, слово «литургия» в переводе с греческого обозначает «общее дело». То есть все мы: священник, алтарники, народ Божий, собравшийся в храме, – участвовали в одном деле, в таинстве, которое совершал Сам Бог. Я разжигал кадило, подавал ладан, выходил со свечой, а отец Феодор, облеченный властью и правом священнодействовать, обращался к Богу вместе со всеми и от имени всех, и Бог откликался на его молитву.

   Литургия была для него главным делом жизни. Особенно глубоко я это понял потом, когда сам стал священником. Теперь я знаю, что чувствовал отец Феодор, когда просил Бога сотворить тайну, не подвластную никому из людей, когда по слову его Господь давал людям приобщиться Своей Плоти и Крови. Во время его священнодействия я вместе со всеми переживал реальность чуда – Бог входил в нашу жизнь!

   В проповедях, беседах отец Феодор делился с паствой личным знанием Бога, полученным им с благодатью священства. Это знание не было начетническим, книжным, приобретенным только в стенах семинарии, академии. Встреча с Богом очень сокровенна. В такие минуты не хочется, чтобы тебя кто-то видел. Понимаешь, что любое слово, об этом сказанное, тут же все разрушит. А отец Феодор именно с этим шел на проповедь. Связанный неразрывной нитью Предания в таинстве Рукоположения с Церковью Апостольской, первохристианскими временами, он приобщался к сонму учеников Христа, видевших Его своими глазами, слышавших Его и следовавших за Ним повсюду. Как и они, очевидцы, посещавшие первые общины христиан и рассказывавшие им о Христе, он нес огонек веры, поэтому его слово всегда было словом о живом Боге.

   Его способность поделиться самым сокровенным – редкий дар. Священники по большей части говорят очень умные, прочувствованные слова, но зажечь ими другого, сделать их достоянием сотен и тысяч удается далеко не каждому. Отец Феодор умел согреть словом, утешить, открыть чужие души и дать возможность Богу Самому действовать в них.

   Литургия с ним проходила незаметно. Служба заканчивалась, и в душе оставалось благодатное чувство близости Бога, которое хотелось сохранить подольше. Я, например, с трудом переносил трапезный шум после службы. Мне хотелось побыть одному, не лишать себя радости, которую только что пережил, а батюшка сознательно жертвовал ею ради других. Он тут же переключался, вникал в то, с чем приходили к нему люди, и шел туда, куда было угодно Богу.

   Многому меня научило общение с отцом Феодором. Наблюдая за его служением, я все глубже осознавал, что мое призвание – быть священником, конечно, если Господь сподобит, но окончательно в своем желании я утвердился, лишь осознав значение собственного имени.

   В крещении я получил имя Димитрий. Этим же именем в свое время меня назвали папа с мамой, поэтому я, привыкнув к нему, долго не обращал внимания на имя святого, в честь которого был крещен. Ближайшим ко дню моего рождения был царевич Димитрий Угличский, а мне казалось, что небесным покровителем у меня должен быть великомученик Димитрий Солунский или святитель Димитрий Ростовский. Их подвиги и труды мне были понятны, но царевич Димитрий, восьмилетний мальчик, убитый по политическим мотивам… я долго не мог понять связи между нами. Как-то спросил мнения отца Феодора, а он мне ответил: «Молись, и Господь откроет тебе все, что нужно, в свое время». Так все и произошло.


   «Более высокого служения на земле просто нет».


   Постоянно прислуживая в алтаре, я знал порядок богослужения. Этому, помимо ежедневного участия в службах, помогало изучение служебника, на что меня благословил отец Феодор особо. Кроме того, батюшка читал вслух «тайные» молитвы. В них нет ничего секретного, они опубликованы, их изучают, но называются они так потому, что произносятся не на весь храм, а вполголоса или про себя, т. е. «тайно». Отец Феодор молился достаточно громко. Ему это помогало сосредоточиться, а для меня было великой школой не только молитвенного чинопоследования службы, но и проникновением в смысл происходящего. Объяснение этому я потом встретил у св. Григория Богослова, утверждавшего, что слово написанное достигает полноты лишь тогда, когда оно произнесено: звучащее слово обладает особой силой, которую чувствует наше сердце.

   …Место из пророка Исаии, читаемое священником во время проскомидии: Яко овча на заколение ведеся, и яко агнец непорочен, прямо стригущаго его безгласен… – я слышал много раз. Но однажды эти много раз слышанные слова буквально пронзили меня. Во время великого входа, когда воспоминается крестный путь Спасителя, я смотрел на отца Феодора, видел, как он берет Чашу и дискос с жертвенника, выходит с ними на солею, затем входит в алтарь и ставит их на престол, знаменую тем погребение Господа. С этого момента служба не может быть прервана ни при каких обстоятельствах, и священник не имеет права оставить храм даже в случае смертельной опасности, всецело предавая себя в руки Господа.

   Пока он шел по солее с Дарами, я вспомнил эти слова пророка Исаии, вспомнил его семью, матушку Галину, деток, вспомнил, как безгранично он их любит, и пережил очень острое чувство. Я осознал умом и сердцем, что в эти минуты он приносил все самое дорогое в жертву Богу, и понял, чего стоит эта жертва.

   Почему-то в тот же самый момент мне подумалось о царевиче Димитрии. Дети гораздо больше знают Бога. Если ребенок всей душой предан Богу, молится Ему, он и умом начинает постигать волю Божию. Ведь Господь мог бы сохранить царевича Димитрия, но, видно, не без его согласия принял Он жертву отрока. Поэтому жертву, принесенную ради прекращения Смутного времени восьмилетним царевичем, должно назвать добровольной.

   Такое понимание жертвенности царевича Димитрия открыло мне смысл выражения «царственное священство». Есть у Василия Великого такие слова: «Всякий может управлять и властвовать, но только царь может умереть за свой народ». Их я тогда, конечно, не вспомнил, но прожил это мгновение с ощущением открытия. Мне стало ясно, в чем именно заключается царственность священнического служения – в том, что он жертвует собой, всем, что ему дорого, абсолютно всем ради народа Божия. Более высокого служения на земле просто нет.

   Этот эпизод навсегда похоронил в моей душе сентиментальные чувства к науке. Мне все еще было жалко расставаться с любимым делом, но теперь я понял, что прежняя жизнь – это отчасти жизнь для себя, а в предстоянии пред престолом Божиим компромиссов быть не может. Не случайно в таинстве Рукоположения в иереи будущий священник снимает с руки кольцо и трижды обводится вокруг престола. Как во время венчания жених и невеста трижды обводятся вокруг аналоя с иконами, так и он – но обручается Церкви.

   …Год пробыл я алтарником в Преображенском храме, почти ежедневно прислуживал там отцу Феодору и постепенно «дозревал» при нем до самого ответственного шага в своей жизни.

   На престольный праздник – Преображение Господне (19 августа 1991 года) вышли мы с отцом Феодором из храма и видим, как по Волоколамскому шоссе идут танки – в стране менялся политический строй. Днем позже мы с батюшкой поехали в Елоховский собор. Помню, с большими трудностями добирались мы до него. Дорогой вспоминали, как совсем недавно были там тоже вместе у мощей преподобного Серафима Саровского, говорили о возможном возвращении эпохи гонений, и вот теперь на улицах танки.

   Второе обретение мощей преподобного Серафима произошло в феврале 1991 года в Петербурге. Их должны были доставить в Дивеево, но по пути следования почти на полгода оставили в Москве в кафедральном соборе.

   Я тогда уже внутренне принял решение о монашестве, но с отцом Феодором еще не успел поделиться. Трудно было ему открыться, потому что он не раз мне говорил: «Давай женись – будешь рукополагаться». У меня возражений не было, но с женитьбой дело не складывалось.

   Будучи просто прихожанином, я жил церковной жизнью в стенах храма; дома меня ждала другая, «своя» жизнь. А потом жизнь храма стала моей, и следующий шаг – монашество – для меня оказался вполне закономерным. Господь подает только тот крест, на ношение которого ты единственно способен. Но в мире и монастыре заповеди одни и те же. Возлюби Бога всей душой, всем сердцем, всей крепостию, и уже во Христе люби того, кого Господь даровал тебе.

   Как я сейчас понимаю, семейной жизни нужно учиться с детства. Чтобы жить в христианской семье по-христиански, нужно с детства учиться терпению, смирению и следить за этим. Теперь, когда я в священном сане, многие люди, имеющие семью, ко мне приходят. У них есть желание жить по заповедям, но прежние привычки делают эту жизнь очень трудной, порой даже невозможной. Совсем иначе выглядят семейные отношения, когда люди с детства воспитаны в христианском духе и так же воспитывают своих детей.

   Эталоном христианской семьи для меня была семья отца Феодора. Но без навыков семейной жизни моя попытка приблизиться к нему шансов на успех не имела. Крест семейной жизни был бы для меня тяжелее монашеского. Кроме того, встав на путь семейной жизни, я рисковал судьбой другого человека.

   Когда я рассказал отцу Феодору о своих планах, он немного огорчился, но не моему выбору. Этот путь был ему известен очень хорошо. Иподиаконство у Святейшего Пимена, жизнь его родного брата-монаха давали ему возможность знать монашеский мир в подробностях. И сам он был близок к монашеству: в период иподиаконства у Патриарха наместник лавры даже келью ему приготовил, а сам Святейший, узнав о его решении жениться, произнес таинственную фразу: «Дом без крыши».

   Отец Феодор знал, что с момента моего пострига наши пути пойдут хотя и в одном направлении, но в разных пространственных координатах. Может быть, это и было причиной его огорчения.

   Решение было принято, а как приступить к его осуществлению, я не имел представления. У меня были знакомые, поступившие в монастырь и ездившие к отцу Иоанну (Крестьянкину), отцу Кириллу (Павлову) за благословением, но, поскольку я не знал ни того, ни другого, решимости на поездку у меня не было. В этот период жизни я особенно много читал, и из книг сложилось доверительное отношение к владыке Антонию, митрополиту Сурожскому. Я знал, что он каждый год бывает в Москве, и решил искать с ним встречи. Поговорил об этом с отцом Феодором, попросил его помолиться об успешности моих хлопот и предал все в руки Божии.

   В то лето владыка Антоний в Москву не приехал, не было его и на следующий год, но приехал архиепископ Керченский Анатолий (Кузнецов), викарий Сурожской епархии. С отцом Феодором он был в очень теплых отношениях, был давним другом их семьи, знал его еще ребенком, и батюшка пообещал поговорить с ним. Итог их разговора был какой-то половинчатый, поэтому мне захотелось поговорить с владыкой лично. Увидеться с ним удалось лишь в последний день его пребывания в Москве. Я вызвался проводить его в аэропорт, и по дороге в машине мы коротко побеседовали: «Да, да, я помню, – сказал он, – отец Феодор рассказывал мне о вас. С вашим вопросом езжайте к отцу Кириллу. Как он благословит».

   Незадолго до этой беседы я прочитал книгу «Старец Силуан», и в сознании моем крепко засела оттуда фраза об испытании воли Божией. Когда спрашиваешь о чем-либо для тебя важном, помолись и лови первое слово: оно от Бога. А если начнешь переспрашивать – там начнется человеческое.

   …Весь оставшийся путь в аэропорт владыка молчал и, лишь прощаясь, повторил: «К отцу Кириллу». И вновь я пережил чувство, уже мне знакомое: будто Господь открывает передо мной следующую дверь.

   Отец Кирилл, к которому я попал лишь с третьей попытки, благословил меня в Донской монастырь под покров святителя Тихона. Про себя я тогда отметил, что и отец Феодор советовал мне идти туда же.

   Одним из первых послушников вновь открытого монастыря я скоро был пострижен в монашество, рукоположен в сан иеродиакона, затем иеромонаха. Уйдя в монастырь, я не прервал своего общения с батюшкой, бывал в ставшем родным Преображенском храме.

   Уже будучи послушником, я присутствовал на освящении Сергиева придела. Обычно я был занят в алтаре практическими делами, а тут ничто меня не отвлекало, и я получил возможность вслушаться в слова молитв, открывших мне, что храм – не просто здание, построенное человеческими руками для своих нужд и будто бы подвластное «творцу». С момента его освящения здесь поселяется Сам Господь. Теперь Он здесь Господин, а мы лишь служим Хозяину этого дома. Мне, участнику восстановления храма, свидетелю его второго рождения, таинство освящения Сергиева придела оказало бесценную услугу: я ясно осознал, что мы не являемся хозяевами восстановленных нами стен.

   Храм я по-прежнему люблю, мне дороги воспоминания молодости, но дорога и наука, полученная от отца Феодора: ни к чему земному не прилепляться сердцем, в любой момент быть готовым оставить все без сожаления. Он учил меня этому своим примером.

   Скажем, было бы естественно, имея такую семью, стремиться быть поближе к домашним. Или храм – спокойно служи, радуйся любви, которой ты окружен, а отец Феодор никогда не искал душевного комфорта и всецело отдавал себя еще служению армии, заключенным.

   Его сознательное принесение себя в жертву Богу для служения по Его воле людям особенно ярко проявлялось в отношении к требам. С первых шагов в служении священником помнил он завет отца Валентина: «Если тебя просят пособоровать, причастить больного, крестить кого-то – никогда не отказывай. Как бы далеко это ни было, как бы ни было это тебе неудобно – не отказывай. Господь во всем поможет». Отец Феодор слова эти принял всем сердцем, учил этому и меня.

   Для очень многих церковь, священник были явлением другого мира, а отец Феодор располагал таких людей к себе, преодолевал пропасть и вводил их в этот мир. Словно добрый самарянин, готовый оказать помощь человеку вне зависимости от вероисповедания в явлении духа и силы, он общался с ними, широко распахнув свое сердце. И в ответ сердца людей раскрывались навстречу ему. Общаясь с ним, они как бы авансом вкушали плоды от подвига веры: любовь, радость, мир, долготерпение, кротость.

   Конечно, отец Феодор в этом смысле оставался далекой звездой, камертоном, по которому нужно было настраивать собственную духовную жизнь. Но стоило встретиться с ним взглядом или вспомнить его слово, как расстояние до этой звезды исчезало и звучал камертон его оптимизма. Он искренне и глубоко верил в то, что Господь нас не оставит, всегда нам поможет. А наше дело – не жалея себя, потрудиться, не унывать, не падать духом, не опускать рук. Даже если перед тобой вдруг выросли неожиданные препятствия или тебя предали те, в ком ты был абсолютно уверен. Есть Бог! Господь нам посылает те испытания, те скорби, которые нам надлежит понести, причем так, чтобы лицо наше не огорчалось.

   Скорее всего, скорби были и в жизни отца Феодора, но мы о них не знали, потому что он всегда был настроен радостно. Его совершенно искренняя радость и надежда сообщались всем окружающим.

   Благословляя меня в монастырь, отец Феодор подарил мне Тихвинскую икону Божией Матери с надписью на обороте: «Димитрию Локтаеву благословение на подвиг монашества». Я часто вспоминаю эту надпись – «благословение на подвиг» – и как бы слышу голос батюшки: «Не унывай, терпи».

   После гибели батюшки мое общение с ним не пресеклось. Во время службы я поминаю и чувствую присутствие священников, с которыми единодушен. Большая часть их живы; я просто не могу к ним приехать и вместе с ними послужить, но теоретически это возможно. А отца Феодора нет на земле, он ушел. Тем не менее его присутствие, как говорят, «чувство локтя», так же как и с другими, ныне здравствующими, меня не покидает. Особенно острым это чувство бывает в алтаре во время службы.

   Как это ни парадоксально звучит, но человек, завершивший земной путь, становится нам ближе. Когда знаешь, что на земле мы больше не увидимся, молитвенное общение становится более интенсивным, и через него совершается то, что раньше происходило непосредственно. Я благодарен отцу Феодору за утверждение меня в этой истине, за опытное знание ее.

   Упокой, Господи, душу раба Твоего протоиерея Феодора и святыми его молитвами помилуй меня, грешного.

Иеромонах Иероним (Крюков)

   Никогда я всерьез не задумывался о месте отца Феодора в моей жизни. К сожалению, подлинное значение близких людей обнаруживаем мы, как правило, только после их смерти. Поэтому, лишь расставшись с отцом Феодором до встречи в иной жизни, понял я, как много он для меня значил. Это он ввел меня в алтарь храма, просто как своего друга, как мальчик мальчика. Через него, друга детства Федю, произошло мое обращение к вере и подготовка к служению Богу. Избрал меня в служители Себе Господь, но приобрести это достоинство помог мне именно Федя.

   Познакомились мы с ним в Гребневе, когда мне было семь лет. В первый день нашего переезда сюда вышел я на улицу и увидел большую группу ребят. Это были Соколовы с двоюродными братьями и гостями. Мне очень захотелось с ними познакомиться. В детстве все просто; очень скоро Федя стал моим другом, и наша дружба продолжалась всю жизнь, а теперь продлилась навечно.

   Возрастом он был чуть младше меня, но всегда вызывал во мне чувство скрытого желания подражать ему. Такая немножко драматическая основа наших отношений вызывала ежедневные и даже по нескольку раз в день сцены ссор и примирений. «Все, больше не буду с тобой дружить!» – говорил я ему или он мне. А через часок какой-нибудь, зареванные, шли навстречу друг другу: он от своего дома, я от храма. И плакали и мирились так трогательно со словами: «Я без тебя жить не могу».

   Действительно, так оно и было, только, я думаю, в большей степени для меня, чем для него. Федя рос в такой чистой, церковной, священнической семье, и ему вполне бы хватило общения дома, а я был обыкновенным московским школьником. Дурные влияния через меня на него очень сильно распространялись, но он их всегда нейтрализовал, воцерковляя меня всей своей жизнью. Его умение всегда всех радовать, всех утешать, такое природное, врожденное свойство натуры, видимо, действительно шло из духовных семейных корней.

   В подражании ему естественно происходило мое воцерковление: и исповедь, и чтение духовной литературы, и беседы с его дедушкой. Рядом с Федей нельзя было быть другим, не таким, как он. Те, кто бывал в семье Соколовых, так или иначе становились впоследствии либо священниками, либо просто служили Церкви, но в любом случае оставались глубоко верующими людьми.


   «Наша дружба продолжалась всю жизнь».


   Смерть отца Феодора поразила своей внезапностью, но не вызвала уныния. Для меня нет сомнений, что он стяжал милость у Бога. Конечно, сердце немножко болит о его детках, семье, но и тут есть надежда, даже уверенность, что за молитву отца Феодора не останется его семья без попечения и людей, и забот Божиих, без благословения и милости Божией. Ну а нам остается только молиться: храни их Господь и упокой Господи отца Феодора.

Инок Всеволод

   Дорогие пастыри и прихожане Преображенского храма в Тушине, дорогие родственники батюшки отца Феодора.

   Я, как и многие другие, был поражен неожиданной вестью о кончине дорогого настоятеля Тушинского храма, протоиерея Феодора. Навсегда останется в памяти его светлая улыбка, теплое рукопожатие, ласковое слово; все то, чем он так щедро и так ненавязчиво делился с нами, его паствой.

   Помню начало 90-х: работы по восстановлению храма, молодые лица, труды во славу Божию. То была настоящая духовная школа, которую так умело и, как казалось, легко организовал для нас батюшка отец Феодор. Потому и неудивительно, что из этой школы вышел не один священнослужитель, монах, матушка… Все они, питомцы отца Феодора, теперь скорбят, все они теперь вместе оплакивают безвременный уход своего бывшего наставника, но все они молятся и будут всегда молиться за дорогого батюшку.

   К этим молитвам и я грешный присоединяю свой молитвенный вздох, и хотя не могу преодолеть тысячи и тысячи километров, отделяющих меня от России, но сердцем я с вами у дорогой могилы нашего доброго пастыря отца Феодора.

   Мы не можем указывать Богу, когда и кому умирать; верю, что в конечном итоге благость Божия сокрыта и в этом, как кажется, преждевременном уходе от нас батюшки отца Феодора. «Сами себе и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим».

   Царствие тебе Небесное, дорогой отец Феодор. Моли Господа, чтобы и нам сподобиться принять кончину во всеоружии веры и надежды, как принял ее ты…

   Прощай, дорогой батюшка.


   Трудник Преображенского Тушинского храма

   инок Всеволод, преподаватель Свято- Троицкой

   семинарии, Джорданвилль, США

   25.02.2000 г. от Р. Х.

Протоиерей Димитрий Смирнов

   Отец Феодор Соколов происходил из очень хорошей и известной православной семьи, которых у нас не так уж много, а такой степени известности буквально единицы. Его дедушка был замечательным церковным писателем, автором книги «Путь к совершенной радости», ставшей катехизаторским учебником. Недавно вышла книга его мамы «Под кровом Всевышнего»; она пользуется большой популярностью и описывает жизнь их семьи. Отец его был в самом хорошем смысле слова традиционным русским священником, и следствием этого явилось то, что все три сына стали священнослужителями, а дочери – регентами. Он был настоятелем московского храма Адриана и Наталии, в котором любил часто служить Патриарх Пимен.

   Отец Феодор – младший из сыновей, человек очень одаренный во всех смыслах: и ростом, и силой, и умом, и красотой, и добротой. Три брата Соколовы стали известны всей Церкви, когда они были избраны Патриархом Пименом на иподиаконское служение и оставались в этом качестве до самой смерти Святейшего, служа ему, как отцу родному. На этом поприще они прошли замечательную школу, проявили и терпение, и послушание, и любовь. Как мне казалось, может, я и ошибаюсь, Святейший именно отца Феодора больше всего любил, возможно, потому, что он был младшим.

   У отца Феодора было девять детей. По нашим временам это редкий дар Божий. В Москве не так уж много священников имеют такую большую семью. И этот факт усугубляет наше горе. Отец Феодор за короткий период сумел создать приход и восстановить очень большой храм Спаса Преображения в Тушине, который прежде являл собой трагический вид разрушения. Он стоял на въезде в Москву, весь пронизанный рельсами, какими-то железками, лишенный куполов и колокольни, в окружении страшной промзоны, словно памятник той жуткой эпохе уничтожения всего доброго, что было в России. Теперь храм преобразил все вокруг; он украшен мозаикой, фресками. За мозаику даже была присуждена Государственная премия – это единственный случай, когда премию дали за работу по украшению церкви.

   Кроме настоятельства, у отца Феодора были другие послушания: сначала он возглавлял Отдел по взаимодействию Церкви и армии, а потом, когда этот отдел развился и во главе его стал владыка Савва, сделался его заместителем. Он работал с Министерством внутренних дел, сам посещал Бутырскую тюрьму, следственные изоляторы. Его труды были плодотворны и успешны. На совместных встречах (а мне тоже приходится иметь дело с военными) я видел, что он очень хорошо расположил к себе людей, служащих в армии, и они его успели полюбить. Об этом свидетельствует и то, что на похоронах было много генералов, приезжал даже заместитель министра внутренних дел, и все они совершенно искренне скорбели об этой утрате.

   О значимости отца Феодора для жизни нашей Церкви говорит то, что сам Святейший Патриарх Алексий, несмотря на свою всегдашнюю ужасную занятость, сумел найти время, чтобы попрощаться с ним и помолиться о нем. Святейший сам начал отпевание, шесть епископов прощались с отцом Феодором, ему была оказана архиерейская честь. Божественную литургию в этот день возглавил его старший брат, Сергий, епископ Новосибирский, а отпевание – епископ Савва. Было много духовенства, участвующего в отпевании: на взгляд, более семидесяти человек; и многие священники, для которых не хватило места и облачения, чтобы непосредственно участвовать в самом чине, просто молились в храме. Большинство из тех, кто приехал не к началу службы, уже не могли войти – храм был переполнен народом.

   Вот еще некоторое утешительное знамение: местные власти так почитали отца Феодора, что дали согласие похоронить его прямо за алтарем, хотя добиться такого разрешения практически невозможно. Уважение к нему было столь велико, что не нашли возможным отказать в такой просьбе. Это также является косвенным свидетельством его авторитета.


   На Соборной площади Кремля рядом с отцом Феодором


   Я очень любил отца Феодора за его ум, нрав и воистину христианское устроение души, которое меня как-то особым образом настраивало. Общались мы с ним кратко. Был, правда, такой счастливый период в нашей жизни, когда мы три года состояли вместе в Епархиальном совете. Все священники, которые в нем участвовали, были весьма достойные люди, но я каждый раз старался сесть рядом с отцом Феодором, потому что общение с ним доставляло подлинно духовную радость. Для меня он был человеком необыкновенным, от которого всегда можно было нечто полезное воспринять, чему-то научиться, услышать оценку какого-то события. И что покоряло – он был идеально воспитан, необычайно приветлив, необыкновенно добр, очень осторожен в своих высказываниях. Невозможно представить, чтобы он мог сказал что-то лишнее, какое-то неосторожное, резкое или грубое слово.

   Наше знакомство продолжалось, я думаю, лет двадцать. Я всегда любовался этим человеком и радовался, что он трудится именно в армейских структурах, потому что он был одним из тех, кого не стыдно показать. Такой человек – это слава Церкви. Несмотря на молодость, он своим обликом, словами и деяниями мог вполне адекватно представлять, что есть Русская Церковь и какие в ней вырастают замечательные люди.

   Безусловно, он стал таким не в результате случайного стечения обстоятельств – это плод воспитания, семейной традиции. Сказалось длительное усилие и отца с матерью, и дедушки (о роли бабушки я мало что могу сказать), и, конечно, влияние старших братьев. Владыка Сергий, например, закончил Духовную академию первым учеником, что свидетельствует о его успехах в освоении богословских наук и его нравственном облике; и избранный им монашеский путь говорит о желании послужить Церкви всей своей жизнью. Это, конечно, тоже не могло не оказать доброго влияния на отца Феодора.

   Он погиб в день своего ангела, на память святого Феодора Стратилата, после того, как послужил и помолился со всеми своими прихожанами, которые пришли его поздравить, и причастился Святых Христовых Таин. Нам неизвестен Промысл Божий о нем. Просто Господь решил по причине его готовности, христианской спелости изъять отца Феодора из нашей среды, чтобы он жизнь свою продолжил на Небесах.

Протоиерей Владимир Силовьев

   С отцом Феодором нас связывает очень недолгая дружба. Короткой я ее называю, несмотря на то что во времени она измеряется почти половиной его жизни. Наша дружба коротка не числом лет, просто я не успел ею насытиться.

   …Моя мама всю жизнь ходила в Елоховский собор, естественно, и меня с детских лет водила туда. Повзрослев, я остался прихожанином этого храма и там впервые увидел красивого юношу, появившегося в составе иподиаконов Святейшего Патриарха Пимена в начале 80-х годов. Все в нем было красиво: на нем был замечательный стихарь патриаршего иподиакона, все его движения были выверенными, такими церковными, красивыми. В то же время ему были присущи скромность, сосредоточенность и какая-то особенная молитвенность в лице. Мне самому с детства хотелось участвовать в богослужениях, поэтому я с особенным вниманием смотрел на него. Я принял его в свое сердце уже тогда, как и многих других иподиаконов.

   Имени его я тогда не знал, но скоро мы познакомились в стенах Московских духовных школ.

   Наша студенческая обитель очень нас сблизила. Мы прекрасно друг друга знали, ходили по одним коридорам, учились в одних аудиториях, жили в одних спальнях, питались в одной столовой, молились в одном храме. До семинарии я учился в медицинском институте, где атмосфера была совершенно иной, поэтому для меня жизнь в лавре была нескончаемым праздником. Здесь никто не курил, не ругался скверными словами, никто не сорил, не вел себя вызывающе, здесь просто люди любили друг друга, относились действительно по-братски друг к другу. И, самое главное, я наслаждался возможностью открыто исповедовать свою веру. Радость эту со мной разделяли мои товарищи. Мы жили настоящей семьей. Я был единственным ребенком у мамы и воспитывался без отца, может быть, поэтому ко всем ребятам относился с особым чувством, они мне были очень дороги.

   Мы никогда не смотрели на Федора с завистью. Он не давал для этого повода, хотя и был ближайшим иподиаконом Патриарха, ездил с ним по заграницам. Он был всегда открытым человеком, никогда не зазнавался, и мы радовались общению с ним.


   На балконе Патриарших покоев в Свято- Троицкой Сергиевой лавре


   Помню, однажды Федор подошел ко мне и говорит: «Володя, Святейший мне дал задание, а я никак не могу его исполнить. Ребенком был с мамой в Покровском монастыре, а теперь никак не могу его найти. Обращаюсь к тебе, ты Москву хорошо знаешь». В то время монастырь действительно трудно было найти: вокруг постройки, за которыми его и впрямь не видно. Это сейчас все ветхие дома вокруг монастыря снесены, и теперь он хорошо виден издалека. Я знал, как его найти, и помог ему выполнить волю Святейшего Патриарха Пимена.

   Федя был младше меня по курсу, и мы чаще виделись на богослужениях: одно время я был иподиаконом владыки Ювеналия, который, как постоянный член Синода, всегда служил с патриархом Пименом. Молодость есть молодость, и мы, студенты, бывало, смотрели из алтаря на будущих невест, плотной стеной стоявших в первых рядах молящихся. В этом отношении Федор отличался особенной целомудренностью и никогда не позволял себе каких-либо высказываний о девушках.

   Своей внешностью и положением Федя, конечно, обращал на себя внимание женского пола. Вокруг было столько красавиц, девушек из церковной среды, вздыхавших по нем, в том числе и дочек священников. Многие из них за счастье почли бы оказаться его невестой. И Федя сделал выбор. Он женился на простой, скромной девушке из белорусской деревни, работавшей официанткой в академической столовой.

   Я думаю, кроме искреннего чувства двух любящих сердец в этом решении присутствовала духовная зрелость Федора. Господь открыл ему подлинные достоинства Галины, необходимые для создания семьи.

   Встречались мы с ним и потом, когда уже оба были священниками. Мы приблизительно одного возраста, оба почти одновременно стали настоятелями возрождаемых храмов: я – в Старом Симонове, в храме Рождества Богородицы, а он – в Тушине. Часто встречались на патриарших богослужениях, епархиальных собраниях, но наши послушания, кроме настоятельских, были различными.

   Вместе нам довелось участвовать в перенесении мощей преподобного Серафима Саровского из Петербурга в Москву. У меня сохранилась фотография, на которой мы с ним несем Евангелие. Оба еще достаточно молодые, даже внешне похожие, оба в камилавках, с бородами еще не седыми.

   Но последнее наше совместное послушание иначе как чудесным не назовешь. Мы были приглашены сопровождать Его Святейшество в паломничество на Святую Землю на юбилейные торжества в связи с 2000-летием Рождества Христова.


   Последнее паломничество на Святую Землю. Январь 2000 г.


   Я был в большом смущении и радости: Святейший Патриарх берет меня на Святую Землю, да еще на такое удивительное событие! Но только в аэропорту узнал, что такой же чести удостоен и отец Феодор. Естественно, все время этого необыкновенного паломничества мы провели вместе. Как сели вместе в самолет, так до Москвы и не расставались.

   Приглашение в поездку отец Феодор получил так же, как и я: ему домой позвонил владыка Арсений и сообщил о решении Его Святейшества. Рядом с ним в тот момент, как он мне рассказывал уже в самолете, была его матушка Галина. Узнав о содержании разговора, она непроизвольно, наверное, говорит ему: «Как же так, ведь я в это время должна уже рожать?» И тут он проявил готовность ради жены отказаться от столь почетного предложения. «Конечно, Галочка, раз так, я звоню и отказываюсь». Но Галя тут же одумалась и стала отказываться: «Нет, нет. Ни в коем случае. Я уж как-нибудь, а ты там за меня помолишься». И отец Феодор не забывал молиться, это я могу засвидетельствовать.

   В один из дней, который был посвящен совещанию глав церквей, члены делегаций были свободны, и Святейший Патриарх дал нам возможность отдохнуть. Погрузили нашу делегацию в автобус и отправили в Иудейскую пустыню по монастырям.

   Первым на пути был монастырь Георгия Хозевита. Этот монастырь славится пещерой, где скрывался от нечестивой царицы Иезавели пророк Илия, и в этой же пещере молился праведный Иоаким, когда его жертву отвергли за бездетность. Он молился в этой пещере Богу о даровании ему ребенка, после чего ему было откровение, что родится у него чадо. И, действительно, родилась Матерь Божия.

   В этом монастыре продается икона, на которой изображены праведные Иоаким и Анна с Богоматерью во младенчестве. Такая удивительная икона! Смотрю, отец Феодор ее покупает и говорит:

   – Я вот тоже молился…

   – Вы знаете, кого ждете? Мальчика или девочку?

   – Нет. Родится, и узнаем. Если родится девочка, обязательно назовем Анной.

   Он так радостно это сказал! Еще добавил:

   – Специально покупаю иконку в этом месте.

   Надо заметить, что отец Феодор часто бывал на Святой Земле, и я всецело ориентировался на него. Он лучше многих знал, что где находится, успевал везде побывать, помолиться, ко всем святыням приложиться и при этом умудрялся никому не мешать. Я благодарил Бога, что в спутники мне Он избрал отца Феодора.

   Конечно, я тоже купил такую иконочку.

   А потом был монастырь Герасима на Иордане, не помню уж какой по счету. Мы с отцом Феодором сразу пошли в пещеру под храмом, где когда-то останавливалась Матерь Божия с Иосифом Обручником и с Богомладенцем, когда они бежали в Египет. Место это особенное, здесь Матерь Божия кормила Свое Дитя. Вижу, отец Феодор стоит и как-то особенно молится. Это было так приятно видеть. Я понимал, о чем он молится: жена, которую он безмерно любит, возможно, в этот момент рожает. Стремясь ей помочь, он принял на себя молитвенный труд – посильное участие в чуде рождения ребенка.

   Есть там кружка для сбора пожертвований. Отец Феодор опускает в нее 20 долларов. У нас денег-то с собой было немного, и 20 долларов за границей – это большая сумма. Перехватив мой взгляд, он объяснил:

   – Это знаменитая чудотворная икона «Млекопитательница».

   У меня тоже маленькие дети. Я помолился Богу о них и говорю:

   – Ну а что же, я тоже двадцать долларов положу.

   Приложились к иконе, вышли во двор, где нас накормили специальной кашей, и надо уже бежать к автобусу, но отец Феодор говорит:

   – Хорошо бы все-таки позвонить в Москву.

   Телефон там висел прямо на дереве у выхода, и мы позвонили. У меня занято, говорю ему:

   – Звони ты.

   Он набрал номер, сказал несколько слов и просиял:

   – Родила! Анну родила!

   Я его сразу поздравил, и весь автобус его поздравлял с девятым ребенком, с шестой девочкой.

   Забавный случай с нами произошел в Магдале. Там есть кусочек русской территории, где восстановлен замечательный храм, дивно расписанный. Так получилось, что приехали мы туда раньше других. Походили, все осмотрели, и отец Феодор предложил искупаться, пока не подъехали остальные. Там под горой бьет родоновый источник, мы разделись и с удовольствием окунулись в его теплую воду.

   Все вместе: ласкающая вода, тут же смывшая усталость дня, множество рыб, нежно пощипывающих нас своими губками, солнышко, отдающее нам свои последние на сегодня лучи, – переполняло нас радостью. Сорокалетние седобородые мужи – мы плескались и играли, как дети!

   – Смотри, – сказал он, подняв голову вверх.

   Я взглянул и обмер. Вся делегация Русской Православной Церкви во главе со Святейшим Патриархом Алексием смотрела на нас с горы!

   Может быть, кто-то другой в подобной ситуации растерялся бы, только не отец Феодор. Стоя в воде, он сложил руки под благословение и буквально прокричал:

   – Ваше Святейшество, благословите!

   Святейший улыбнулся, благословил и направился в отведенные ему покои. Позже, когда мы встретились за ужином, по-отечески улыбаясь, он спросил нас:

   – Ну как, хорошо отдохнули?

   – Да, Ваше Святейшество!

   Мы и впрямь благодаря отцу Феодору использовали самое удачное время. Вскоре после того, как мы вылезли из ручья, стемнело, и купаться было не так приятно, о чем нам потом рассказывали все, вдохновленные нашим примером.

   На всю мою жизнь, думаю, сохранятся в памяти необыкновенно торжественные службы в храме Рождества Христова в Вифлееме. Они продолжались два дня. Мы с отцом Феодором приехали в Вифлеем в Сочельник рано утром и участвовали во встрече нашего Святейшего Патриарха, а также других Патриархов, фотографировались около храма. У меня остались не только общие фотографии, но и те, которые мы сделали друг для друга. Мы по очереди одним аппаратом снимались на фоне Вифлеемского храма. Вот он стоит, улыбающийся, в рясе, на фоне черного проема. И я знаю, что этот черный проем не в небытие, а в жизнь вечную.

   Снимок я держу у себя на письменном столе в келье в храме. Он мне очень помогает, напоминает об отце Феодоре, о нашем паломничестве, о тех открытиях, которые я для себя сделал, общаясь с ним. Об одном из них я хочу рассказать.

   Все время паломничества, как я уже сказал, мы проводили вместе. Рядом сидели в самолете, в автобусе в многочисленных переездах, вместе отдыхали в одной комнате в Горненском монастыре. Бывало, до двух, трех часов ночи проговорим, утром садимся в автобус и продолжаем разговаривать. Однокашники, выпускники одной Духовной школы, мы вспоминали наши студенческие годы. Даже армейские воспоминания у нас были общими – оба служили в одном роде войск, а десантники с особенным теплом относятся друг к другу. Мы оба – настоятели храмов, и нам было о чем поговорить друг с другом.

   Отец Феодор прекрасно знал церковную жизнь на всех уровнях, во всех подробностях. Я услышал много полезного, при том, что сам я священник достаточно опытный. Естественно, что в многословии не избежишь греха, и бич наш – осуждение. Но сколько бы мы ни беседовали, я не услышал от него ни одного слова осуждения! Легко, конечно, замкнуться, не разговаривать с людьми, но оставаться открытым к общению, разговаривать и не осуждать – это было для меня удивительно. Я бы очень хотел обрести этот навык.

   Потом в Москве я всем своим друзьям и близким рассказывал о «чуде», виденном мной на Святой Земле, – о человеке, умеющем избегать осуждения.

   Вот уж в ком не было и тени фарисейства, ханжества, показного благочестия, так это в отце Феодоре. Для меня было большим назиданием общение с ним, навсегда оставившее след в душе. Вернувшись со Святой Земли, мы так и не встретились. Перезванивались, выражали друг другу стремление увидеться, но увы…

   Приближался день его ангела, и я решил: «Не попал на крестины Анечки (сломал руку), не был на дне рождения, не смогу быть у него и 21 февраля. Стыдно! Сразу же по возвращении из командировки (у меня в кармане лежал билет на 20 февраля) поеду к нему».

   Лишь на 40-й день со дня кончины оказался я у его могилы и почувствовал, что наше общение продолжается!

   Как-то неловко мне было говорить ему там, на Святой Земле, что испытываю к нему братскую любовь, а теперь говорю. И очень бы хотел, чтобы он с того света назвал меня своим братом.

Протоиерей Александр Салтыков

   Отец Феодор был очень деятельным человеком и всегда активно творил добро. Я знал его с семинарской поры, и уже тогда его светлые качества бросались в глаза. В моем опыте общения с отцом Феодором один случай стал незабываемым. Однажды во время отпуска я сослужил с ним в его храме. Меня сразу же удивило, что отец Феодор служил, не заглядывая в служебник. Он настолько хорошо знал текст, что не нуждался в книге. В наше время такое постижение службы – случай очень редкий. Когда литургия закончилась, отец Феодор пригласил меня на амвон и стал рассказывать прихожанам – а храм был полон – о возрождающемся храме Воскресения Христова в Кадашах, где я являюсь настоятелем, о наших трудностях. В заключение он вручил мне прекрасную икону Христа Спасителя XIX века, украшенную эмалевым венчиком, и обратился к народу с призывом собрать деньги в пользу храма в Кадашах. Прихожане с энтузиазмом откликнулись на слова своего любимого настоятеля, и через несколько минут я имел на руках порядочную сумму денег. Необыкновенный случай!

   Икона, подаренная отцом Феодором, была первой и единственной, пришедшей в наш полностью разоренный храм из другого прихода. Еще более поразил меня сбор денег. Не часты, к сожалению, случаи, чтобы приходы помогали друг другу денежными средствами.

   Деньги были скоро истрачены, а икону я поместил в алтарь сооруженного нами небольшого храмика, вынося ее на крестные ходы и особо торжественные службы. Глядя на нее, я постоянно думал, что наступит наконец день освящения нашего Воскресенского храма (до сих пор не возвращенного Церкви) и тогда я непременно приглашу отца Феодора. Но непостижимый Промысл Божий судил иначе.

   Больно неожиданное расставание, но несомненна его награда в Царстве Божием. Мы вспомнили здесь одно из бесчисленных добрых дел, совершенных отцом Феодором за его недолгую жизнь. Посеянные им семена веры принесут свои плоды. Меру свою он исполнил и был призван Господом, оставив в наших сердцах чувства благодарности и глубокого уважения.

Иерей Константин Татаринцев

   Рассказывать о милом моему сердцу священнике, протоиерее Феодоре Соколове, для меня значит делиться воспоминаниями о самых светлых днях моей жизни, делиться сокровенными мыслями, чувствами, переживаниями, рожденными от встречи с ним. Перебирая в памяти эпизоды, во множестве всплывающие при виде нашего храма, который мы вместе с ним восстанавливали, или рассматривая фотографии, запечатлевшие моменты нашего совместного служения, я понял, что все их записать просто невозможно, поэтому ограничил себя наиболее яркими впечатлениями.

   …В конце 80-х – начале 90-х годов в Москве часто проходили форумы, конференции православной молодежи, в некоторых из них и мне довелось участвовать. И вот на одном из форумов православной молодежи, проходившем в МГУ, я впервые встретил отца Феодора. Это было в пасхальные дни. На форуме батюшка, имевший уже шестерых детей, вел секцию «Православная семья». Я, в то время готовившийся к венчанию, очень интересовался духовными аспектами семейной жизни и пошел именно на эту секцию. На пленарном заседании отец Феодор выступил с речью, поразившей меня глубиной и простотой изложения мысли. Он говорил о христианской любви супругов к Богу и друг к другу, которая зиждется на взаимной жертвенности. «Если это положено в основу семьи, то любовь будет только укрепляться и возрастать, а не умаляться, превращаясь в привычку и обыденность», – запомнились мне его слова. В конце работы форума участники смогли сказать несколько слов и на иные темы, не связанные прямо с работой секции. Я рассказал о колокольном звоне и пригласил всех желающих поучиться этому делу в Тихвинский храм. Протоиерей Феодор запомнил мое выступление и с тех пор относился ко мне как к хорошо знакомому человеку.

   Вскоре я женился. Мы с супругой поселились в Тушине, но продолжали ездить в родной нам храм иконы Тихвинской Божией Матери в Алексеевском, где несколько лет вместе пели на клиросе, а я нес еще послушание звонаря. Недалеко от нашего дома был храм, вернее, здание, напоминавшее храм, в котором располагался склад, но на его территории никаких признаков жизни не было. Сколько раз мы проходили и проезжали мимо Тушинского храма, видя его находящимся в мерзости запустения. Сердце печалилось о такой участи некогда поруганной святыни. И вот в храме возобновилось богослужение.