,

От Савла к Павлу. Обретение Бога и любви. Воспоминания

Эта книга – о старших представителях известной церковному миру московской семьи Пестовых – Зое Вениаминовне и Николае Евграфовиче. Она включает в себя воспоминания самих Пестовых и их близких. Первая часть – воспоминания Зои Пестовой о поездке в Саровский монастырь в 1915 году. Вторая – история жизни Николая Пестова. Это, как он сам говорил, путь «из Савла в Павла». Командир Красной армии, близкий к Троцкому, становится христианином. Доктор химических наук – духовным писателем. Его самиздатовские труды читали по всему СССР. К Пестовым приходили за советом и православной литературой сотни людей. Огромный богословский опыт Церкви, недоступный в те годы обычным христианам, переработан и превращен Николаем Евграфовичем в колоссальный труд – четырехтомник «Современная практика православного благочестия», отрывок из которого также вошел в этот сборник.
Издательство:
Москва, Никея
ISBN:
978-5-91761-536-3
Год издания:
2016

От Савла к Павлу. Обретение Бога и любви. Воспоминания

   Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р16-520-0964


   Серия

   «Наследие семьи Пестовых и Соколовых»

К читателям Пестовы: дорогой любви

   Сборник, который вы держите в руках, состоит из трех частей. И объединяет их то, что можно назвать «действием Промысла Божия в семье Пестовых».

   Мне посчастливилось родиться в этой семье. Кроме того, на протяжении пятнадцати лет я жил с бабушкой и дедушкой, Николаем Евграфовичем и Зоей Вениаминовной Пестовыми. И главное, о чем я могу свидетельствовать: у них была друг к другу любовь.

   Первая часть этой книги – очень искренние воспоминания Зои Пестовой о своей юности. Вторая – история жизни Николая Пестова. Третья часть – отрывок из главного труда Николая Евграфовича, книги «Современная практика православного благочестия».

   Над «Современной практикой…» дедушка начал работать в конце 30-х годов, а собирать богословскую литературу еще раньше, в 20-е годы. Находил книги у друзей и родственников, много приобретал у букинистов: в 20— 30-е годы на развалах можно было найти немало редких книг, в том числе религиозных.

   В результате у него образовалась библиотека, которая насчитывала около двух тысяч томов. Вся его комната – шкафы, антресоли – была забита книгами. И ежедневно по два-три часа он занимался штудированием этих книг, выписывая из святых отцов и подвижников благочестия самые важные, на его взгляд, вещи, касающиеся общественной, духовной, семейной жизни. А поскольку он был человек академического склада, ученый, то когда выписки стали занимать несколько тетрадей, он начал их систематизировать.

   И это вылилось в огромную работу, которую дедушка называл «диссертация» (в том числе и для того, чтобы к нему не было претензий со стороны властей, что, дескать, он занимается какой-то сектантской деятельностью).

   Он так говорил о себе: «Какой я богослов? Нет, я – просто христианин, который пытается что-то понять». И шутил: «Если ты в своей работе пользуешься трудами кого-то одного, это будет плагиат, двоих – компиляция, а вот если троих и больше – то это уже диссертация».

   Первые главы своей «диссертации» он озаглавил «Путь к совершенной радости». Он был тем человеком, который увидел этот путь, он шел по нему. Что бы ни случилось в его жизни, он говорил: «Слава Богу за все» – и умел просто радоваться. И эту радость, которая была в его сердце, он вложил в свои труды.

* * *

   Когда мы были детьми, то, конечно, иногда баловались. Родители и бабушка нас за это наказывали, а дедушка всегда говорил: «Это не наш метод!» И, если что-то случалось, если мы чего-то там натворили, он с нами разговаривал. Он не ругался – но он переживал и скорбел о наших грехах. Он даже иногда начинал плакать во время этого разговора.

   Еще я помню, что к дедушке постоянно приходили посетители. Дверь у нас не закрывалась. Сегодня я могу сказать: в последние годы жизни Николай Евграфович был как старец. К нему приходили штатские и военные, даже генералы. Бывали известные деятели науки и культуры. Я помню, Дмитрий Евгеньевич Мелехов, светило психиатрии, навещал дедушку, изливал ему свою душу. Я знаю, люди в общении с ним находили большое утешение.

   Я был еще мальчишкой и иногда играл в его комнате, когда кто-то у него был. Я ничего не понимал – кто там о чем говорит и плачет… Я в солдатиков играл, гвозди в пол забивал, украшал себя дедушкиными орденами – дедушка никогда не запрещал. Говорил: «Это же дети играются». Но, я помню, любой разговор с тем, кто к нему приходил, он всегда начинал и заканчивал молитвой. И еще у него была такая установка: там, где разговаривают больше двоих, – потерянное время.

   А бабушка всегда была на страже его здоровья, говорила: «Берегите Николая Евграфовича, нельзя ему так уставать» – и строго следила, чтобы в день было не больше трех-четырех посетителей, контролировала, кто сколько времени у дедушки сидит. Если сидели долго, она стучала: «Николай Евграфович, время вышло. Вас следующий человек ждет». В общем, ей приходилось принимать во всем участие. Поить чаем тех, кто ждал беседы с дедушкой, общаться с ними. Иногда посетители говорили: «Ну вот, вы уже на все наши вопросы и ответили…»

   Мы знали, что за дедушкой следили – к нему даже провокаторов подсылали. Но бабушка с дедушкой не боялись, говорили: «Ну что, нам по 80 лет уже – посадят так посадят». Возможно, не тронули Николая Евграфовича тогда, потому что он был известный ученый, у него более двухсот работ по химии, в том числе по оборонке. К тому же он всегда подчеркивал, что в том, что он делал, нет никакой политики.

   Николай Евграфович в течение десятилетий собирал свою «диссертацию». Сложные тексты – например, творения Иоанна Златоуста, Василия Великого – он, не изменяя, немного упрощал с точки зрения современного восприятия, современной лексики, делал их более доступными. Когда к середине 50-х годов у дедушки накопился огромный объем рукописей, он стал отдавать их на перепечатку нескольким машинисткам. Помню, мы ходили с ним в магазин, он покупал бумагу и копирку. Иногда сам, иногда просил нас, внуков, – потому что одному тоже нельзя было много покупать, это вызвало бы подозрение. Каждую неделю он делал обход машинисток – забирал у них отпечатанную продукцию, расплачивался. Печатал он все это на свои деньги – на пенсию и на то, что накопил за жизнь. А потом все эти экземпляры сам переплетал. Я помню, как он сидел, шилом пробивал эти листы… В общем, сам делал свои книги. И рассылал их во все концы Советского Союза. У него были хорошие друзья, преданные ему люди, которые жили в разных городах – в Грозном, в Риге, в Таллинне, в Иркутске, на Дальнем Востоке, на Украине. Они приезжали оттуда, набивали полные чемоданы дедушкиных книг. Все это было опасно, но Господь дедушку хранил. Одно время, лет в пятнадцать-семнадцать, когда я был студентом музыкального училища, я тоже развозил его книги на поезде.

* * *

   Первая часть этого сборника – воспоминания нашей бабушки Зои Вениаминовны о своей юности. Писать она их решилась уже в зрелом возрасте после одного интересного случая. Дело в том, что в молодости на бабушку огромное влияние оказал Владимир Филимонович Марцинковский, великий миссионер, организатор молодежного христианского движения. Он тысячи людей обратил ко Христу. Бабушка с дедушкой, собственно, и познакомились в его христианском студенческом кружке. Но в 1923 году Марцинковский был выслан за границу, и больше бабушка и дедушка его не видели и даже не знали, жив ли он.

   И вот где-то в 60-е годы дедушке подарили радиоприемник «Фестиваль», который ловил короткие волны, и можно было слушать зарубежные передачи.

   И однажды, крутя ручку радиоприемника, бабушка с дедушкой вдруг услышали родной голос. «Да это же Владимир Филимонович! Да он жив!» А он вел тогда передачу на русскоязычном радио Монако «Монте-Карло». Можете себе представить, что почувствовали Николай Евграфович и Зоя Вениаминовна, услышав через десятилетия голос своего учителя. Я помню, как они слушали его, и плакали, и утешали друг друга. И бабушка – а она была такая эмоциональная – говорит: «Я хочу крикнуть ему туда, как кричал Тарас Бульба своему сыну: „Слышу, сынок, слышу!“»

   И вот, услышав Владимира Филимоновича, бабушка решилась писать свои воспоминания. Ей, кстати, очень трудно было это делать, юность у нее была непростая. Но все, что в этих воспоминаниях сказано, – чистая правда.

* * *

   А жизнь дедушки, как он говорил, – это «путь из темной страны безверия в светлое Христово Царство». Ведь дедушка во время Гражданской войны был близок к Троцкому. Всю жизнь он потом каялся и скорбел о том времени. «Я постоянно помню те бездны греха, в которые я впадал в течение последних трех лет до обращения к христианской вере. Я искренне раскаялся в них и верю, что Господь, по Своей неизреченной благости, простил мне грехи, но сознание своего ничтожества во мне сохранилось и будет со мной до смерти…» – писал он.

   И я верю, что дедушка и бабушка, пройдя длинный, непростой путь, дошли в конце этого пути до Земли Обетованной. И нашли там свою Совершенную Радость.


   Протоиерей Николай Соколов,

   настоятель храма сет. Николая Чудотворца в Толмачах

   (при Третьяковской галерее)

Зоя Пестова. Поездка в Саров (лето 1915 года)

   Любящим Бога все содействует ко благу!

(Рим. 8:28)

   К святым, которые на земле,

   к дивным Твоим – к ним все желание мое.

(Пс. 15:3)

   Зоя Вениаминовна Пестова (в девичестве Бездетнова), супруга Николая Евграфовича Пестова, родилась в 1899 году, умерла в 1973-м. Эта книга – ее воспоминания, записки, составленные ею уже в старости. Записки дополнены и отредактированы дочерью З.В. Пестовой – Наталией Николаевной Соколовой.

Предисловие

   Автор этой работы Зоя Вениаминовна Пестова (1899–1973) – личность выдающаяся. Она начала свой христианский путь в Русском студенческом христианском движении (РСХД) еще до революции, сотрудничала с известным его деятелем и христианским проповедником В.Ф. Марцинковским, о котором до конца дней своих сохранила теплые воспоминания, близко знала о. Алексия и о. Сергия Мечевых. В 20-30-х годах вместе со своим мужем, не менее замечательным человеком, Николаем Евграфовичем Пестовым, доктором химических наук, сохраняла свою православную веру, как и дух мечевской общины. Переживала обыски и аресты и помогала своему супругу, имевшему смелость не только держать в доме и размножать, но и щедро давать многочисленным друзьям дома и знакомым этих друзей христианскую литературу. Множество людей прошло через их дом: и будущие мученики, и еще молодой тогда о. Александр Мень, и будущие священнослужители, в том числе ставшие епископами РПЦ (например, архиепископ Мелитон), и миряне.

   Их старший сын погиб на войне как достойный христианин (см. книгу Николая Евграфовича Пестова «Жизнь для вечности»). Их внуки стали священнослужителями.

   Под конец жизни, так же как и в молодости, Зоя Вениаминовна не пропускала случая свидетельствовать о Христе людям (например, в виде экскурсии по выставке картин Дрезденской галереи). А всего за две недели до своей кончины, стоя на паперти патриаршего Богоявленского собора, она проповедовала Истину случайно зашедшим в собор студентам, не ожидавшим сразу встретить в православном храме столь замечательную, духовную, душевную и образованную бабку.

   Преставилась же она к Богу 15 ноября 1973 года.

   Она прожила трудную и праведную жизнь. Она всегда была верна Богу во Христе и лучшим православным традициям. Кто знал ее и ее семью, тот счастлив, что приобщился к этому Православию, и неверным рабом уже быть не может. Она – связь поколений и времени.

   Вечная ей память.

   Г. К.

Детство

   Бог заповедал: почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертью да умрет.

(Мф. 15:4)

   Трудно мне писать воспоминания детства: горят передо мною эти слова! Не хочется вспоминать мое тяжелое детство, дела, слова и речи, которые сеялись в моей душе родителями, далеко тогда стоявшими от Церкви. Грехи родителей терзали мою детскую душу; я все знала, я все понимала в свои пятнадцать лет.

   «А если бы не было такой обстановки дома, – сказал мне старец, – так ты бы и не ходила в монастырь, ты бы не прибегала к Богу, а вот с твоим горем-то ты и молилась».

   Но в старости и перед смертью, пережив очень многое, родители мои каялись, пришли к Церкви и умерли православными.

   Старец говорил: «А раз они каялись, то Господь им простил. Все прощено и забыто. И вы должны все-все забыть и простить, раз Церковь их приняла. Ведь могло быть, что они бы не покаялись. Значит, и вам все забыть, все простить надо».

   Все прощаю, все хочу забыть, молюсь о них, взывая к Богу: да успокоит Господь души их! Если невольно в моих записках будет осуждение, то только потому, что я пишу правду, что иначе написать нельзя.

   Отец часто рассказывал мне, что, когда мне было три года, я болела скарлатиной и надежды на выздоровление не было. Папа пришел ко всенощной 6 декабря (19-го по новому стилю) на день святителя Николая и, встав перед иконой, плакал навзрыд, вымаливая мне жизнь. «Если бы ты только видела, как я просил Николая-угодника оставить мне тебя!» – говорил отец, и всегда со слезами.

   В спальной комнате у отца висела икона, но я не видела отца молящимся. Хотя бывало, он посылал меня подать «за упокой» своих родных, давал мне на свечи и на нищих, прислушивался к снам, принимал «со святыми» приходского священника, в пост на первой, четвертой и седьмой неделе не было мясных блюд. Так что назвать моего отца неверующим нельзя.

   Вот одно его стихотворение, посвященное мне:

Ночью захожу я в комнату твою
Посмотреть, как спит дочурка дорогая,
А потом я встану на колени, горячо молю:
«Сохрани ей жизнь, о Матерь Пресвятая!
Ты вложи ей в душу благородство,
К людям состраданье,
Укрепи в ней разум, дай ей справедливость.
Вот мое желание, вот моя молитва,
Ты услышь, Владычица, окажи мне милость!»

   Отец был с двух лет сиротой, воспитывался в пансионе. Он сам рос не в семье и, создав свою семью, тяготился потом ею. Только первые годы они жили хорошо, а это я мало помню, но все же эти малые воспоминания согревают душу.


   Детство Зои Бездетновой прошло в Угличе.

   Фото из семейного альбома: Углич в 1917 году


   Помню, как мы с родителями в огромной лодке весело плывем по Волге до местечка, называемого Улейма. С нами еще одна большая семья с детьми, прислугой. Погода – великолепная: светит солнце, поют птицы, летняя природа сияет во всей своей нетронутой красоте. Лодка пристает к берегу, и все радостно наслаждаются гулянием в тишине леса. Прислуга разжигает самовар, готовит пикник из привезенных с собою продуктов.

   И вот мы все уже вокруг богато уставленного стола, нас фотографируют. Этот снимок я берегла всю жизнь, показывала его своим друзьям, детям и внукам, говоря им: «В начале нашего века, когда я была еще младенцем, были и у нас в семье годы счастья и радости. Смотрите, как мы все прекрасно и скромно одеты: девочки – в белых длинных платьицах, мужчины – в пиджаках, несмотря на лето, ибо снять сюртук в обществе дамы считалось неприличным. А дамы – в огромных шляпах с цветами, пышных платьях с длинными рукавами… Даже прислуга – в фартуках с кружевом, в лентах и бантах. Все богато, но скромно, пристойно. Нельзя было иначе. Ни пьянства, ни грубых шуток, ни песен диких, ни жестов вольных. Да, все держали себя, как будто ходили пред лицом Господа».


   Пикник на Дивной горе. Зоя – вторая слева, крайний слева – ее папа Вениамин Федорович, мама Мария Георгиевна – крайняя справа. 1906 год


   Про Бога забыли! Поэтому недолго сияло наше счастье. Враг рода человеческого не дремал. Надо усердно молиться, защищая свое счастье от козней вражеских. А кто не стоит на страже своей души, не призывает ежедневно, ежечасно на помощь силу Божию, на тех, как темная туча, находят всевозможные искушения.

   Пресвятая Богородица защитит тех, кто к Ней обращается. В молитвах к Ней есть такие слова: «Радуйся, всех искушений, от мира, плоти и дьявола находящих, попрание!»

   Но, видно, мало у нас молились. Нас, детей, никто не научил еще молиться. Пошли в семье раздоры, неудовольствия, слезы. В чем было дело – младенцы не понимали, но горе у нас было налицо: мать наша, Мария Георгиевна, уезжала от семьи надолго, желая быть в финансовом отношении самостоятельной и независимой от мужа. Она решила выучиться на врача и завести свой зубоврачебный кабинет. Отец наш ее не отпускал, сказав, что не даст ей на это денег, а в дальнейшем не будет обеспечивать жизнь супруги в Москве, куда наша мать решила уехать на два-три года.

   Однако мама не послушалась и уехала. Детское горе не поддается описанию! Хотя была у нас в доме и прислуга, и нянька, и горничная, но… без хозяйки в доме мы все осиротели. Любимой нашей игрой стали «горюны».

Горюны

   Коле – три года. Мы садились рядом на диван и, прижавшись друг к другу, начинали поочередно изливать свою детскую скорбь в коротких фразах:

   – Бедные мы детки, одни мы остались!

   – Уехала наша мамочка!

   – Нам так скучно без мамы!

   – Никто нас не пожалеет!

   – Никто нас не целует, не ласкает!

   – Никому-то мы не нужны!

   – Папу мы почти не видим!

   – Папа приходит поздно, усталый!

   – Нет мамы – не с кем поговорить!

   Сидим так – и причитаем, и плачем. Доведем себя до горьких слез, обнимемся и рыдаем.

   Но вот пришло от мамы письмо. Рая уже читала по складам, письмо было на ее имя. Сестра прочла:

   – «Дети, попросите отца выслать мне денег. Я очень нуждаюсь, денег на билет домой у меня нет. А на Рождество я могла бы приехать, повидать всех вас, очень скучаю. Мама».


   Мама Зои Мария Георгиевна с сыном Колей


   В тот же вечер, дождавшись возвращения отца из больницы, мы наперебой просили его выслать нашей матери денег. Просили мы горячо, со слезами, но отец резко ответил:

   – Не надо было маме уезжать. Я предупреждал, что денег я ей высылать не стану.

   Больше приставать к отцу мы не смели. Однако мы решили сами собрать деньги и выслать их маме. Но где их взять? Мы и считать-то деньги еще не умели.

   Бегая без присмотра по улицам, мы видели, что в одном месте города принимают кости животных и дают за них какие-то монетки. Тогда мы решили собирать по оврагам и помойным ямам кости и сдавать их. Предоставленные сами себе нашей нянькой, надеющейся на наше благоразумие, мы стали усердно лазать по канавам, откосам, кустарникам, собирая в мешок объеденные собаками кости животных. Найденные кости мы мыли в лужах, скребли, очищали, сушили, складывали в мешок, затем слабыми ручонками тащили мешок с костями в пункт, где их у нас охотно принимали, давая нам за них какие-то медные монетки.

   Но где же нам было прятать денежки? Для этого мы разрезали крышку детского барабана и опускали в щелку монетку за монеткой. Вскоре барабан наш отяжелел и весело позвякивал медью, когда мы с радостью его трясли. Мы собирались наполнить барабан доверху и усердно трудились. Как быть дальше – мы не знали.

   Однажды в нашу детскую комнату зашел отец. Случайно взгляд его упал на забытый нами на столе барабан. Отец удивился его тяжести и тому, что внутри барабана звенели монеты.

   – Откуда в барабане деньги? – спросил отец.

   Мы смущенно молчали. Отец спрашивал каждого из нас поодиночке, но мы твердо договорились не выдавать никому нашей тайны. Отец никогда нас не бил, не наказывал, но тут строго пригрозил ремнем, так как заподозрил, что мы воруем монеты у прислуги. Мы испугались и со слезами открыли ему, что собираем деньги для мамы.

   – Где вы берете деньги? – спросил папа.

   Всхлипывая, утирая слезы, мы рассказали отцу, как собирали кости, с каким трудом их мыли и тащили в мешке по улицам, чтобы получить монетки для мамы.

   Отец молчал, потом ушел к себе в кабинет, и через открытую дверь я видела, что мой папа плакал. Он сидел за столом, обхватив голову руками, а слезы ручьем катились по его щекам. Я стояла у двери, папа подозвал нас и сказал:

   – Мои милые, добрые детки! Как вы осрамили меня на весь город! Вас ведь все знают! Скажут: «Это дети директора больницы Бездетнова! И они собирают кости, они сдают их!» Как вы еще не подхватили болезни, беря ручонками эту грязь? Покажите мне ручки. Бедные замарашки! Видно, что без мамы растут. Больше не собирайте костей. Я вам дам деньги. Вы завтра же пойдете с няней на почту и пошлете матери нужную сумму.

   Мы кинулись к отцу на шею и покрыли поцелуями его влажные щеки.

   На Рождество мы дождались свою мамочку. Она вошла в дом вся занесенная снегом, замерзшая после езды на извозчике при сильном морозе. Мы кинулись к ней. Но мать строго нас отстранила: «Не подходите, простудитесь: я холодная! Вот согреюсь, напьюсь горячего чаю, тогда и будем обниматься». Какими долгими казались нам эти минуты, пока мама переоделась в теплый халат, согрелась чаем!

   Недолгой была наша радость. Промелькнули Святки, и после Крещения мать наша опять уехала учиться.

   Мы подрастали, и отец решил нанять учителей для обучения нас начальной грамоте и для подготовки меня с Раей к гимназии.

   После разгрома революции 1905 года в нашем провинциальном городе Угличе появилось много молодежи из Москвы, скрывающейся от царской полиции. Отец, захваченный идеями революции, открыл двери дома для беглых студентов. Желая дать кров и заработок молодым людям, он нанял их учителями в наш дом. Один должен был учить Раю и меня грамоте, другой – математике. Но это продолжалось недолго. У отца стали пропадать ценные вещи. Заподозрив в воровстве молодых учителей, отец выгнал их одного за другим и принял новых. Вскоре уважаемый всеми доктор разочаровался в этих «идейных» людях. «Проходимцы, – ругал их отец, – приглядятся к дому и обворовывают: опять часы со стены пропали!»

   Но время шло, нас надо было учить, и отец решил отвезти Раю и меня в Москву, определить в Институт благородных девиц, называемый Елизаветинским.

   Мы поехали и были допущены на приемные экзамены. Я ехала неохотно, не хотелось мне уезжать из дома и расставаться с отцом, которого я очень любила. Поэтому на экзаменах я сознательно молчала или отвечала так плохо, что получила неудовлетворительные оценки. Раечка держалась бодро, великолепно отвечала и была принята в институт. Отец был огорчен моим поведением, качал головой и говорил мне: «Подвела ты меня, дочка!» А я ликовала, целовала своего дорогого папу и утешала его тем, что остаюсь жить вместе с ним.

   Вернувшись в Углич, отец определил меня в гимназию. Но в мои девять лет учение меня не привлекало. Все силы я полагала на то, чтобы выдумать какую-либо шалость, чем-то напроказить. Уроков я не учила, на двойки и колы не реагировала. Жаловаться на меня было некому. Учителя знали, что матери с нами нет, а отец занят в больнице.

   Так прошел год. Наконец весной, когда детей распускают на каникулы, отец пошел на родительское собрание за моим табелем. Он вернулся мрачнее тучи.

   – Доченька, – сказал он мне грустно, – я сгорал от стыда за тебя. Ведь ты самая плохая ученица, по всем предметам у тебя двойки! И ведешь ты себя в гимназии так, что все учителя от тебя в ужасе. Почему так? Я знаю, я виноват, я мало тебя вижу, а мамы с вами нет… Но что же нам делать? Как ты огорчила меня! Я не ждал этого от любимой дочки.

   По лицу отца текли слезы. Я кинулась к папе на шею, обнимала его, целовала, обещала исправиться:

   – Папочка! Я не буду больше шалить, я буду хорошо учиться, прости меня!

   – Где тебе теперь хорошо учиться? Ты себя зарекомендовала как лентяйка и озорница. Это моя-то дочь!

   – Нет, я исправлюсь! Увидишь, папа, на одни пятерки буду учиться, буду стараться что есть силы! – обещала я.

   Отец не верил и грустно качал головой.

   – Папочка, поверь, ты меня не узнаешь! – не унималась я.

   – Ну, посмотрим, – ответил отец.

Гимназия

   Со второго года обучения я стала первой ученицей, имела «пять» по всем предметам. Память у меня была отличная, и устные уроки, прослушав в классе, я уже не учила. Я много читала дома и в пятнадцать лет прочла «Братьев Карамазовых». Образ Алеши поразил меня. Я решила, что найду такого Алешу в жизни. Великий инквизитор меня потрясал, и я верила, что так будет.

   Я поняла, что свобода не во внешней жизни, а в духе, и уже не интересовалась героями-революционерами, которыми восхищался отец: Гершуни, Фигнер, Засулич, Желябов для меня были безумными и преступниками. А вот старец Зосима… Найти такого стало моей мечтой. Вот у кого надо спросить о жизненном пути!

   Закон Божий в гимназии преподавал отец Николай. Это был добрейший учитель. Он часто со мной беседовал, давал мне читать Иоанна Златоуста. Но в четырнадцать-пятнадцать лет по силам ли такое чтение? Ходил он в темно-зеленой рясе, золотой крест украшал грудь. Его каштановые локоны так шли к его ласковым голубым глазам. Он стал для меня примером кротости и всепрощения. (В 30-е годы я узнала, что он сослан в Сибирь и там спасается.)

   В классе я была любимицей и очень этим была довольна, старалась всем двоечницам помогать и «вытаскивать» к ответу. Я дружила с лучшими ученицами, но больше всех мне нравились «особенные», я их искала, старалась узнать, чем живет их душа. Вот Шура – высокая белокурая девочка. Она точно светится вся. Еще бы!


   Гимназия в Угличе, Зоя – вторая слева в верхнем ряду. 1916 год


   Ее отец – священник Михаил Зелецкий, из деревни Тимохово, друг отца Иоанна Кронштадтского. (Отец Михаил погиб в лагерях.)

   Шура танцует? Да, отец ей сказал, что это можно в пятнадцать-шестнадцать лет. «Всякому овощу свое время». Это не грех. Мы юны и молоды. «Надо духовно дорасти, чтобы самой не хотелось танцевать», – говорил Шуре отец. И я танцую с Шурой падеспань на школьном балу. (Год-два – и Шура умерла чахоткой.)

   Все девочки были номинально верующими. Соблюдение постов было, пожалуй, самым главным. Евангелия сам никто не имел и не читал. Мечтали выйти замуж за богатого купца – и выходили в шестнадцать лет. Участь большинства была одна: идти в сельские учительницы и провести жизнь в глуши и тоске, в бедности и одиночестве. Многие хотели бы уехать в Москву или Питер, чтобы учиться дальше, но жизнь там дорогая, а плата за учение – высокая. Да еще и война началась, надвигалась революция.

   Я мечтала учиться дальше, но кем быть? И мать, и отец меня поддерживали, отец обещал помогать, платить. Но ведь семья без меня распадется… «Скорее бы!» – говорил отец. «В Сарове я разрешу вопрос, кем быть», – думала я и просила родителей отпустить меня.

Отец Вениамин Федорович

   Мне было шестнадцать лет, когда я решила, что мне необходимо ехать в Саров, побывать у старца и определить свой дальнейший жизненный путь. Через полтора года я должна была кончить гимназию. Отец и особенно мама внушали, что необходимо учиться дальше и получить высшее образование, чтобы быть самостоятельной, ни от кого не зависящей, богатой и душой, и карманом.

   Но куда идти учиться? По всем предметам – «пять», я первая ученица в классе, а особого таланта нет. «Специальность – как брак, – говорил папа, – сам выбирай, чтобы потом ни на кого не пенять. Жизненные ошибки даром не проходят».

   Отец был доктором, и на эту специальность идти он не советовал: «Мне жаль твоей душевной чистоты: ведь медики все развратники… Да при твоем слабом здоровье и жалостливом сердце ты каждого покойника будешь оплакивать! Добрые дела делать можно везде, надо крепкие нервы иметь, а ты людей жалеешь!..»

   Сам отец отдавал людям все свои силы. Он возвращался часто измученный, уставший до предела. В такие дни он просил подать ему к ужину рюмку красного вина. Он говорил детям: «Ох, какая это гадость – спиртной напиток, не употребляйте его никогда. Сколько людей гибнет от пристрастия к спиртному, сколько несчастий и зла в мире от излишнего увлечения винами! Вы, детки, знайте – я не пью вина даже в гостях, никогда! Но сегодня я очень устал, оно необходимо мне как лекарство. Какие тяжелые операции я проводил, сколько страдания было перед моими глазами… Весь день я провел в сильном напряжении, нервы мои натянуты, мне необходимо уснуть и отдохнуть. Потому я и выпиваю рюмку кагора, вино успокоит меня, даст мне крепкий кратковременный сон. Ведь завтра, чуть свет, я должен быть у своего тяжелобольного оперированного пациента».

   Так оправдываясь перед домашними, отец убирал бутылку на место и не притрагивался к ней ни в какие праздники. Среди потомства Вениамина Федоровича никого пьющих не было.

   Отец меня очень любил, знал, понимал, поддерживал все хорошие начинания, давая денег на бедных и выполняя мои просьбы кого-либо посетить из бедных или положить в больницу. Я обожала отца, прощая ему все-все его ошибки, заблуждения. Так могут любить только дети – все прощая!

   С мамой мы были далеки, но ее самостоятельность (у нее был зубоврачебный кабинет), ее независимость мне нравились. В те годы (начало двадцатого столетия) «свободолюбивые» женщины уже входили в моду. Отец с матерью были в фактическом разводе, но семья еще как-то сохранялась. Связующим звеном были дети. Отец явно тяготился семьей и ждал, когда мы подрастем.

   Ждали и революции. Шла Первая мировая война. Надвигались политические события, общество было «за» и «против», и мы, гимназистки, уже судили и рядили о происходящих в стране событиях.

   В пятнадцать лет я хотела быть убежденной православной христианкой. Это шло вразрез с мировоззрением моих родителей и окружающего меня общества – интеллигенции захолустного города. Тогда, в 1915 году, верующими считались все, но я не помню ни одной семьи, где Евангелие было бы основой жизни. Я была измучена семейными неприятностями, и только в храме соседнего женского монастыря перед иконой преподобного Серафима Саровского находила утешение в моей недетской скорби. Никто так не страдает от ссор родителей, как дети!

   «Сдвинуть» меня с Евангелия было уже нельзя. Родители были недовольны моим «увлечением» религиозными вопросами, чтением книг, моей подругой из семьи священника, и каждый из них старался «образумить» меня. Страшно вспоминать антирелигиозные высказывания, которые мне надо было выслушивать и после которых я убегала в церковь, скорее очиститься – исповедоваться и приобщиться Святых Таин.

   – О чем вы плачете? – спрашивал меня батюшка отец Алексей на исповеди.

   – Ссорюсь с родными, – отвечала я.

   Не могла же я на исповеди жаловаться и рассказывать семейные сцены, возмущавшие всю мою душу. Я не могла разобраться, кто из родителей виноват. В семье не было ни мира, ни любви; нас, детей, не берегли от сцен, брани, слез и скандалов. Сестра воспитывалась в институте, а я и брат (на два года младше меня) не знали в семье покоя.

   Когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, отец безжалостно восставал против моего «увлечения христианством». Он боялся за меня – а вдруг я уйду в монастырь, а вдруг сойду с ума. Он умолял не поститься, не ходить на раннюю обедню, больше есть и спать, беречь нервы – и как-то совсем не сознавал, как я страдала от его насмешек над тем, что было для меня свято, и всяких обидных слов. Семья жила зажиточно, и отец давал мне деньги на наряды, на кино, на театр и на бедных. Я не была аскеткой и ходила на спектакли, в кино. Но, возвращаясь домой, всегда с тревогой думала: «Что там делается?»

Мать Мария Георгиевна

   Свою маму в эти годы я не любила. Истерзанная семейным разладом, она была очень нервной. Ее отношение к религии было внешнее: она и обряды выполняла, и лампадки зажигала, и заказывала «семейную» икону, оклады на образа… Ах, как хотелось ей любви отца, какая она бы была семьянинка и хозяйка, как она заботилась бы об отце и о нас!..

   С годами она стала болеть, характер ее и поступки граничили с характером душевнобольной и глубоко несчастной женщины. Она была красивой, энергичной и очень дельной; имея зубоврачебный кабинет, хорошо зарабатывала и любила свое дело, но болезнь ее подкашивала.

   «Каждая несчастная семья несчастна по-своему», – писал Лев Толстой. А детям тяжелее всего! «И бесы веруют и трепещут» (Иак. 2:19). Мама жила по своей воле, так далеко от религии и Церкви. О, если б было у нее духовное руководство, которое вело бы ее по законам Церкви, тогда бы, возможно, и жизнь ее семьи была бы иной. Бедняжка, она, видно, не знала, что жене нельзя оставлять мужа ни под каким предлогом. «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф. 19:6). Родители наши, как и все в те годы, были венчаны. Но не читали они Евангелия, не знали, что надо все прощать, бесконечно терпеть и надеяться на милосердие Божие. «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром», – говорит нам Священное Писание (Рим. 12:21). Нельзя бороться криками и скандалами, так как «сатана сатану не изгоняет». А отъезд Марии Георгиевны в Москву дал возможность другой женщине (Вере Дмитриевне) «пожалеть» оставленного доктора Вениамина Федоровича.

   Когда мама вернулась в Углич и открыла свой зубоврачебный кабинет, то, казалось, жизнь семьи потекла по старому руслу. Но так только казалось, это была внешняя сторона жизни: роскошная квартира в одиннадцать комнат, прислуга, материальное обеспечение… А любовь родителей друг к другу была потеряна. Дети все чувствовали и сильно страдали, а падшему обществу все казалось нормальным. Когда в город приезжали высокопоставленные лица и дворянские семьи должны были их приветствовать на пышных приемах, то главврач и директор больницы должен был присутствовать на торжествах со своей законной женой – Марией Георгиевной. Они наряжались и подъезжали вместе в карете, держались вместе. До их личной жизни никому не было дела. Внешне все прекрасно, все «на высшем уровне», ведь Вениамин Федорович имел «личное дворянство». Этим чином он был награжден за свою служебную деятельность.

Монастырь

   Наблюдай за непорочным

   и смотри на праведного.

(Пс. 36:37)

   Я часто ходила в монастырь на всенощную и обедню и приобрела там друзей – монахинь, которые наперебой приглашали меня к себе после обедни «попить чайку» и побеседовать о духовном.

   Одна из старших монахинь очень меня любила. Звали ее матушка Еванфия, лет пятидесяти. Она жила в монастыре с семнадцати лет, отказавшись выйти замуж и полюбив более всего Небесного Жениха – Христа.

   Наш монастырь на шестьсот человек имел свое хозяйство, поля и луга, скотный двор и огороды. Все работы несли молодые, даром, «по послушанию». «Послушание выше поста и молитвы» – это было правилом монастыря. Молодые монахини жили при старых в одной келье. Матушка прожила так тридцать лет с одной монахиней, как с матерью.

   – Не ссорились? – спрашивала я.

   – Было, было и недовольство, но надо было учиться смирению, терпению и кротости – это тоже большая наука. Но любящим Бога все ко благу: поплачешь, помолишься, да и бух в ноги: «Простите!» И опять мир.

   – Да, у нас в миру этого нет и быть не может, – отвечала я, вспоминая свои ссоры с родной матерью. – А хотелось бы вам в мир?

   – Нет, никогда, как с радостью приняла пострижение. Вот из дома приедут родные да порасскажут про свое мирское житье – сколько там зла, скорбей, неправды, шума и ссор. А здесь, в монастыре-то, у нас мир и благодать, любовь и спасение души для вечной жизни.

   «Все тлен, – любила повторять матушка Еванфия, – а душа вечна и пойдет на суд Божий. Как прожита жизнь? Что ответишь, если душу свою погубишь?»

   Теперь, в старости, у нее было одно послушание: она была привратницей, жила в келье у ворот, никуда не отлучалась и ключи от ворот носила с собой – это были два больших ключа. На службы в церковь ее отпускала напарница, молодая хромая монахиня, помогавшая во всем матушке.

   Все монахини свое послушание ревностно берегли и выполняли. Монахини были прекрасные рукодельницы и охотно учили меня своему мастерству. Они делали даром изящные вещицы для всяких благотворительных лотерей. Пяльцы, вязание, вышивание золотом и шелком было их трудом. Брали и заказы, так как не ущемлялось желание заработать, лишь бы «послушание было сделано». Безделье считалось грехом, но в праздники, конечно, не работали.

   – А мне бы какое дали послушание? – спрашивала я.

   – Если голос есть, то в певчие, на клирос.

   – Нет у меня голоса, всегда кашляю.

   – Посох у игуменьи носить бы стала, или в канцелярию, или в рукодельную, или в иконописную.

   – Это на всю жизнь?! – вздыхала я.

   – Да, надо твердо решить, чтобы и себя, и монастырь не осрамить! Монашество – это брак со Христом. Спасителя полюбить больше всех и вся.

   Да, матушка Еванфия так и любила Христа и вела строгую аскетическую жизнь в подвиге и молитве. Вера ее была проста и крепка. Бывало, расскажешь ей свое горе, а она в ответ: «А Николай-угодник на что? Обратись к нему, проси его, он тебе и поможет». Все святые и преподобные были для нее живыми друзьями. «Верь, – говорила она, – что услышана будет твоя молитва! Значит, потерпеть тебе надо, значит, для спасения твоей души надо!»

   Она тоже молилась о моих скорбях. И мы решили вместе ехать в Саров.

   …Монастырь наш разогнали в 1928 году. Матушка умерла семидесяти шести лет в 1930 году. Упокой, Господи, ее душу!

Моя учительница

   К святым, которые на земле, к дивным Твоим, к ним все желание мое.

(Пс. 15:3)

   Была у меня большая детская скорбь. В четырнадцать лет (5–6 класс) я летом брала частные уроки французского языка у одной учительницы гимназии, ведущей немецкий язык, Натальи Дмитриевны Крыловой. Ей было двадцать два года, она недавно окончила институт с шифром (бриллиантовой медалью императрицы Марии Федоровны). Ее можно было часто видеть в монастыре перед иконой преподобного Серафима Саровского. Никуда, кроме церкви, она не ходила и слыла аскеткой, монашкой. На уроках она шутила со мной и вовсе не была «сумасшедшей», как ее называли у нас в доме.

   Я видела веру без колебаний и сомнений; я видела, как она стояла и молилась в церкви. Она вся была как горящая свеча перед Богом. Строгая, скромная, умная, убежденная, идейная, непоколебимая в вере – так ее характеризовали верующие. Она первая раскрыла передо мной Евангелие и прочла мне притчу о сеятеле. Зерно упало на добрую почву, и начала расти моя симпатия, моя любовь к этой необыкновенной девушке. У нее были большие серые глаза и задушевный мягкий голос. Бывало, и спорить мне с ней хочется, и не могу я согласиться с нею, и сто вопросов ей задаю – почему да отчего.


   Наталья Дмитриевна Крылова. 1910-е годы


   Но пришла осень, кончились уроки, и родители восстали против моего увлечения. «Ты ведь любила учительницу рукоделия! Ведь Наталья Дмитриевна ненормальная! Она тебя аскеткой, монашкой делает!» На голову моей дорогой учительницы сыпались оскорбления, упреки, насмешки, а я только и мечтала увидеть ее.

   Дословно привожу сохранившееся у меня ее первое письмо ко мне:

   «Дорогая Зоя, Вы просто глядите на вещи одним левым глазом и вольною волею отрицаете существование половины явлений в мире. Почему?

   И нелогично, то есть если отрицать, так уж в данном случае все. Послушайте! Ведь теперь еще нет в мире ничего вполне объяснимого. Если Вы привыкли вдумчиво относиться ко всему окружающему, Вы не могли не поразиться тем, что ни один самый знающий ученый не может дать Вам ответ положительно на многие первостепенной важности вопросы.

   Пока плаваем на поверхности – будто что-то знаем, как только коснемся основ – признают бессилие разума. Возьмем примеры. Почему слюнные железы выделяют слюну, а железы желудка выделяют желудочный сок? А еще многие другие, и так далее… Наука не решает такие вопросы и всякие выделения желез называет секретом желез. Возьмем мир растительный. Почему, объясните мне, посаженные рядом два крошечных зернышка яблони и березы выбирают из земли один – одни, другой – другие соки? Возьмите чудную розу и тот ком земли, из которого она выросла. Все Вам здесь понятно? А если все, то посоветуйтесь с кем-либо и состряпайте Вы розу сами. Попытки создать самим живое существо, чем занимался Фауст у Гёте, не увенчались успехом ни в одной современной лаборатории. Ведь не я одна, но великие люди признают, что все явления в мире – чудеса, лишь с той разницей, что одни чудеса повторяются ежедневно и мы к ним привыкли, а другие повторяются редко. (Если было бы чаще, то мы тоже привыкли бы к ним и перестали их замечать.) Мы их не понимаем, но, странное дело, – почему-то даже отрицаем! Почему это? А?

   Вы вообще, дорогая Зоя, бродите вокруг духовного мира, не имея ключа войти в него. Вы натыкаетесь на духовные явления, но не знаете, какой меркой мерить их. Вы можете отрицать их, смеяться над ними, но они существуют независимо от этого. А на Вас блестяще сбываются слова апостола Павла: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием».

   Ну, подумайте, ведь было бы смешно, если бы Вы, не видя сроду рояля, засели бы играть и захотели сыграть Бетховена. Сколько бы Вы ни колотили по клавишам, Вы бы все-таки не сыграли, не раскрыли его прелести. Чтобы войти в мир звуков, нужно знать известные приемы… Как же Вы хотите вскочить без всякого приготовления в тот мир духовных явлений, который составляет целую половину жизни человека? Или, по-Вашему, нет этого мира? И наши души болтаются в наших телах, как горошина в пустой банке?

   Для того, чтобы видеть солнце, я должна повернуться к нему физиономией и раскрыть глаза. Чтобы увидеть источник духовного света, я должна раскрыть свои духовные очи. Это делается у людей грамотных чтением и молитвою, у неграмотных – устным оглашением их и той же молитвой к Тому, кто Один отверзает ум разуметь Писания (Лк. 24:25). Так как Вы принадлежите к разряду грамотных, я шлю Вам для серьезного просмотра книгу. Если Вас интересует многое – найдете ответы. Если нет – не читайте. Нет, впрочем, читайте, во всяком случае потерять от чтения таких книг ничего нельзя, приобрести же при желании можно очень многое. Я больше чем уверена, что Вам эта книга понравится и своей глубиной, и ясностью изложения. Читайте на духовное здоровье.

   Ну, всего хорошего!

   „Врачу, нецелися сам!“

   Н.Д.»

   Если не ошибаюсь, то это была книга епископа Феофана «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться».

   Итак, чтение книг духовного содержания, чтение Евангелия, посещение церкви и молитвенное правило в моей комнате стали мне необходимы. У меня была своя большая комната. В углу – киот с образами и всегда зажженная лампада, на ночном столике – Евангелие и какая-либо книга.

   Но отец следил за мной и, конечно, читал мой дневник, полный восхищения словами Натальи Дмитриевны. «Новое твое обожание! А ты лучше сходи в библиотеку, возьми Ренана, прочти этого автора». Повинуясь, чтобы не вызвать раздражения, я сама шла в библиотеку, брала и читала. Нет, не нравились мне эти книги! «Ну что, интересно? Поняла, кто был Христос?» Начинался разговор. Я была так молода, так любила отца, что спорить и дискутировать с ним не могла: боялась я, что еще несколько минут – и он скажет что-либо страшное для души. Где мне было тягаться с ним, с его запасом всяких «научных» атеистических доводов! А их у него было так много…

   – Папочка, ты бы прочел Евангелие… Ты бы полюбил Церковь! – робко говорила я.

   – Я все знаю, я все понимаю, слушай меня: я боюсь за тебя, ты – мое счастье, я не переживу, если… если…

   На глазах слезы, голос дрожит, папа глухо кашляет в своем кабинете. Очень я его огорчала! Очень, очень! А я все же иду к обедне, ко всенощной, к матушке Еванфии.

   Отец был председателем педагогического совета в гимназии, и, конечно, начальство знало влияние Натальи Дмитриевны на меня. Это было для нее опасно: вольнодумство не поощрялось. За мной стали и другие ученицы обожать Наталью Дмитриевну, причем ученицы-то самые лучшие – пятого, шестого, седьмого класса. С горестью и недоумением я видела, что Наталья Дмитриевна сторонится меня – и ни книг, ни бесед уже не было.

   А причина была в том, что наша семейная обстановка стала известна всему городу. Досужие кумушки разносили сплетни. Плохая семья! Меня ехидно спрашивали: «С кем вчера гулял твой отец на бульваре?» Стыд жег мои щеки. Я замыкалась в себе и бежала в монастырь к матушке Еванфии.

   «За что меня не любит Наталья Дмитриевна? – вопрошала я в своем дневнике. – По всем предметам – „пять“, а за немецкий всегда, за все ответы – „четыре“. Знаю, знаю, угадываю! „Может ли быть что доброе из Назарета?“ А я… Ведь у нас бедлам (сумасшедший дом в Англии). Может ли быть что доброе из Бедлама?»

   Я грущу и вздыхаю. Да, я росла в обстановке очень тяжелой. Но любовь к отцу меня очень поддерживала. Привожу его стихи, написанные ко дню моего рождения.

Дочке моей Зое, в день шестнадцатилетия Милая дочка, чиста твоя вера,
Ты Бога познала и любишь душой.
Так будь же всем в жизни хорошим примером,
Сияй же для всех путеводной звездой.
Сияй для них в жизни немеркнущим светом,
Зови всех сияньем в небесную даль,
Во тьме одиноких будь ярким рассветом
И страждущим душам уменьши печаль.

Лиза

   Она была годом старше меня и училась на класс ниже меня. Наталья Дмитриевна считала Лизу своим маленьким лучшим другом. Лиза была краснощекая, крепкая, курносая девочка из крестьянской семьи, живущей в деревне. Отец чем-то торговал, привозя гастрономию из Москвы. У нее была густая рыжая длинная коса и блестящие круглые глаза. От всей фигуры веяло крестьянской дородностью, деловитостью.

   Она была в классе первой ученицей, но всех чуждалась. Ученье ей давалось легко. Говорила она отрывисто, бойко, не стесняясь в выражениях. Она следовала во всем за Натальей Дмитриевной. Ее можно было видеть и в церкви, где была Наталья Дмитриевна. Лиза во всем подражала ей – как ходит, как стоит, как говорит Наталья Дмитриевна, сходство было поразительное. Наталья Дмитриевна поклон – и Лиза поклон, Наталья Дмитриевна снимет в церкви шляпу – и Лиза тоже, Наталья Дмитриевна поставит свечку – и Лиза сейчас же сделает то же самое. Лиза соблюдала все посты, хотя не скрывала, что черный хлеб съедала буханками. Одевалась в черное, ходила с глазами, опущенными вниз, не читала светских книг и, конечно, как Наталья Дмитриевна, не ходила ни в кино, ни на спектакли; не танцевала; говорила мало, а с некоторыми девочками и совсем не разговаривала. «Святоша! Монашка! Юродивая! Ханжа!» – смеялись над ней.

   Несмотря на посты и службы, она была здоровой. Так вот и казалось, что сейчас прыснет смехом, что все это в ней наигранное, не ее. А она только и поднимала глаза, чтобы увидеть Наталью Дмитриевну. Перед уроком немецкого языка Лиза никому, а тем более мне, не давала зажечь лампаду перед образом, всех отталкивала: «Не так, я сама!» Наталья Дмитриевна войдет в класс, посмотрит на икону, невзначай что-то шепнет Лизе. А мне тяжело, обидно: со мной давно ни слова, ни взгляда. Даже и спрашивать перестала, как я руку ни тяну, а Лизу десять раз за урок спросит (уроки пятого и шестого классов шли вместе, так как учились немецкому языку не все).

   Я стала дружить с Лизой, но никаких разговоров о Наталье Дмитриевне Лиза со мной не вела. Думаю, что это был их сговор. (Лет через двадцать пять я как-то услышала от Натальи Дмитриевны: «Лиза как дочь мне, я ее родила, я ее люблю!» И разговор навсегда был окончен. Ни слова осуждения!)

   Все мои дневники того времени были заполнены разговорами с Лизой об аскетизме, о монашестве, о молитве Иисусовой. Она, Лиза, была за аскетизм, за отказ от всего мирского, грешного. Лишь бы спасти свою душу для Царствия Божия. А остальное – «не мое дело»! Я же выдвигала альтруизм и желание положить душу за «други своя». Здесь было скрытое влияние отца, рассказы про революционеров, каторжан. Ведь в студенческие годы отец увлекался революционными теориями и «преклонялся перед каторжниками», как говорила мама.

   Отец числился еще и тюремным врачом, и хотя в тюрьме города сидели только уголовники, он жалел их и всегда говорил, что «все друг перед другом виноваты». Я как-то носила передачу в тюрьму. Отец уже в эти годы не вел переписку с «товарищами» и сжег все их письма, но, как многие, ругал царское правительство и ждал революции… О чем только он не мечтал! Ох, его мечты!..

   «Напеки пирогов, сходи на самые окраины, туда, где живет беднота!» – говорил папа. Я пекла пироги и выискивала бедноту. Мать меня ужасно напугала этими лачугами, накричала на отца, и филантропия моя закончилась. Я сама искала какого-то подвига и стала думать, как бы помочь на войне. Отец нашел выход: дал работу. Набрав конвертов, бумаги, марок, я ходила в больницу и помогала раненым солдатам писать письма в деревню. Это отец воспитал во мне участие к людям, и я, как и он, считала, что аскетизм – это эгоизм. Раз в неделю отец вел бесплатный прием бедноты. Вот и были у меня с Лизой разговоры, чем и как спасти свою душу.

   Душеспасение Натальи Дмитриевны и Лизы шло быстрыми темпами. Слухи шли, что они приступают к Святому Причастию чуть ли не ежедневно. Это производило сенсацию в городе не только среди купцов и интеллигенции, но и среди духовенства. А в городе было двадцать пять церквей и три монастыря – можно было ходить скрыто. И опять слухи, пересуды: «Это ересь! Это не по-православному! Наталья Дмитриевна смущает учениц, улавливая их в религиозные сети».

   Наталью Дмитриевну и сочли бы сектанткой, если бы не знали, что местный архиерей, владыка Иосиф (Петровых), благоволит к ней. «Владыка приехал!» – восторженно шептала мне Лиза. Звонили колокола. Владыка совершал богослужение с пышностью и торжественностью. К Святой Чаше подходили только Наталья Дмитриевна и Лиза. А когда Владыка с луж и л для себя, то Лиза читала и пела за псаломщика, а Наталья Дмитриевна подходила одна. И за стол Владыка их приглашал. Но ведь таких, как Наталья Дмитриевна, в городе и не было. Меня мучила детская зависть, но я не хотела слепо следовать Наталье Дмитриевне, как Лиза, и не хотела отказываться от светских удовольствий – к радости отца, боявшегося «ереси» Натальи Дмитриевны.


   Зоя Пестова. 1916 год


   В пятнадцать лет я была бледная, худая девочка. Почему-то я не любила есть и ела мало, никакие сладости меня не интересовали, но красиво одеваться я любила. Мне очень шло сине-голубое платье. «Девочка-фиалочка», – назвал меня кто-то, и я уже заглядывалась на себя в зеркало. А Лиза сшила черное платье, готовясь идти в монастырь. Она уже и четки себе приготовила, и молитву Иисусову творила про себя – в шестнадцать-то лет!

   Отец же поучал меня, что смысл жизни в «неустанном делании добра». За что он не любил мать? Почему при нас, детях, он говорил, что ждет не дождется, пока мы вырастем?

   Как он мечтал о чем-то другом, тяготился семьей! Здоровье мое было слабое, и отец не раз со слезами на глазах уговаривал меня отдыхать, Гулять, есть. Я огорчала его своей худобой и кашлем.

   – Какое у тебя раннее духовное развитие! – ужасался он. – Я в твои годы только и думал об удовольствиях. Почему ты так настойчиво желаешь ехать в Саров? Видно, там ты найдешь себе какую-нибудь трагическую смерть.

   Он пугал и себя и меня.

   – Мне надо найти свой жизненный путь, – твердила я.

   Мы с Лизой решили ехать вместе. Это было в июле 1915 года.

В Саров!

   Да даст тебе Господь по сердцу твоему, и все намерения твои да исполнит.

(Пс. 19:5)

   Меня отпустили в Саров с Лизой и двумя монахинями, одна из которых была матушка Еванфия, а другая – матушка Варсонофия, до того молчаливая и тихая, непрерывно перебирающая четки, что можно было подумать, что она глухонемая. Отец был очень озабочен, давал мне советы и наставления, со слезами крестил меня на дорогу. Я обещала ему не купаться в холодной воде – ведь я всегда кашляла. Мама была рассержена и пугала меня случаями на тему «что может случиться», приводя страшные трагедии.

   Мы долго ждали парохода у пристани. Я читала книгу Арндта «Об истинном христианстве», сидя на бревнах у воды, и боялась, не пришла бы мать взять меня обратно. Наталья Дмитриевна пришла проводить Лизу, и они сидели вдвоем наверху горы, на бульваре, мирно беседуя. Подойти к ним я не посмела – меня туда не звали и не сказали ни слова. Обидно мне было и завидно, да насильно мил не будешь.

   Дружбой со мной Лиза гордилась. Я с ней советовалась в учебных делах, иногда она поправляла мое немецкое изложение; я защищала ее от нападок одноклассниц, она бывала у нас дома. Я извиняла ее резкость деревенским воспитанием, но преклонялась перед ее отданностью Церкви и подражанием во всем Наталье Дмитриевне. Ее духовное совершенство, как я считала, было необычайно идейно, глубоко – куда мне с моими сомнениями, с моим общительным характером! Я не аскетка, я люблю природу, стихи, ищу интересных душою людей, спорю с девочками о смысле жизни, мне многое неясно, я хочу много знать. А у Лизы – все ясно: ничего не надо, кроме спасения души. Вот только у старцев в Саровской пустыни испросить бы благословение на частое-частое причащение Святых Таин и на монашество.

   – Давай останемся! – предлагает Лиза.

   – Нет, я домой вернусь! – отвечаю я.

   – «Всякий, озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия!» – изрекает Лиза. Она так и сыпет в ответ цитатами из Евангелия и псалмов.

   Едва мы сели на пароход и вошли в каюту, как Лиза распределила места. А я думала, что матушка Еванфия будет за старшую. Обе монахини устали, весь день ожидая на пристани сильно опоздавший пароход, и быстро уснули.

   Мы с Лизой зажгли взятые с собой восковые свечи и читали Евангелие.

   – Пятьдесят поклонов! – вдруг скомандовала Лиза.

   – Не могу, устала, голова болит! – Я почти засыпала.

   – Разнюнилась! А еще в Саров едешь, сидела бы дома! – отрезала Лиза и стала отбивать поклоны на восток.

   Утром встал вопрос о еде. Мы все набрали с собой хлеба, сухарей, яиц и прочих немясных запасов, так как время было военное, все дорожало и на пароходе все было дорого. Лиза распорядилась съесть сначала все мое.

   – У меня консервы, яйца на обратную дорогу пойдут, все будем есть потом.

   Свой тяжелый рюкзак она спрятала подальше. Пили чаек с ситным. В обед взяли в кухне на пароходе щей да картошки.

   – Плати ты – ты самая богатая из нас. Хватит с тебя! Хлеба черного ешь побольше! – командовала Лиза. Сама она съедала огромные куски и смеялась надо мной: – Плюшек нет здесь, привыкла-то к бульону да котлетам, вот и болит голова… Ну и лежи. Неженка!

   Я только ежилась от такого обращения, стараясь помогать старушкам-монахиням во всем, держалась с ними ближе, и они уговаривали меня пообедать одной в столовой, не стесняясь их. Я брала обед, но ели мы вместе. Матушки были расположены ко мне больше, чем к Лизе, и Лиза старалась избегать их. Сидя на палубе, она то и дело вставала, крестясь на церкви, белеющие на берегах Волги.

   На палубе ехали раненые солдаты. Публика слушала их страшные рассказы о зверствах немцев, о тяжелой доле солдат в окопах. Как им всем хотелось домой в свою деревню, к своим женам и детям! Свои раны они считали счастьем, которое, может быть, освободит их от убийств и смерти. Это были пожилые бородатые крестьяне. А молодые были озлоблены и ругали офицеров и царя. Революционный дух уже веял везде, недовольство народа уже выражалось явно. Кто-то отдавал жизнь, а кто-то (и я знала кто) разживался на войне.

   Через два дня мы доехали до Нижнего Новгорода и ночевали в монастыре. Сидя у окна в эту июньскую теплую ночь, я стала молиться на небо, своими словами прося Бога вести меня, не дать мне запутаться, погибнуть для вечной жизни, забыть Евангелие и Церковь. «Укажи мне, как жить дальше!» – вот был вопль моей души. Это был вопль вдохновенной молитвы. Я знала, что через год, когда я и сестра окончим гимназию и институт, для нас наступит новая жизнь без отца, который так мечтал «пожить для себя». Мать, не стесняясь и не скрывая, высказывала свои мысли, пугая будущим.

   Лиза утром ушла к обедне, где причащалась, и пришла усталая и чем-то недовольная.

   В Ардатове сговорились с возчиком на пять-шесть дней. Двое монахинь ехали с поклажей, а мы, девочки, шли по очереди, так как лошадке было трудно везти всех.

   Возчик был бывалый, не один год возил по святым местам богомольцев. Он высоко оценил умение Лизы править лошадью, когда он шел, а она его заменяла.

   – Ты все идешь, а она и возчика-то с козел согнала – сама сидеть хочет, – ворчали старушки.

   – Люблю править! – лихо приговаривала Лиза, понукая хлыстом лошадку.

   – А я не умею…

   – Ну вот и шагай! Барыня!

   Ехали мы ночью и рассвет встречали в поле.

   – Споемте, девочки: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» – просили матушки.

   Все хором спели, и еще молитвы спели. Какие-то богомольцы, две женщины, девушка и хромой мужчина, подсели к нам, и вышел хор. Они шли шестьдесят верст пешком, а у нас был возчик, и мы расстались. Я вынесла из этой встречи, что вот есть русская интеллигентная компания, и они тоже едут в Саров.

   Величественная панорама открылась перед глазами, когда из-за леса показались крыши и потом весь Дивеевский монастырь. Монахини встречали всех, брали поклажу и провожали в гостиницу. Будто они ждали богомольцев, а мы были им как родные. Мы отказались от дворянской гостиницы и пошли в «общую», как простой народ. Там было чисто, но спать на деревянной скамье было жестко. Ели из простых жестяных тарелок, умывались из общего рукомойника. А тут еще дети плакали и болела голова от духоты и спертого воздуха. И это все после моей светлой уютной комнаты!

   Ночь не дала отдыха. Утром обедня. Лиза опять подходила к Святой Чаше.

   – А когда же ты исповедовалась? – спросила я.

   – Смотри на себя, и довольно с тебя! – был ее ответ.

   После обедни был завтрак из пшенной каши, которую принесли на стол в ведре, и все, кто хотел, ели. Затем мы пошли осматривать хозяйство монастыря. Меня заинтересовали мастерские. Светлые просторные комнаты, уставленные в ряд пяльцы; монашенки-послушницы шьют, вышивают шелком и золотом, бисером и жемчугом красивые вещи: ризы к иконам, пелены на надгробья, разные панно, подвески. Какая трудоемкая ручная работа, какое мастерство!

   В другой зале шьют платье – ведь в монастыре более тысячи монахинь, все свое для своих. Шьют и белье для армии, зеленые гимнастерки, суровые рубашки. Зал золотошвеек: шьют эполеты, погоны, вяжут аксельбанты для армии – это государственная нагрузка. Руководят всем также монахини. Откуда вкус, изящество рисунка?

   – С детства приучают к послушанию, а Господь всему и умудряет, – разъясняет проводница. – Трудолюбие выращивает талант.

   Осмотрели сиротский дом для девочек. Няни-монашки ухаживают за детьми.

   – Чьи же дети?

   – Да разные случаи сиротства и бедности, а теперь и беженцы от немцев из занятых губерний. Содержат за счет монастыря.

   В художественных мастерских шел урок рисования. При монастыре есть школа для детей. Девочек учат писать иконы, но сейчас они рисуют разные фигуры из кубиков со слепков. Несколько девочек десяти-двенадцати лет – в длинных черных платьях и скуфейках.

   – Они уже хотят быть монахинями.

   – В десять-то лет? – ужасаюсь я.

   – Так уже видно по их характеру и сердечному расположению, что они склонны к монастырскому житию, не любят мира.

   Везде трудолюбие, молчание, молитва! Взрослые монахини пишут иконы. Живописное Распятие надолго осталось в памяти.

   В Дивеево принимают только девушек, вдов не принимают – так заповедал преподобный Серафим; потому и называется – Дивеево (Дева). Здесь все готовое для насельниц: и одежда, и стол, – зато весь труд, кому какой дадут, никем не оплачивается, все делают «по послушанию». В монастыре много всяких служебных построек: огород, сад, скотный двор, пчельник, – всего мы не могли обойти. Все делают монахини.

   После ужина – постной лапши с грибами – одна из монахинь стала обходить всех с блюдом.

   – Сколько же за день с четверых? – спросили мы.

   – По усердию! – был ответ.

   Матушки наши оценили: и нам недорого, и усердие показали. Вечером надо было ходить по «Серафимовой дорожке» – это небольшая насыпь с утоптанной тропинкой; шли с Иисусовой молитвой и четками.

   – За эту дорожку Антихрист не пройдет! – объясняет монахиня.

   – А скоро он придет? – спрашивает кто-то.

   – Ох, скоро для тебя, скоро!

   – Антихрист – отречение! – поясняет следующая.

   – Не отрекусь! Все, но не я! – отзовется еще голос.

   – Помни, помни петуха! Запоет для тебя!

   – Молитесь! Господь милостив, все простит.

   Вот так идут одна за одной, прикладываясь к встречающимся иконам на столбах, кладут поклоны. Я устала, и червь сомнения подкрадывается язвительными мыслями: «Для чего все это? Скорей бы в Саров!»

   Утром пошли к обедне – было воскресенье, пел «большой хор», и было торжественное пение. Вернулись часам к двум дня, еле стоя на ногах от усталости. Лиза отказалась от всяких хлопот и помощи по хозяйству матушкам, запасы свои берегла, разговаривала с нами резко.

   – Ладно уж, перетерпи, пребудем в мире, – утешали матушки меня и себя.

   Лиза вела запись расходов, все деля на четверых поровну, а ела за троих, удивляя нас аппетитом. Белого хлеба не было совсем, и только утром ели просфоры.

   К вечеру поехали по дороге в Саров на той же отдохнувшей лошадке и с тем же возчиком. Почему-то он был голоден, взял у нас хлеба, и мы просили Лизу дать ему что-либо из ее запасов. Я была очень удивлена, что возчик ел крутые протухшие яйца, данные Лизой, даже черные иногда. Погода была жаркая, и яйца испортились.

   – Ну вот, нам не давала!

   – А смотри-ка, как он ест, – умилялась Лиза. – Вот что значит голод! Вот что значит простой человек – не вы!

   А возчик, запивая водой из фляги, съел за дорогу десятка два яиц и все хвалил Лизу, как она умеет обращаться с лошадью.

   Кончился сосновый бор, поехали полями. И вот перед нами храмы Сарова. Толпы людей, идущих туда и сюда, вызывали чувство, что здесь идут на базар и с базара. Крестьяне – мордва в расшитых сарафанах, ярких платках, в фартуках, в онучах и лаптях – заполнили дорогу. Шли с детьми, тащили тележки с инвалидами, с больными. Часто встречались по дороге нищие, калеки, слепые, сидящие на земле и поющие Лазаря. В воротах монах высокого роста направлял пришедших и приехавших в корпуса. Везде стрелки с цифрами, так что сразу нашли корпус «для женщин без детей». А есть для семейных и для паломников-мужчин.

   По мужскому монастырю женщинам и детям ходить нельзя. Нас ознакомили с расписанием служб в церкви и объяснили, куда нужно сходить: в пустыньку, к камню, – на источник. Сказали, что в три дня все можно сделать – и «идите по домам», то есть больше здесь делать нечего и дольше жить нельзя. Строго, коротко, ясно, без поклонов.

   Мальчики-послушники лет двенадцати-четырнадцати принесли чайники с кипятком, миску черного хлеба. Они исполняли роль «мальчиков на побегушках» и быстро, точно выполняли приказания старшего седого монаха, глядя ему в глаза. Не шалили – видно, было строго.

   – По восьми часов бегают! – объяснил отец Паисий. – И все в чистоте и порядке держат. Они наши, приютские!

   Впервые в жизни я услышала слово «беспризорные». Многие – беженцы из занятых немцами областей, потерявшие родителей и родных.

   Утром в пять часов, перед обедней, началась общая исповедь. В храме полно народу. Я впервые была на общей исповеди, но поняла, что индивидуальная исповедь заняла бы сутки-двое. Священник заглядывал в требник и перечислял грехи, а народ шумно отвечал: «Грешны! Грешны!» А я-то думала, а я-то мечтала об исповеди у старца! Я подошла одна из последних и сказала об этом.

   – Некогда, некогда нам! Видишь, сколько народу? Да что у тебя? Пела? Танцевала? Не постилась? Отдельно зачем же? Бог с тобой, девочка. Иди с миром! Веруй и молись!

   – А может, мне в монастырь уйти?

   – В монастырь? Сначала надо в вере укрепиться в миру, себя испытать во всем. Ведь вы из светских девочек? По вас видно. Интересуетесь духовной жизнью? Читайте книги – это те же люди. Где нам с каждым говорить, видите, какая масса народу?! Некогда!

   На душе было обидно и горько. Лиза громко читала правило ко Святому Причащению. Пели уже Херувимскую. Мужской хор монахов басил какое-то знакомое нотное пение, напомнившее мне наше счастливое раннее детство на даче под Угличем в Улейменовском монастыре. Чего я ищу здесь? Зачем я сюда приехала? В Угличе есть старые монахи, и нет там этой толпы – мордвы – простого, ничего не понимающего, грешного народа.

   Я искала людей, которые могли бы служить мне «примером жизни», и я видела таких людей, но пример их не подходил мне. Ведь мне было пятнадцать-шестнадцать лет, и я была из неверующей среды, с детства слышала вокруг антирелигиозные рассуждения. Но я верила в Бога, любила Христа и не хотела быть иной. Мне указывали на монахов, священников как на отрицательных персонажей в жизни, осмеивали и ругали их при мне – но моя душа тянулась к ним, в их жизни я находила замечательные поступки. Я видела нравственно совершенных учеников Христа, далеких от грехов людей, окружавших меня. Здесь была брань, а у тех – молитва, здесь была ненависть, злоба, месть, сплетни, а у верующих – любовь, всепрощение и неосуждение.

   Кто-то сказал, что душа человека по природе христианка, и от самого человека зависит, сможет ли он сохранить и сберечь свою душу. «Образ есть неизреченная Твоея славы…» Душа – образ Божий. «Разве вы не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас», – такими изречениями заполнен был мой дневник. И если отцу моему грезилось через год-два, как мы кончим гимназию, бросить семью, так и мне хотелось уйти из дома, где не любили христианства, где не было последователей Христа.

   Но куда? Я ведь и зарабатывать на хлеб себе не сумею… Впереди все неясно, все страшно. Тихая обитель, монастырь манил простотой жизни и цели, но ум не соглашался и требовал образования, широкой деятельности, воли, ежечасной свободы и какого-то жизненного размаха, а не сидения за пяльцами, за шитьем, за изнурительной работой изо дня в день. «Провести свою жизнь в монастыре – это сохранить свою жизнь для вечности! – поучали меня старушки-спутницы. – И в монастыре грех и искушения бывают, но с молитвой все можно победить! А в миру – одна погибель!»

   И вспоминается мне случай из моего раннего детства. Мне шесть-семь лет. Бонна берет меня с собой в монастырь, «в гости к монаху отцу Михаилу». Он с неохотой отворяет дверь в келью – он смущен и недоволен. Я не понимаю, о чем ему тихо говорит бонна, но отец Михаил, сидя в углу под иконами, качает головой и говорит: «Нет, нам это не дозволено! Нет, нам это не полезно!» Я каким-то чутьем угадываю, что бонна зовет его гулять в лес, а это ему грех. Я в восторге от слов отца Михаила, я знаю, что он победил, что он верно поступил. Я готова целовать его руки и начинаю проситься домой. «Пень, какой же он дубовый пень!» – говорит бонна, выходя, а я знаю, что отец Михаил святой, и когда он служит обедню, я стою на коленях не перед образами, а перед ним.

   Я с детства любила батюшек. Послушник Николай по вечерам гуляет с нашей семьей во ржи; но вот восемь часов, удар колокола, возвещающий, что ворота монастыря через полчаса закроют на ночь.

   – Останьтесь, погуляем еще, вы через стену влезете! – уговаривают монаха мать и тетя.

   – Нам не дозволено так-то делать! – отвечает он и убегает.

   Кем не дозволено? Как потом в годы юности и всяких искушений эти слова – «Это нам не дозволено!» – горели ярким огнем, очищали поступки, согревали душу и утверждали веру! Да, только верующему Господь давал силу преодолевать искушения и грех. А время приближалось такое, где царствовал лозунг «Все дозволено!». Война, разруха, дороговизна… Даже в монастыре объявляли: «Остерегайтесь воров! Не ходите по лесу одни! Берегитесь незнакомцев!» – уже и здесь были случаи грабежа паломников… Матушка Еванфия, понимавшая меня, утешала:

   – Получишь ты здесь и ответ, и утешение, молись и не смущайся ничем. Ну что же, что и здесь встречаются воры? Везде люди, везде и грехи. На святые места враг рода человеческого еще больше нападает и на хороших святых людей больше ополчается. Грешники дьяволу не нужны, они и так его слуги!

   Пришли мы в собор прикладываться к мощам преподобного Серафима. Очередь вьется по церкви, читают акафист преподобному, народ нестройно подпевает за певчими. У свечного ящика стоит звон от считаемых монет. Продают свечи всех размеров, и монах относит их на блюде к раке. А там – блеск серебра и золота от множества зажженных свечей и лампад. Опять сомнения: да нужно ли все это почившему святому? И для чего все это столпотворение здесь?

   Очередь к мощам соблюдается строго, священник-монах наклоняет голову к определенному месту – задержаться ни на секунду нельзя, подходит следующий паломник, движется тысячная цепочка людей. Где же тут поплакать у мощей, излить горе, просить о прощении, посещении и твердости – скорее, скорее!..

   Пошли на источник – через сосновый лес столетней давности. Дорога широкая, утоптанная тысячами богомольцев. Опять мордовки в ярких платьях, в лаптях; много и русских крестьян; девушки в белых платочках, как я с Лизой; группа монахов из какого-то мужского монастыря – тоже идут к источнику. Вспоминается картина Нестерова «Святая Русь». Идут труждающиеся и обремененные… Большинство – простой народ.

   – Шляп нет, франтов нет, веселых нет, богатых нет, – считает Лиза.

   – Да, богатых и веселых Господь не звал к себе, – скажет матушка, – им здесь ничего не надо, и делать им здесь нечего.

   А мне надо идти, ведь я – обремененная сомнением и усталостью. Солнце нестерпимо палит – июнь, и хорошо идти по лесу в надежде напиться у источника. По бокам дороги – лавочки-киоски, где продаются просфоры. Монах мочит водой низ купленной просфоры и чернильным карандашом выводит имена поминаемых «о здравии» и «за упокой». Просфоры идут в разные корзины.

   – Всех помянем, всех помянут! – говорит старик-монах. – Завтра получите в притворе церкви. Ну что же, что не свою, не с вашими именами получите просфору? Мы все – одно тело Господне! Мы все равны у Господа – и стар, и млад, и беден, и богат!

   Звенят пятачки и гривенники, опускаемые в металлические кружки.

   – И везде-то деньги надо! – сокрушается Лиза, не уместившая на одной просфоре всю свою родню.

   А мне не хочется никого писать неверующего, но матушка советует писать именно их – за них будет молитва в церкви у престола.

   – А как же без денег? Ведь в монастыре больше тысячи монахов живут, всех надо одеть, обуть, накормить, да и нас всех, паломников, хлебом и квасом даром кормят, – вразумляют нас.

   – Да, квас здесь отменный, а хлеб-то черный заварной лучше всякого медового пряника!

   Идем дальше. На обочине сидят нищие-калеки, поют Лазаря, делят деньги, лежат, спят. Встретили тележку – безногого везли. Ох ты, Русь, терпеливая, нищая! Вот и источник. Где же? Спускаемся вниз по десяти ступенькам и попадаем в купальню. Пол бетонированный, наверху у потолка железная труба с отверстиями, из которых большой струей льется вода – холодная, ключевая. Лиза и матушки подходят, крестясь, под ледяной душ. Я не хочу – обещала отцу, я кашляю.

   – Вот искупаешься и не будешь во век свой кашлять, – говорят мне.

   – Нет, не хочу!

   – Ну и будешь всегда кашлять! – пророчат мне матушки. (Предсказание за неверие сбылось. Я всю жизнь кашляю, и ничего мне не помогает.)

   – У нее веры нет в это! – вставляет Лиза и снова идет под струю. – Как кипятком обдало!

   От ее тела идет пар. Я содрогаюсь, борюсь с собой. «Нет, не надо!» Подошла к колодцу и взглянула вниз: там икона преподобного Серафима! Все бросились ко мне.

   – Как? Где стояла? Как видела?

   – Врешь, ничего не видела! Ишь какая святоша! – всполошилась Лиза.

   – Мне показалось… я видела… Но чего ты накинулась на меня?

   – Преподобный показывается только особым людям! – поясняют мне.

   – А она и не купалась даже! – Лиза выходит из себя: – Ничего не видно!

   – Да ну, оставь Зою, ладно вам! – заступилась матушка.

   А я и обижена, и напугана: кругом люди слушают нас, все смотрят в колодец и на меня.

   Здесь же киоск, торгуют бутылками и деревянными к ним футлярами. Налив воды, взяла бутыль для мамы: «Может, исцелится!»

   Пошли дальше лесом – к камню, на котором преподобный Серафим молился тысячу дней. Камень огорожен железной решеткой, рядом сосны окованы высоко железом. Паломники все портят, беря на исцеление. Вся земля вокруг камня изрыта так, что образовались ямы из чистого, желтого крупного песка, который насыпают в мешочки… Монах, сторож при камне, раздает мелкие камешки. Рядом киоск – торгуют листочками с молитвами, кому какую. Ленты, закладки, образки и крестики на шнурках. У кого нет денег – берите даром, другие за вас дадут, но совестливые наши люди даром почти не берут, разве листок с молитвой. Все стоит копейку, две, пятак.

   Черные шелковые четки купили я и Лиза.

   – Для чего тебе они? – допрашивает Лиза.

   – В подарок матушке.

   – То-то!

   Какая она, Лиза, сердитая! У меня в душе смущение: везде торгуют, везде деньги… Разве в этом Царство Небесное? Разве здесь Истина? Люди чтут камень, чтут воду… Все это мне не нужно, чуждо, да и устала я ото всего…

   Опять идем – в дальнюю келейку, где жил преподобный Серафим. Небольшая избушка, вся в иконах и лампадах. Старый монах отец Афанасий раздает сухарики. Кого погладит по голове, кого перекрестит, другому словечко скажет, а то поет молитву. Подхожу и я.

   – Ничего, не тужи, все хорошо будет! – слова ободряют меня.

   Возвращаемся усталые и после скромного ужина узнаем от монаха, что в монастыре есть старец в затворе. Он никого давно не принимает, но ему можно написать письмо и получить ответ. Я обрадовалась, хотя червь сомнения не оставлял меня. Как он мне ответит?

   Через всю жизнь сохранным пронесла я это письмо. Вот оно:

   «Батюшка! Научите меня, как быть достойной, чтобы носить имя христианки. Покажите мне путь мой и как я должна идти по нему, чтобы достигнуть нравственного совершенства, к которому стремлюсь всей душой и хочу его приобрести. Скорблю о том, что мало во мне веры, которая укрепляет духовную жизнь. Догматы и обряды не находят места в душе моей, я их или отвергаю, или не следую им, потому что они не учат нравственности. Евангельское слово Иисуса Христа, что Царство Божие внутри вас есть, живет в душе моей, но я не знаю, как воздвигать и укреплять это Царство. Я хотела бы иметь тишину и покой в душе моей с непрестанной молитвой Иисусу Христу, но в монастырь постричься я не могу, потому что хочу «душу свою положить за други своя», да и люблю жить с людьми и в мире.

   Скорблю я и о том, что люблю своего папу часто больше учения Христа, и когда родители мои против моего частого хождения в церковь или к исповеди (что было в Великий пост), то я сильно сокрушаюсь сердцем и не знаю, что делать, не могу нарушить просьб родителей. Нахожу утешение у Распятия, но сердце болит.

   Скажите мне, батюшка, сколько раз в году нужно приступать к Святому Причастию? Мне говорят некоторые, что можно часто, но я боюсь привыкнуть, за что, конечно, на том свете потерплю от Господа наказание, да и сама, пожалуй, не смогу быть готовой всегда, ибо погружена в заботы мира сего.

   Сегодня я исповедовалась и приобщалась Святых Таин, но не имею такой духовной радости, что раньше испытывала; по причине множества исповедников не успела сказать все свои согрешения, и мне горько сегодня.

   Батюшка, знаете Вы все, что есть в душе моей, и видите ее – научите же меня жить и скажите и укажите путь, я хочу жить истинной христианкой, сама не имея на это веры в догматы и обряды. Скорблю я о том, что, видно, скоро наша семья распадется, а я не знаю, к кому отойти: к матери или к отцу. У отца моего любимого есть другая, и он хочет с ней жить, а не с нами. Я у отца любимая дочь и сама его люблю, а мать больную мне жалко оставлять. Скажите, батюшка, что будет с семьей нашей и к кому мне отойти, к отцу или к матери? Сердце болит, как подумаю о сестре Рае и брате Николае; куда нам идти и как жить дальше? У матери моей какая-то болезнь, голова и сердце болит, тоскует. Скажите, что ей нужно сделать, чтобы выздороветь?

   Батюшка, родимый, напишите мне записочку; я бы по ней и жила. Прошу Вашего благословения на мою семью, рабу Божию Анну (учительница рукоделия была больна) и на меня, грешную рабу Божию Зою».

   Переписала начисто. Лиза так и ахнула:

   – Где же старцу читать твое послание?! Чего писала?

   Не дала я ей читать. Это был протест за ее ворчанье на меня.

   – А обо мне писала? А об Наталье Дмитриевне?

   – Ничего тебе не скажу!

   А вокруг разговоры: «Да где же старцу все наши письма читать? Да когда же? Да грамотен ли он? Поймет ли он? Как он ответит?» Монах раздавал конверты: «Положите по усердию на обитель!» И здесь деньги! А кто распечатывает? Кто читает? И нашептывает дьявол сомнения. Вспоминаются слова Христа: «Се, сатана просил сеять вас как пшеницу!» (Лк. 22:31). Сеется душа, сеется через сито сомнения и неверия, отметаются сорняки, мякина, остается вера. И пишут, и деньги дают, и верят, что будет ответ. Вера нужна, вера! Огромный почтовый ящик, сюда и кладут письма. Не прочесть! Сколько здесь слез, молитв, просьб – и все с надеждой ответа.

   На следующий день вечером идем все за ответом. Толпа идет к двухэтажному деревянному флигелю с балконом и лестницей к нему. «Это немыслимо! Это обман – всем ответить. О Господи, зачем я сюда приехала?!» – думаю я. «Все ложь, неправда», – шепчет мне сатана в уши. Я отошла от толпы. На балкон вышел монах, принесли книги, картинки из жизни преподобного Серафима. Толпа засуетилась, все взоры обращены к балкону. Монах – это келейник старца отца Анатолия, который в затворе, не выходит, не принимает, не видит никого…

   Верю, Господи! Помоги моему неверию!

Чудо

   По вере вашей дастся вам!

(Мф. 9:29)

   Я стояла вне толпы, я уже ничего не ждала, умом сознавая, что никто никакого ответа на письмо не даст, так как это и невозможно. Еще вчера вечером, написав письмо, я сказала об этом матушке Еванфии. Она хоть и огорчилась моим настроением, но не переставала обо мне молиться днем и ночью, и глаза ее слезились. Она себя чувствовала как бы обязанной мне: она посоветовала мне ехать в Саров, я частично оплатила ей дорогу, а мое желание видеть старца, получить совет – невыполнимо. А вечером уже надо ехать обратно.


   Зоя Пестова в 15 лет


   Толпа засуетилась, зашумела, и, обернувшись, я услышала голоса:

   – Тебя зовет! Тебя зовет! Матушка Еванфия машет рукой:

   – Иди, тебя зовет!

   Все обернулись ко мне, толпа расступилась, я птицей влетела на балкон, где стоял монах. Высокий худощавый монах лет пятидесяти с небесно-голубыми глазами кладет мне руку на плечо. Я изумлена и не могу сказать ни слова, а он начинает говорить. Голос у него дрожит, он не то заикается, не то волнуется.

   – Вот пришла девушка сюда за ответом к старцу, вот он и отвечает тебе. Не тужи, только веруй и молись преподобному Серафиму, и все у тебя в жизни будет хорошо. Ты учишься – вот и учись дальше, и будешь работать и зарабатывать на все, что тебе надо.

   – Я такая несчастная! Семья у нас… А мать? А отец, семья? – спешу я спросить, а сама заплакала горько.

   – Ты одна будешь жить, но матери не оставляй. Их разлад тебя не касается, не горюй об этом. Скорбями они придут к покаянию, а ты о них молись. Но с ними тебе жить не надо, одна будешь жить.

   – А монастырь?

   – В монастырь тебе нет пути, не надо, не одна потом будешь: и муж будет, и дети будут, еще и внуков увидишь. А сейчас учись и не тужи – все у тебя хорошо будет, ясный путь Господь тебе укажет. Вот какая молоденькая, а сюда захотела и приехала, это Господу и преподобному Серафиму надо. «Радость моя! – он бы тебе сказал. – Вот какая девочка приехала!»

   Монах гладит по голове, а слезы меня душат:

   – У меня веры мало, я вот на источнике не купалась: кашляю.

   – По вере, по вере надо! Но ты здорова, хоть и трудненько тебе будет жить. Без скорби не проживешь, но ты себя укрепляй в вере, и укрепишься. Твори людям добро во славу Божию, не забывай милостыню давать, и все у тебя ясно и хорошо будет. Я тебе все сказал. Ни к кому тебе больше идти не надо, не ищи, живи своим умом, молитвой.

   – А папа мой?

   – Нет, нет, одна, без него, а он покается, только потом – и мать, и он.

   – В Москву мне, что ли, ехать?

   – Да, и в Москве учиться можно.

   – А кем быть? Мне бы помогать хотелось, я бы в сестры на фронт…

   – Куда тебе… Ни-ни! Везде можно помогать.

   – А по специальности?

   – Держись ближе к рукоделию, девушке умствовать не полезно, а что попроще. Там семья, дети, заботы о доме, в ученье-то не ходи! – И опять повторяет: – Тебе Господь все устроит, тебя преподобный Серафим ото всего защитит, если уж ты теперь к нему приехала, на всю жизнь он с тобой! Только ты не забывай этих дней, сегодняшней нашей беседы. Вот тебе и книга, почитаешь ее, а там и с хорошими людьми поведись, держись церкви, посещай ее, и к таинствам будешь ходить – так и жизнь пройдет. Жизнь твоя мне ясна. Иди с миром!

   Я, утешенная его мирной беседой, сошла вниз и бросилась к матушке Еванфии.

   – Ну, вот и ответ тебе! – сказала, заплакав, старушка.

   А кругом вопросы так и сыплют:

   – Что сказал? Что велел? Ответил?

   А я, успокоенная, с такой дивной тишиной в душе, сижу где-то на бревнышке, листая книгу «Царский путь Креста Господня, ведущий в жизнь вечную». Это беседа ангела с девушкой о жизни, о пути, о Кресте.

   Идем домой. Матушкам монах дал по картинке. Лиза вся в слезах, всхлипывает. Я молчу с ней, я не хочу ей ничего говорить, я вся полна пережитым. Так спокойно мне, так тихо на душе.

   – Да ты знаешь ли, как он тебя-то позвал? – спрашивает меня матушка. – Ведь первую тебя зовет: «Зоя! Зоя!» Вот чудо-то! А в толпе-то Зои и нет, я сразу и поняла, что это тебя зовет. Не Зинаиду, а Зою зовет. Ведь это чудо… И тебя первую.

   Я все рассказала матушке Еванфии, а она плачет счастливыми слезами:

   – Ведь я молилась! Ведь это чудо!

   – А о чем Лиза плачет?

   – Так она сама к нему взобралась по лестнице после тебя, что-то ему сказала, а он ее с лестницы да и столкнул, да чего-то сказал ей. Ох, как ей обидно: с тобой-то он сколько поговорил, а ей-то – ох, плох прием, обидно ей.

   Лиза просила благословения ежедневно причащаться, а монах сказал: «Нельзя тебе!» – и прогнал ее.

   Стали приходить богомольцы: «А мне книжку… А мне четки дал… А меня иконой благословил… А мне велел… А мне сказал…» – и все рады. О, русские простые души!

   К Лизе было трудно подойти, до того она была огорчена. Я о себе ей ничего не сказала, как-то не хотелось слышать ее окрика.

   На рассвете мы выехали в Знаменский монастырь. Там огромная икона Божией Матери «Знамение». Лиза, к моему удивлению, не подошла к Чаше и была сумрачна. Она кое-что узнала от матушки, что я получила на все ответ, и молчала со мной. Дружба наша расклеивалась еще и потому, что Лиза не развязывала свой мешок с продовольствием, а есть нам хотелось. Было за нее стыдно и горько за ее грубость, жадность.

   На пароходе случилась совсем неприятная история: Лиза решила угостить нас консервами, но каждая банка при открывании шипела, вспухала и портила воздух – консервы за пять дней жаркой погоды и от тряски тарантаса все испортились. Открыли окно и побросали в волны Волги все до одной банки. А мы все голодные, и денег нет, и ехать еще сутки. В Рыбинске взяли один обед за 1 рубль 40 копеек (как цены-то растут!), и у меня осталось 2 копейки.

   – Может, ты, Лиза, купишь?

   – Мне еще после Углича ехать домой, – отказала она, запихивая подальше свой кошелек.

   Друг мой для меня был потерян.

Путеводная нить

   – А я думала, что ты из Сарова возвратишься одухотворенная, а ты – злая! – сказала мама.

   Век не забыть мне этих слов.

   – Устала я! Не хочу говорить!

   Без меня читали мои дневники, все было пересмотрено. Отец очень интересовался моей поездкой, но не оставлял своей иронии:

   – А ты думала, там святость найдешь? Камень целуют! Воду святую пьют! Ну как, дочка, довольна? Насмотрелась? Открылись глаза?


   «Были трудности и горести, но не теряла я веры, не сошла с христианского пути. И муж, и дети… И внуков вижу». Зоя Вениаминовна с внуками. 1959 год


   Я замкнулась в себе и, чтобы не возбуждать в отце протеста, писала в дневнике, что в Сарове я не нашла того, чего искала. Это дома понравилось. Была ли я сама довольна поездкой? Осознавала ли я все случившееся со мной? Конечно, была довольна и осознавала. В шестнадцать лет трудно мне было разобраться во всем. Перечить родителям не хотелось, особенно отцу, который был рад, что я не осталась в монастыре, не заболела. Где-то в глубине души осталась беседа с келейником-монахом – она прошла через всю жизнь и была путеводной нитью. В душе был покой, путь был ясен!

   …Через полтора года я уехала в Москву. Училась упорно и стала инженером. И были трудности и горести, но не теряла я веры, не сошла с христианского пути. И муж, и дети… И внуков вижу. Вот уже скоро и смерть – слава Богу за все!

   Преподобие отче Серафиме, моли Бога о нас!

Судьба Натальи Дмитриевны Крыловой

   А что же с Натальей Дмитриевной? Шли годы. Я приезжала в родной город и навещала ее. Мы с годами сблизились. В тридцать лет она приняла постриг в Толгском монастыре из рук митрополита Иосифа. Но тайного монашества не скрывала. Жила она бедно, частными уроками, все время проводя в церкви.

   Ссылки, тюрьма, сибирский концлагерь… С небольшими перерывами мирной жизни – опять тюрьма за веру, за Церковь, за связь с Владыкой. И так до шестидесяти лет. Не счесть ее горестей!

   Я ее не оставляла и помогала ей. И она приезжала в нашу семью, отдыхала у нас по две-три недели, но пути наши были разные, и ее мировоззрение было иное, чем наше.


   Наталья Дмитриевна Крылова.

   Рисунок Наташи Пестовой


   Дело в том, что митрополит Иосиф еще в юности как-то выделял в миру Наталью Дмитриевну. Я помню его телеграмму: «Никому нельзя, а больным душою (Наталье Дмитриевне) можно». Конечно, такой девицы, с таким духовным подъемом, с таким умственным багажом вряд ли еще где можно было сыскать. Да простит меня Бог, но я глубоко убеждена, что такое выделение в миру Натальи Дмитриевны не пошло ей на духовную пользу. Она много писала, размышляла об ошибках Церкви. В 20-х годах около нее сгруппировалась община христиански настроенных людей. Ежедневное причащение Святых Таин было необходимым для Натальи Дмитриевны. В другие времена, и если бы она была мужчиной, ее делом было бы реформаторство. Со своими трудами она толкалась во многие архиерейские двери и в 1950 году дошла до Патриарха.

   – Вы монахиня? – спросил он.

   – Да.

   – Творите Иисусову молитву! Церкви не надо ваших реформ!

   Итак, везде было непонимание, отказ выслушать. Да в наше-то время до реформ ли? Я же, обремененная семьей, детьми, работой, хозяйством, всегда говорила Наталье Дмитриевне, что мне не подходят ее труды. В 1938 году она поехала в ссылку к митрополиту Иосифу, но он, отколовшийся от центрального течения, став во главе «иосифлянства», упрекнул Наталью Дмитриевну в том, что она ходит в церковь.

   – Владыка, вы встали утром и сами отслужили обедню, а если я уйду из нашей Церкви, куда мне идти, где причаститься?

   Наталья Дмитриевна точно передала мне их беседу. Владыка Иосиф уже в ссылке был взят снова и умер где-то в концлагере в 1943 году.

   Сильна была вера Натальи Дмитриевны. Когда была потеряна всякая надежда передать Церкви труды всей жизни, на горизонте показался митрополит Никодим (Ротов), и труды были переданы ему.

   Началась болезнь. Наталью Дмитриевну трясло, она перестала ходить. Последнее наше свидание было в 1952 году, когда ей было шестьдесят лет. Одиннадцать лет она пролежала в инвалидном доме. Все хуже становился почерк в письмах, потом руки перестали действовать. Все тело ее окостенело, но голова была свежая, ясная. Я не могла по болезни навестить ее ни разу. Ее Голгофа была мне не по силам и не по разуму. Сгорела эта яркая свеча 25 ноября 1963 года, в канун дня Иоанна Златоуста. Хоронили ее торжественно, поминая как схимонахиню Серафиму. Упокой, Господи, душу ее! О себе она говорила всегда, что она счастлива в жизни.

Провидение Лизиной судьбы Саровским монахом

   А матушка Еванфия? Монастырь разогнали в 1928 году. Матушка умерла семидесяти шести лет от роду, уже живя на частной квартире. Однажды она мне приснилась: звонок, я открыла дверь, она вошла и сказала: «Помогите отцу Сергию Мечеву, и у вас все будет!» (Отец Сергий был в ссылке, и четверо детей остались сиротами.)

   Сон меня укрепил. Ведь в 30-е годы опасно было помогать ссыльным.

   А Лиза? Я уехала из Углича в августе 1917 года. В октябре разразилась революция. В январе 1918 года я приехала к отцу и навестила бывшую подругу. С красным бантом на стриженой голове (коса-то у нее прежде какая была!), в яркой красной кофте она сидела за пианино и наигрывала какую-то веселую песенку.

   – Ты так изменилась! А ты в Бога-то веруешь ли? – все же спросила я.

   – В Бога-то, пожалуй, и верую, но в вечную жизнь – нет! Да, я изменилась, и мои убеждения иные теперь.

   – Ты большевичка?

   – Да, пожалуй, что и так!

   – А Наталья Дмитриевна? Ты у нее бываешь?

   Она покраснела:

   – Нет, нет!

   Революция пришла и в наше захолустье. Монахини рассказывали мне еще через год, что Лиза обмеряла монастырь, ведь она здесь все и всех знала, и выселяла из монастыря монахинь. Узнала я, что при приеме в партию кто-то ей задал вопрос о ее вере, и она сказала:

   «Я тогда была под влиянием Крыловой Натальи Дмитриевны», – и публично отказалась от веры и от Натальи Дмитриевны.

   Шли годы. Посетив Углич, я узнала, что Лиза пошла в гору. Потом, в 30-х годах, слышала о трагической смерти двух ее девочек. Муж ее бросил, она жила в Москве, училась, была политработником, дошла до членов ЦК. Как-то по приезде к нам Наталья Дмитриевна просила меня, чтобы я с ней поехала к Лизе. «Это будет мое последнее свидание с ней», – говорила она. Но это был 1938 год. Было опасно ехать к недругу, и я отказалась. Ходили слухи, что Лиза погибла в годы «культа личности». Как хочется верить, что она перед смертью покаялась! Провидел монах ее дорогу! Увидел в ней врага веры христианской…

   Господи, прости ей прегрешения и отречение – и мученическую смерть ее прими как искупление! Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас!

Вторая женитьба отца

   Теперь о моих родителях. В августе 1917 года семья наша распалась. Я и сестра уехали в Москву учиться в вуз. Отец обещал высылать деньги. И вот Октябрьская революция – деньги теряли ценность. Отец, как интеллигент, не примкнувший к большевикам – он именовал себя теперь кадетом, – попал в буржуи. На него еженедельно «в пользу народа» накладывали контрибуцию: 3 тысячи, 5 тысяч и т. д. Ценные бумаги потеряли всякую ценность. «Керенки» никем не ценились, а царские деньги перестали брать. Все скопленное отцом на лучшую жизнь с новой женой пропало. Отец говорил мне, что у него было 60 тысяч в бумагах, а у Верочки (Вера Дмитриевна – так звали новую жену отца) на груди висели 11 тысяч, и все пропало. Отец еще не был стар, ему в 1918 году было пятьдесят два года, и он мог работать в больнице, которую строил двадцать лет. Но появился «совет сиделок», кончилось единоначалие главного врача. Разруха, болезни, голод… В три дня была распродана квартира из одиннадцати комнат, и отец с Верочкой уехали неизвестно куда.

   Мать с братом приехали после Октябрьской революции навестить нас, да так и остались в Москве навсегда. Страшно вспомнить ее слезы, ее проклятия, ее обиду на отца. Мы оказались без средств и вообще безо всего. Все, что только возможно было взять, было взято Верочкой. Сундук со старыми коврами и сундук с бельем матери взяли соседи. В январе 1918 года, на рождественских каникулах, я поехала к отцу за вещами, но вернулась ни с чем. Захватила только швейную машинку, да и то еле выхлопотала разрешение на ее провоз. Заградительные отряды отбирали и вещи, и продовольствие. Вдогонку пришло письмо, что с Угличем все кончено. Отец теперь жил в Туле и работал врачом.

   Изголодавшись в Москве, я иногда ездила к нему на каникулы. На Верочке он женился. Он мне написал: «Я не придаю значения венчанию в церкви, но пришлось постоять под венцом, неудобно было перед родней Верочки – они живут здесь рядом, и Вера Дмитриевна хотела быть женой, а не любовницей».

   У нее было три сестры, надо было их кормить.

   Но как были обижены мы, дети! Ведь нам было восемнадцать-девятнадцать лет, а брату пятнадцать, и мать больная. В Москве голод, холод, разруха, а в Туле тепло, сытно. Из детей только я сохранила любовь к отцу. Это его и утверждало в его правоте! Не лучше было бы, если бы и я была против отца? Сестра и брат игнорировали его.

   В 1920 году на Рождество я опять поехала к отцу. Все вечера он проводил за чтением антирелигиозных книг. Он хотел утвердиться в своем неверии, а Вера Дмитриевна ходила в церковь. В пятьдесят два года он впервые в жизни прочитал весь Новый Завет. Я подарила его отцу. Но каков же был мой ужас, когда я прочла его заметки на полях: «ерунда», «чепуха», «глупости» и т. д. Я сожгла эту святую книгу тихонько от него, а он помнил и перед смертью, спустя двадцать пять лет, спрашивал, где она, эта книга с его отметками. Я не сказала ему…

   Мама моя очень обижалась на меня, что я ездила к отцу и переписывалась с ним. Я не ругала его, не проклинала, а молилась, чтобы он прозрел.

   Но вот начались болезни. Отец всегда кашлял, кровь горлом шла у него после волнений и ссор, щеки горели, но туберкулеза у него не находили. Вера Дмитриевна очень любила отца. Теперь она была законной женой и упрашивала его ходить в церковь. Она ставила одно условие: чтобы дети были далеко, – но мне она разрешала приезжать на две недели. Итак, мечты отца сбылись. Но был ли он счастлив? Если в нашей семье все трепетали перед отцом и никогда не возражали ему (так он себя поставил), то теперь отец трепетал сам. Вера Дмитриевна взяла такой непримиримый тон с ним, что отец пикнуть не смел. Все принадлежало жене, всем распоряжалась она. Болезни, старость заявляли свои права, оставалось молчать и покоряться. Письма детей не доходили до отца, а нам он писал почти под диктовку жены.

   – Ваши письма – одно расстройство для отца, – говорила мне Вера Дмитриевна. – Оставьте его в покое.

   – А вы хотели бы, чтобы отец и не думал о своих детях? Ведь брату семнадцать лет, он на плохом пути…

   Обида детей росла. Но вот мы выросли и своими трудами получили образование. Тяжелые годы моей студенческой жизни страшно и вспоминать. Но вера в Бога спасла меня, и на дороге жизни были люди, помогавшие мне. Свою юность я провела среди христиан-студентов (Христианский студенческий союз). Всегда я ходила в церковь и твердо стояла в вере. Отец приезжал ко мне на свадьбу. Я слышала во время венчания, как он, стоя рядом, всхлипывал и нервно кашлял таким знакомым мне с детства кашлем. Стол мне сделала сестра. И вот, приехавши после венца, мать и отец благословили меня иконой Божией Матери «Знамение», висевшей когда-то в моей комнате. Я не ожидала этого ни от мамы, ни от папы, но вот каким-то чудом они вместе были на моей свадьбе, стояли рядом перед дочерью в подвенечном уборе.

   Потом отец переехал в Ярославль, поближе к Угличу, где сестры его жены строили дом. Отец зарабатывал немалые деньги, и все шло туда, в дом.

«Он покается»

   Отцу шестьдесят два года. В Ярославле он стал посещать церковь, познакомился с архиереем, и вот его письмо (1928 г.):

   «Недавно был с Верой Дмитриевной за всенощной, понравилось очень. Сегодня Введение, собираюсь к обедне. На днях видел знаменательный сон, не знаю, правильно ли я его истолковал, – поговори со своим мужем и напиши мне. Стою у недостроенного здания; в нем два отделения, одно закрыто, и не видно, что внутри, а другое открытое, и в нем навалена гора камней. Рядом со мной стоит кто-то и бросает камни на потолок закрытого помещения. Здание без крыши, но стоят стропила. Вижу – с противоположной стороны идет Спаситель, грустный и опустил вниз голову, в одежде, как рисовал Его Поленов. Входит Он в открытую половину здания, и гора камней вмиг рассыпалась…

   Я проснулся. Не есть ли здание – сердце мое, наполненное камнями разных учений? Кто-то теперь уже не может бросать внутрь его камней – оно закрыто для него, так он хоть на потолок старается набросать камней. Спаситель показал мне, что все это рассыплется в прах, как только Он войдет в мое недостроенное здание. Я очень взволнован. Я уже писал тебе, что во мне совершается религиозный перелом».

   В 1931 году (в шестьдесят пять лет) папочка приехал ко мне на Пасху.

   – Хочу исповедать свои грехи и поговеть здесь, причаститься Святых Таин по-настоящему.

   Никогда не забыть мне, как папа, придя из церкви, сидел на диване и не плакал, а рыдал. Я тоже рядом сидела и плакала, гладя его руку. Видно было, что он потрясен своею первой настоящей исповедью. Он был на исповеди у отца Сергия Мечева, нашего духовного отца. Ложный стыд за отца терзал меня. Я не хотела, чтобы отец Сергий знал грехи моего папы.

   – Что тебе на прощанье сказал отец Сергий? – спросила я.

   – Я ему все сказал, а он меня только спросил: «И вы себя все же считаете верующим?» – «Да, – ответил я, – верующим». – Папа заплакал снова и еле слышно сказал: – Твоя вера привела меня на исповедь, к покаянию.

   В первый день Пасхи мы с папой пошли к вечерне. Отец Сергий увидел нас. Я замерла: как-то он нас встретит? Я чувствовала, что и отец об этом думает. Отец Сергий дал папе красное яичко, и он был так доволен: «Значит, Он (Христос) принял мое покаяние! Да, да, хорошо».

   В 1930 году отец переехал в Углич в новый дом, где поселился с женой и ее сестрами. Переписываться на духовные и душевные темы по почте было опасно. Но с оказией велась переписка и посылались книги. Отец прочел «Столп и утверждение истины» Флоренского. Читал творения Иоанна Златоуста, Василия Великого и других святых отцов. И писал много мне. Духовное просветление захватило его. На Пасху 1932 года он мне писал из апостола Павла: «Воистину воскрес! Если Христос не воскрес, то тщетна наша вера!»

   Он упрекал себя, что ум его, отравленный разными Ренанами да Штраусами, бунтует против его веры и «анчутка» (так он называл дьявола) шепчет на ухо разную дребедень. Вера Дмитриевна уже была старостой в соседней церкви и рьяно заботилась о ее благолепии. Церковь сияла чистотой и убранством.


   Отец Зои – Вениамин Федорович Бездетнов


   Отец стал часто хворать, вызывал меня к себе письмами или телеграммой. «Я хочу, чтобы ты мне закрыла глаза и над гробом прочла все Евангелия». Когда я сказала об этом отцу Сергию, он послал меня в Углич с заданием: «Скажите ему, чтобы он попросил прощения у вашей матери».

   Я съездила и передала.

   Отец написал холодное, сухое письмо от себя и Веры Дмитриевны на тему «давайте забудем прошлое» и подписался фамилией во множественном числе. Письмо это, несомненно, диктовала Вера Дмитриевна, и оно совсем не походило на то, о чем говорил отец Сергий.

   – Я сделал что мог, – сказал отец.

   Да, пожалуй, он и не мог сделать большего. Ни встречаться, ни говорить, ни напоминать о матери он не хотел. Изменить жизнь было уже невозможно. Силы оставили его.

   В 1935 году он в последний раз приезжал в Москву. Он очень любил моих детей, особенно дочку Наташу. В 1935–1936 годах летом я с детьми жила в Угличе, и отец часто бывал у нас. Беседы с ним радовали меня, теперь у нас с ним была общая вера и убеждения. Мы были очень дружны.

   Служебная карьера его окончилась трагически. После сорока двух лет службы его уволили как «не справившегося с работой». Напрасно я обивала пороги здравотдела, умоляла не обижать старика, дать ему увольнение «по собственному желанию». Дело в том, что в Угличе строились ГЭС и Волгоканал. Заключенных было более 40 тысяч. Отец заведовал яслями для подкидышей. Лето 1935 года было засушливое, знойное. В каждом доме был покойник от дизентерии. Как же можно было выходить одно-двухмесячных детей без материнского молока? А тут еще из Москвы привезли сыворотку и стали всем прививать. Смерть следовала через два – четыре часа. За день погибло тринадцать детей в яслях, у одного из здешних докторов умер ребенок, у другого умерла жена и т. д. Отец слег в постель от огорчения, когда его уволили. А по улице все несли и несли гробы.

   – Уезжай с детьми в Москву, – советовал папа. – У тебя и белья-то здесь нет.

   Но выехать было сложно: на лодках семьдесят километров с детьми, а их было пятеро – моих трое (Колюша, Наташа и Сережа), племянник Юра и Таня-сиротка.

   – От гнева Божия не убежишь, – сказала я.

   Так из нас никто и не заболел.

   Отец получил грошовую пенсию – 94 рубля (курица стоила 25–30 рублей). По округе отца знали, и в те годы еще можно было практиковать – принимать больных дома. Отец боялся бедности, голода. Теперь вся надежда была на меня, дочь. «Ты меня не отдашь в руки царя-голода?» – писал он мне в 1938–1939 годах. Как надо было ухищряться, чтобы посылать ему посылки с сахаром! Оказии, случайные поездки… А ведь без пропуска не проедешь. Война, 1941 год, в Москве голод…

   В апреле 1942 года отец вызвал меня телеграммой. С величайшим трудом удалось добраться. А со мной еще вещи на обмен. У меня дети голодают, все меняем на картошку. Я приехала на Пасху, 4–5 апреля, была у заутрени.

   – А ты со мной с первым похристосовалась? – спросил больной отец.

   Узнав, что со мною было в церкви (см. далее «О матери»), он испуганно спросил:

   – Да не умерла ли она?

   Отец был слаб. Вера Дмитриевна и ее сестры не оставляли нас вдвоем. Я все же попросила оставить нас, чтобы проститься. Мы оба знали, что эта встреча последняя. Едва закрылась дверь, как отец судорожно вытащил из-под ворота золотой крест на цепочке.

   – Вот, отдай внучке Наташе, чтобы помнила, молилась обо мне! На, на, спрячь! Я бы тебя вот этой иконой благословил, да Вера Дмитриевна не даст. Она все себе забрала, а вам, детям, ничего! А вот про крест ей ни слова! Она начнет переодевать меня, а креста-то и нет! Успел! – Отец старчески смеялся.

   – Не расстраивай его! – вошла Вера Дмитриевна. – Вот, прочти его завещание! А ты сам скажи, что все мне останется. Все мне, чтобы потом знали!..

   Я не стала читать бумагу.

   – Да не беспокойтесь, Вера Дмитриевна. Ведь нам ничего не нужно!

   Отец жалостливо смотрел мне в глаза, пока она отхлопатывала все имущество. В последний раз обняла и поцеловала я папочку. Он, как всегда, не давал мне целовать своих таких худых, старых, натруженных рук. Слезы катились из его голубых глаз. Я вышла из дома, а вдогонку мне неслось:

   – Дом завещан Мусе-племяннице, не вам! Вам – ничего!

   Отец выздоровел, но таял… Через три месяца он умер. Умер ли? 9 августа 1942 года было воскресенье. Восемь часов утра, звонили к обедне. Вера Дмитриевна сделала ему укол морфия. «Чтобы не мучился», – так мне передали с ее слов. Меня не известили. О смерти отца я не знала, пока меня через двадцать дней не выписала Наталья

   Дмитриевна Крылова. Я приехала к зарытой могиле отца. В дом его я не вошла. Вера Дмитриевна умерла через восемь месяцев, разбитая общим параличом, свалившись в канаву.

   Через год на войне был убит мой старший сын. Я поехала в Углич на могилу отца. Но это была и могила Веры Дмитриевны – под общим крестом.

   Вся жизнь отца прошла передо мной. Какая скорбь, разочарования, сколько жизненных ударов! Сколько ошибок и неудач! Все это он понял, да ничего поправить было нельзя. «Пока ты был молод, ходил куда хотел, а в старости поведут тебя куда не хочешь», – часто повторял папа.

   Господи! Прими его покаяние! Прости ему грехи его и упокой душу его в селении праведных!

О матери

   Иногда мама в хорошем настроении говорила мне: «Меня Бог наказал за мои грехи». Всю жизнь она любила нашего отца и не желала ничего иного, только бы его вернуть. Слезы, страдания, ревность, молитвы, злоба, проклятия, скандалы – вот что проходило перед глазами семьи. Ни один доктор не признавал ее душевнобольной, ни в одном санатории ее не держали (у нее было большое знакомство среди докторов, так как в молодости она работала в клиниках). Но с годами у нее явно развился психоз, и церковная религиозность уступила общественной работе.

   Я прожила с матерью до семнадцати лет. Я ее не любила, да и она меня тоже. Ведь я была во всем на стороне отца. Но я не оставляла матери и помогала ей, как только хватало сил. Жила она с моими детьми на даче, часто бывала у меня дома. Но жить с ней было невозможно. Она критиковала воспитание детей, считала, что надо идти в ногу с веком. Сама она работала и служила до шестидесяти пяти лет, энергии было в ней много, но ее не любили: она везде «выметала сор» и т. д. и была тяжелым человеком в общежитии и в семье, когда жила с нами в деревне.


   Дети Зои Вениаминовны – Коля, Наташа, Сережа с бабушкой Марией Георгиевной. Начало 30-х годов


   И всегда она мечтала о том, чтобы отомстить Вере Дмитриевне и чтобы отец к ней вернулся. Мы, дети, еле удерживали ее от мести и поездки в Углич. Мама то истово молилась у Иверской и на последние гроши покупала свечи и вино в церковь (доставала где-либо, ведь тогда его не было в продаже), то ездила по общественному заданию с плакатами антиалкогольной кампании, а то опять затихала, выключала радио и отмаливала грехи. Никого не слушала, жила одна и делала что хотела. Жаль было ее ужасно. Я ей и шила, и перешивала, и брала ее на дачу, и часто навещала ее.

   Война. Мама сама устроилась в санаторий. Москва опустела, голодали все, и санатории и больницы были свободны. После бомбежки санаторий эвакуировали на пароходе вниз по Волге. Мама писала, что вот уже два месяца едет, как на курорте. Потом пошли письма из Казани. Я нашла знакомых и через них посылала матери передачи. Жалованье мое 800 рублей; из них 200 – матери. В то время на них можно было купить 100 грамм масла, 400 грамм хлеба, 20 кусков сахара – вот и все.

   В Казани ее посещала моя подруга В.Н. Маме семьдесят девять лет, питание в санатории – лапша на воде и зоо грамм хлеба. Она пишет: «Вот кончится война, я приеду к тебе и буду с тобой жить. Я теперь стала другая, я молюсь Богу о вас».

   В Москве холод, голод, бомбежки. Я поехала к больному отцу. Наступала Пасха, а выехать не удавалось, не было машины. Иду к заутрене 4–5 апреля в восемь часов. Вдруг власти дали разрешение на службу в двенадцать часов ночи. Четыре часа в церкви ожидали все и я. Читали Деяния апостолов, про обращение Павла. В полночь объявили крестный ход, но без свечей – затемнение не было снято. Я не пошла, так как устала от тесноты и духоты, осталась в храме одна. В притворе диакон возгласил: «Христос воскресе!» И рядом ясно, громко моя мать сказала мне: «Христос воскресе!» Да-да, это был голос моей матери, стоявшей рядом со мной. Я была потрясена и всю заутреню стояла под впечатлением этого слухового видения. Этот голос я помнила долго. Вернулась из храма к отцу.

   – Ты со мной с первым похристосовалась? – спросил он.

   – Нет, папочка! Сегодня моя мать сказала мне: «Христос воскресе!» Рядом никого не было, а голос ее был слышен ясно, громко.

   – Уж не умерла ли она? – охнул он.

   Через неделю я вернулась в Москву и послала запрос о матери. Пришло и письмо от моей подруги В. Н., и официальное уведомление, что моя мать умерла в ночь с 4 на 5 апреля. Человек, который разрушал во мне веру в детстве, смеялся над моим мужем, моей верующей семьей, человек, которого я не любила в жизни, к которому не имела уважения, хотя и знала, что она больна… Мама, перед которой я так виновата за все, своим голосом явила мне слова «Христос воскресе!» и утвердила во мне веру в бессмертие души.

   Незадолго до этого, когда мне сообщили, что мать моя ослабла и что питание плохое (а ей было почти восемьдесят лет), я тотчас же послала В.Н. телеграмму: «Сходите к маме, скажите ей, что Зоя просит прощения за все». В.Н. показала маме телеграмму. Она рассказала мне потом:

   – Вышла ко мне тихая старушка. «За что она прощения просит? Написано: за все. Ну что это она?»

   И мама начала расхваливать меня.

   – Да не может быть, – удивлялась я. – Это не меня, а мою сестру! Ведь мама ее любила, а не меня.

   – Нет, поверьте мне, она только вас хвалила. Она была слаба, но в полной памяти. Все ваши письма хранила и читала, ведь ей никто не писал, кроме вас.

   Сестра и брат не писали ей и не помогали. О дети, дети! Как много было горечи в жизни, что не верится в эту последнюю сладкую каплю! Но это было так.

   Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Марии, вмени ей ее страдания за искупление и дай ее душе покой! Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас!

   Как и говорил мне монах, келейник старца, мои родители покаялись и пришли к вере в Бога. Господи, будь милостлив к покаявшимся рабам Твоим!

Весточка из Троице-Сергиевой лавры

   Не могла я понять ни сердцем, ни умом, как это могло случиться, что Лавра закрыта. Такая святыня всей России! Монахов сослали, выгнали всех. В трапезной устроили театр и танцплощадку. Мощи преподобного Сергия неизвестно где, их вскрывали, глумились. Чертоги-палаты отданы педучилищу, в кельях общежитие учащихся. Как же так? Как допустил преподобный Сергий все это? Как это все надо пережить? Какое смущение! Как неясно все! Господи, помоги!

   Конец ознакомительного фрагмента.