«Скотские» рассказы, или Рывок в пропасть

«…Анатолий подумал, где же правда? Или меня по голове ударили специально? Ладно – я! Дочь-то причём?!! Ведь её тоже ударили. И вдруг до него дошло: есть события, с которыми бороться невозможно, – природные катаклизмы, например. А есть ещё люди, попавшие в беду. И создаётся впечатление, что в России кто-то борется с этими людьми специально… Для чего?.. На этот вопрос он так и не смог ответить. Ибо ответа не существовало…» Книга содержит нецензурную брань.
ISBN:
9785449651495

«Скотские» рассказы, или Рывок в пропасть

   © Виктор Мельников, 2019


   ISBN 978-5-4496-5149-5

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказы

   Только в России за чертой бедности находятся тот, кто работает

   (Николай Платошкин)

Чёрная смерть

   Почему я пью? Этот вопрос у меня всегда возникает, когда я просыпаюсь с бодуна. Ответить на него я, естественно, не могу. Понятно почему. Ибо каждый день у меня начинается плохо.

   Короче говоря, сидим мы с Борисом Ивановичем, соседом, на скамейке, напротив нашего пятиэтажного дома, где проживаем уже более двадцати лет. Он проживает с семьёй. Я проживаю один. Мы все проживаем здесь, не живём – обстоятельства такие: то свет отключат, то воды сутками нет, ни горячей, ни холодной, то канализация прорвёт, воняет на весь дом… Неосуществимые мечты, безработные мысли, кризисные планы, трясущиеся руки – это у меня. У Бориса Ивановича того хуже: неизвестно от кого беременная семнадцатилетняя дочь, остановившийся завод, жена – сука и стерва, как обычно бывает в таких обстоятельствах, тёща в больнице с инфарктом. О тёще Борис Иванович говорит прямо по Чехову: она дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле. Я, бывало, одёргиваю его, мол, так нельзя, а он мне в ответ: моя жизнь, мои выстраданные слова, не нравятся эти слова – не лезь в мою жизнь! Да я и не лезу, он сам, блин, всё рассказывает.

   Так вот, сидим мы, значит, курим, а Борис Иванович прямо читает мои мысли, говорит:

   – Эх, водочки бы сейчас испить!

   – Холодной, – уточняю я.

   И только мы заговорили об этом, как баба Варя с третьего подъезда подходит к нам с просьбой:

   – Клавдия померла. Помочь надо.

   – Благое дело, – говорю ей. – Поможем. И помянем. Обязательно.

   Баба Варя почему-то плюёт себе под ноги:

   – Тьфу, на тебя, Андрей! Остепенись. Звать-то больше некого, одни старики в доме. А ты нажрёшься раньше времени!

   – Баб Варя, – говорю, – а чего тогда зовёшь меня, коль возмущаешься? Делать тебе нечего?

   – Того – и нечего. Нет никого больше.

   Родственников у Клавдии не было. Жила она одна. Как в заточении. За десять лет ни разу не вышла на улицу, даже на балконе не появлялась. Странная старушка.

   Доглядывала за Клавдией тётка Ирка, также стоящая одной ногой в могиле. Десять лет, кабы не дольше, изо дня в день к Клавдии приходила. Я думал, тётка Ирка раньше на тот свет отправится. Ошибся. Ясно, что вся возня из-за квартиры, она у Клавдии однокомнатная была, и теперь переходила другому хозяину. Тётка Ирка говорила, что для сына старается, он уже седьмой год по съёмным квартирам шарахается с женой. Заработать сейчас свой угол невозможно, но я как мать должна помочь, раз силы ещё есть.

   И вот, значится, мы с Борисом Ивановичем спускаем тело с пятого этажа в беседку во дворе, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу. Всё как полагается, путём делаем. Позже тётка Ирка водки, закусить передала. На следующий день похороны (решили быстрей закончить с траурной церемонией новоявленные родственники и соседи), могила засыпана, после поминки, нас благодарят, дают водки ещё (много её осталось на столах), и мы с Борисом Ивановичем два дня в коматозе, так сказать…

   Снова сидим на скамейке. Молчим. А что говорить? За эти несколько дней друг другу всё высказали. Переругались. Чуть было не подрались. Но хватило ума закончить спор мирным путём: друг другу плюнули в морды и – промахнулись. У каждого из нас была своя правда. А когда две правды одна ложь получается. Да и не помнил никто из нас, о чём спорили-то.

   Вижу, баба Варя направляется в нашу сторону.

   – Горе-то какое! – восклицает она. – Дед Матвей помер. Что за напасть у нас в доме, а?

   – Помощь, наверное, нужна? – спрашиваю я. Как вовремя смерть наступила, думаю. Дед Матвей знал, когда умереть. Хороший дед был! И смерть подгадал точь-в-точь, когда Борис Иванович и я могли сами в мир иной уйти.

   – Да, Андрюша, – сказала баба Варя. – Не откажи.

   – Дела как сажа бела, – промолвил Борис Иванович.

   И всё повторяется вновь. Деда Матвея спускаем – только уже с четвёртого этажа – в беседку, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу… Поминки, забытьё, похмелье, бодун, скамейка: Борис Иванович и я на своих местах. Пыхтим сигаретами.

   – Странно как-то, – говорю. – Две смерти за неделю. Кто следующий будет?

   – Наверно, кто-то с третьего этажа, – говорит Борис Иванович. – Это уже закономерность, система.

   Баба Варя знала, где нас искать. Она шла уверенным шагом, и я догадывался, что у неё плохие новости. А для нас – повод похмелиться.

   – Денис, восемнадцатилетний парнишка, с третьего этажа разбился сегодня ночью на машине.

   Борис Иванович толкнул меня в плечо:

   – Я же говорил.

   Невольным взглядом я посмотрел на дом. Окна умерших людей выходили во двор. Клавдия – пятый этаж, дед Матвей – четвёртый этаж, третий – Денис, второй этаж – там Константин Ильич, раковый больной, однозначный исход, первый этаж… у меня перехватило дыхание – я!

   Баба Варя рассказывала, как разбился Денис. С её слов он на скорости сто километров в час врезался, пьяный, в дерево и вылетел из машины через лобовое стекло, но вылетел не весь: нижняя часть тела осталась в искорёженной до неузнаваемости машине. Баба Варя страшные вещи рассказывала. Я слушал краем уха, а сам думал о своей судьбе: если так будет продолжаться, то и мне придёт конец. Совсем скоро.

   Похороны были грандиозные! Человек двести точно присутствовало. Наша помощь с Борисом Ивановичем не понадобилась. Там всё уплачено было другим людям. И всё равно мы надрались!

   После, чувствуя близкий конец, я расплакался другу в плечо:

   – Умру я скоро, Борис Иванович, как собака сдохну!

   – Похороним, Андрейка, тебя похороним… не беспокойся! Честь по чести, всё сделаем по-людски.

   Умел Борис Иванович успокоить, не спорю. Он пожелал мне быстрой смерти, и как только Константин Ильич отдаст Богу душу – я обязан блюсти некий ритуал, то есть не пить.

   От этих слов мне сделалось совсем худо!

   – Как не пить?! Да я точно тогда откину ласты! Привычка, как могила, свята! Ты чего, козёл старый, меня на тот свет раньше времени отправляешь, совсем нюх потерял, а! – И я его ударил. Дело происходило поздно вечером. Поэтому я промахнулся, попал кулаком в стену. Кость руки затрещала.

   – Так тебе и надо, – заявил Борис Иванович и пошёл домой.

   Злой рок навис надо мной. Ожидание.

   Руку загипсовали. Я возвратился из больницы – новость не была для меня неожиданностью: Константин Ильич.

   Баба Варя смотрела на мою руку и говорила, жаль, что я ничем не смогу помочь, вся надежда на Бориса Ивановича.

   – Нет, – отрезал он, – хватит!

   – Что так? – баба Варя стояла растерянной.

   – Следующий Андрей, если разобраться.

   Ничего не понимая, баба Варя махнула руками, сказала:

   – Да он ещё молодой, куда ему! Сорок лет – не срок.

   – Вот именно, Борис Иванович, не отказывайся, помоги. А со смертью я сам как-нибудь разберусь.

   И дни полетели опадающими с деревьев листьями. Осень. Два месяца я ждал смерти, мой черёд давно уже настал. Желание взглянуть смерти в лицо пьяными глазами, чтобы не испугаться, дыхнуть перегаром – где ты, сука? – усиливалось… Боишься меня? Я тебя – нет!

   Так я себя успокаивал, а сам дрожал, держа гранёный стакан, до самых краёв налитый, всегда наготове, если что…

   …и появилась она, в чёрном балахоне, с косою, похожая чем-то на бабу Варю, и сказала:

   – Здесь от тебя пользы нет, и там не будет. Жизненная суть твоя правдива, а весь реал жизни – лживый. – Ху… ню сказала, это понятно, но зато достала бутылку водки «Чёрная смерть», поставила на стол и ушла. Больше я её не видел. Водка была кстати, моя закончилась.

   Утром пришёл Борис Иванович.

   – Ты ещё жив? – он каждое утро меня навещал.

   – Не заметно, что ли? На хотенье есть терпенье.

   – Тёща умерла, – грустно произнёс он. – И дочь родила. Всё в один день. Радоваться мне или плакать?

   Я сам бы не знал, как поступить. Поэтому предложил:

   – Давай лучше выпьем, смотри, что у меня есть… – и пригласил зайти ко мне в гости.

Дозы

   В гости к Магеру я захожу не часто. По необходимости. Случайно, если так выразиться.

   А коль захожу, то только для того, чтобы убить время. Такое убийство, конечно, ничего не решает. Но само решение заслуживает уважения. Иногда хочется расслабиться.

   Чтобы попасть к нему домой следует позвонить на сотовый телефон. Магер может шляться где угодно. И часто висеть на телефоне, общаться с какой-нибудь очередной кисой.

   В этот раз повезло. Я дозваниваюсь почти сразу.

   – Что делаешь?

   – Привет, Седой!

   – Здоров! Не занят?

   – Дома.

   – Я зайду?

   – Приходи.

   – Что взять?

   – Что-нибудь. Я с подругой.

   – С Викой?

   – Нет, её ты не знаешь.

   Отключаю трубку. Безделье – для себя. Всё остальное – для баб. Правильно, верно.

   Приходит ММС. На фото Магер с кисой. Ага, меня веселят смешными рожами, делая селфи.

   В супермаркете покупаю дозу смерти. И беру четыре дозы жизни. На троих достаточно. Умирать никто не собирается.

   В кассу очередь. Я думаю, почему смерть стоит дешевле, чем жизнь? Должно быть наоборот…

   – Эгей, – говорит кассирша. Она останавливает ход моих мыслей.

   Я расплачиваюсь.

   Денег в кармане не густо. Выхожу из супермаркета. Где взять? Заработать? Выиграть? Попросить у бога? Нет, лучше украсть, а после попросить прощения у Всевышнего… Верно, простит.

   Так и поступаю.

   Возвращаюсь в супермаркет. Краду. Дозу жизни, две дозы смерти. Прячу под плащом. Вроде не видно.

   На выходе никто на меня не обращает внимания.

   По пути стоит церквушка. Иду во двор. Тихо здесь. Наверное, если записать тишину и врубить на полную громкость – можно свихнуться умом! Не от децибелов, а от тихо сказанных скабрезных слов. В свой адрес. А после оглохнуть.

   Захожу в церковь. Крещусь, кланяюсь, ухожу.

   О боге нельзя судить по людям, которые в него верят. Все мы разные. А он – один. И его явно не хватает. Когда-нибудь ему найдут рациональное, научное объяснение, и верить мы в него не будем, а станем понимать. Пока что физики сумели доказать лишь, что частица бога есть. Остаётся определиться, чей бог к этой частице относится. Как только философы, или кто-то другой, это сделают – безусловно, разразится третья мировая война.

   Мир… Ломается даже то, что не работает.

   Но я верю. Мой мелкий грех несравним с масштабами глобальной войны.

   В парке кто-то принимает дозу смерти. Без дозы жизни. Запивает водой. Появляются блюстители правопорядка.

   Разговор длится не долго. Оправдаться не получается.

   Менты забирают всех троих, увозят в участок.

   Жить в постоянном стрессе и не принимать дозу – быть больным человеком. Люди в погонах не внушают доверия. Я сочувствую алкоголикам, их оштрафуют. Никто этот штраф никогда не заплатит. Вскоре каждый из них отсидит по пятнадцать суток. А потом они снова соберутся вместе…

   Выхожу из парка.

   Взять такси?

   Решаю идти пешком. Засиделся дома, лучше пройдусь.

   На пешеходном переходе какой-то автомобиль сбивает человека. Его отбрасывает к обочине. Он мёртв, мне кажется. Автомобиль скрывается. Я запоминаю номер, звоню в участок.

   На месте происшествия остаюсь ненадолго. Пострадавший жив. Слава богу! Кто-то успевает вызвать скорую помощь.

   Иду дальше по центральной улице. Людей не много – куда все подевались? Странно. День-то выходной.

   В пачке остаётся пять доз смерти.

   Останавливаюсь возле урны, на которой написано «место для смерти».

   Девушка стреляет дозу, оправдывается:

   – Дома забыла.

   В коляске ребёнок.

   – Мальчик?

   – Девочка.

   – Как зовут?

   – Аня.

   – Мне нравится имя Анна, – говорю.

   – Муж хотел так назвать. Я собиралась дать ей имя Элеонора. Но мужа не стало за несколько дней до рождения дочки. Его полоса неудач оборвалась. Назвала, как он просил.

   Она замолкает. Внешне я остаюсь равнодушным, иду своей дорогой дальше.

   Сворачиваю в переулок, чтобы сократить путь.

   Возле помойных баков дерутся две собаки. Пять или шесть смотрят на них. Ждут, чем всё кончится.

   Прохожу мимо, один кобель рычит на меня.

   – Цыц!

   Рык усиливается.

   Ускоряю шаг.

   Чёрный кот перебегает дорогу. Раздумываю, что делать?

   Поворачиваю обратно.

   Один из дравшихся псов е… ёт маленькую сучку. Остальные наблюдают.

   Решаю поторопиться. Остаток пути проехать на автобусе.

   На остановке стоит человека четыре. Кто-то кому-то рассказывает:

   – …никто не хочет говорить правду. Одни потому, что не знают этой правды. Другие – потому что боятся. Но самое ужасное в том, что некоторые знают – и молчат! Не потому, что боятся, а, просто, им всё равно. Безразлично. С этого они снимают дивиденды.

   Сажусь в автобус. Пассажиров не много.

   Выхожу через три остановки.

   Звонит Магер:

   – Ну, ты где?

   – Возле твоего дома.

   – Всё взял?

   – Не волнуйся.

   Меня встречает незнакомая киса. Она в коротком халатике. На лице усталость. Я отдаю ей купленные и украденные дозы.

   Прохожу в комнату.

   Показывает телевизор. Передают новости. Говорит президент:

   «Сегодня, в условиях непростой международной и экономической обстановки, эффективная, ориентированная на практические результаты работа Министерства иностранных дел, генконсульств и других министерств России приобретает особое значение…»

   – Заходи, присаживайся, – приглашает Магер. Он лежит на диване, смотрит телевизор.

   Я сажусь в кресло.

   Киса пододвигает столик на колёсиках ближе ко мне. Чтобы было удобней.

   – Как дела?

   – Лучше не спрашивай.

   Я замолкаю, смотрю в экран телевизора.

   «Центробанк России заложил в базовый сценарий цену на нефть 50 долларов. По прогнозам ЦРБ РФ нынешнее положение должно стабилизироваться, хотя можно предположить максимальную степень риска на уровне 50 долларов, а критическую – на уровне 40 долларов».

   – Что скажешь, глядя на весь этот дурдом?

   – Корни настоящего уходят глубоко в жопу прошлого, – отвечаю.

   Магер молчит. Молчание знак согласия.

   Киса накрывает на стол. Ложится рядом с Магером. Она немногословна, и это мне нравится. Красивая! Оказывается, женщины ртом могут не только минет делать, но и молчать.

   Я разливаю дозы смерти.

   – За что пьём? – спрашивает Магер.

   Я встаю с кресла.

   – Девушки прелестны! – говорю, а сам смотрю на кису. – Не замечать этого – быть влюблённым болваном.

   – Поехали! – смеётся Магер.

   У кисы на лице не отображается ни одной эмоции. Похуй!

   Астрологи… Звёзды… С ними не поспоришь… Эпизод постановочный. Роли распределены.

   – Поехали, – повторяю. И накатываю дозу.

***

   Просыпаюсь в кресле. Еле живой.

   Утро. Светает. Понимаю, спал как убитый. Умер вчера за столом.

   Смотрю на диван. Магер и киса спят в обнимку. Дышат оба.

   Жизнь пока преобладает над смертью.

   Я одеваюсь, иду домой.

   Оставшуюся дозу смерти прихватываю с собой из холодильника.

Неосознанное наслаждение смертью

   Мне было семнадцать лет.

   Как сейчас помню, вечером, после учёбы я убегал из квартиры в укромное место, чтобы выкурить одну-две сигареты. Мать не одобряла вредную привычку, ругала; сама тоже курила, но оправдывалась, мол, бросит курить – сразу растолстеет. Она пока что не догадывалась, что я давно заядлый курильщик, лет с пятнадцати, считала, если и курю, то делаю это не часто, а значит, ничего страшного не происходит. Но для профилактики стоит меня отругать, или, по её мнению, вот так предупредить. Хотя в этом возрасте многие мои ровесники курили открыто, употребляли алкоголь и даже наркотики. Курили и пили открыто. А вот наркотики принимали так, как я курил: тайно. Конец 80-х годов не просто перестраивал всех нас вместе с горбачёвской перестройкой и гласностью – он кромсал и изувечивал. Но мало кому в голову приходили такие мысли. В том числе и мне, семнадцатилетнему пацану. Алкоголь, кстати, я иногда пробовал, наркотикам сказал – нет (однажды, попробовав гашиш, мне стало плохо), а вот курения табака, как казалось, дело абсолютно безвредное. Уже тогда я умел из трёх зол выбрать меньшее.

   В тот вечер я направлялся за гаражи – там находилось укромное место, без свидетелей. Чтобы туда попасть, нужно было перейти дорогу с интенсивным движением. Я почти приблизился к «зебре» пешеходного перехода, как вдруг увидел серого кота – напуганный, он от кого-то убегал, хотя за ним никто не гнался. Он должен был пересечь дорогу. За короткое мгновение я сумел определить, что глупое животное вряд ли остановится. Пропустить двигающийся автомобиль ему невдомёк. Может быть, он ускорится перед дорогой, как обычно это делают кошки. Но, без всяких сомнений, становилось ясно: точка пересечения автомобиля и серого клочка шерсти как раз должна произойти возле «зебры»… Если кто-нибудь не сбавит скорость.

   Остановить автомобиль я не мог. А вот попробовать остановить животное попытался. Я сказал: «Кис, кис, кис! Стой, сука!». Из-за уличного шума показалось, что он меня не услыхал. Однако на какое-то мгновение всё же остановился, глянул на меня – и снова рванул вперёд…

   Результат не заставил себя ждать – кот попал под колёса автомобиля. Слышен был стук. Но каким-то образом ему удалось выскочить из-под автомобиля, и он побежал дальше.

   Я подумал, слава богу, серый комок шерсти остался жив! Напуган, но жив.

   Спрятавшись в кустах, я закурил. Но не успел сделать и трёх затяжек, как к моим ногам прибежал тот самый кошак, упал и захрипел. Через минуту он отдал свою душу кошачьему богу, выпустив из носа небольшую струйку крови.

   Я оторопел и смотрел на тушку животного, сигарета тлела в пальцах руки, пока не обожгла. Я выкинул окурок. Что-то завораживающее было в смерти животного. Я закурил вторую сигарету. И продолжил рассматривать труп. Даже ткнул его ногой, но ответной реакции не последовало. В голове пронеслось много мыслей, но одна точно не давала покоя: если я не окликнул кота, то скорей всего ему бы удалось перебежать дорогу. Он остался жив. Значит: в смерти серого комка виноват только я. Оказалось, мой благородный поступок не стал благородным. Он превратился в убийство. Об этом я не мог даже предположить. Воля не моя. А кот, как будто в назидание, специально нашёл меня в гаражах, упал под ноги и сдох – мол, смотри, видишь, что ты наделал, урод! Непоправимое…

   Домой я вернулся сам не свой. Нелепая смерть животного не давала покоя (сейчас я понимаю, что многих из нас влечёт к страху; он присутствует повсюду, потому что мы сами с наслаждением порождаем его; и если заменить слово «страх» словом «смерть», то смысл не поменяется).

   Мать заметила моё беспокойство, спросила, что случилось, но я промолчал. Зато был пойман с запахом табака изо рта – я так торопился уйти с «места преступления» и так переволновался, что, возвращаясь, забыл пожевать гвоздики, а после закинуть в рот жевательную резинку.

   Ночью снились дохлые кошки. И каждая умершая тварь обвиняла в своей смерти.

Сцены насилия

   Учёные-генетики утверждают, что более половины цепочек нашего ДНК не работают. Они называют эти неработающие участки мусором…

   Однако природа, я думаю, в отличие от человека, мусорить не умеет. Это, чёрт побери, просто «спящие» участки. Однажды переключатель будет поставлен в положение «вкл», и они заработают. Тогда же, может быть, заработает на 100% и наш мозг, возможности которого мы используем пока лишь менее чем на 10%. И на Земле появится другое разумное существо, кардинально отличающееся от «Homo Sapiens».

   Это существо и уничтожит человечество.

   А пока всё остаётся так, как есть. Самоуничтожение. Этого тоже достаточно для массового истребления. Каждый из нас видит, что творится. Лишь единицы понимают, что делается. В любом случае – никто не сопротивляется. Люди во всей своей массе одинаково безразличны – стоит попросить о помощи, – каждый из нас мёртв ещё с рождения. А то, что живые, – двигаются, ходят, разговаривают, занимаются сексом – лишь делают вид. Им жить не интересно. Жизнь – это сопротивление, как движение вперёд – идёшь и испытываешь дуновение ветра. Чем ярче жизнь – тем шквалистей ветер.

   Себя я выделяю из массы – живая биомасса вредных привычек. Потому что вредные привычки помогают жить. А точней – выживать. Каждый день я двигаюсь в одном направлении – в магазин, в отдел спиртных напитков. Да так, что ветер свистит в ушах.

   Стало быть, утро. Мой организм требует отравы.

   Покупаю водку. Майкопскую. Самую дешёвую. Приходится, правда, ждать до одиннадцати дня, раньше – нельзя, не продадут. Употребление алкоголя государство контролирует во временных рамках. Когда начнётся тотальное контролирование, в том числе и количества выпитого – государство падёт. Такого контроля не только не выдержит сам человек, но и система надзора – выдохнется.

   Желание, чтобы скорей это случилось, усиливается после выпитой бутылки. К этому моменту я читаю в интернете, что какой-то идиот из «Дома Думы» предлагает министру здравоохранения ввести «сухой закон». Вторая заметка, нахожу на той же странице новостей, говорит (читаю и её, а у самого всё горит внутри, то ли от возмущения, то ли от желания употребить ещё), что депутат от КПР, лидируя по предварительным данным «exit poll», неожиданно проигрывает на выборах представителю другой партии, правящей в России. Думаю, у нас не выборы, а скачки на ипподроме, всё происходит неожиданно и в последний момент. Букмекерским конторам стоит единый день голосования взять на заметку – глядишь, избиратель пойдет на участки отдавать голоса за ту или иную партию, как на спортивное мероприятие.

   Иду и я. Но за второй бутылкой.

   Острые ощущения дают больше кайфа, чем, скажем, любой наркотик или алкоголь. Возможно, эти ощущения лучше, чем секс. Поэтому пишу заметку в социальной сети, где зарегистрирован давно, и у меня несколько тысяч подписчиков, пишу типа: «Маразм крепчает! Не думаю, что с такой политикой „народное стадо“ голосует „правильно“ – не верится в это. Например, депутат от КПР неожиданно проигрывает, как становится ясно, своему конкуренту от „Ядра“ во втором туре выборов в Приморском крае, лидируя на всём этапе голосования (по предварительным данным exit poll, кандидат от КПР набирает более 52% голосов). Утром следующего дня неудавшийся губернатор объявляет голодовку. Другой пример: депутат „Дома Думы“, Василий Милованов от партии „Ядро“ (в прошлом скандально известный критик гомосексуализма и педофилии), предлагает министру здравоохранения, Валентине Сквериковой, ввести… ввести – нет, не свой член в вагину „главврача“ России (лучше бы он это сделал, как мужчина), а „сухой закон“ на всей территории России… Механизм подтасовки выработан каким-то образом, как видно выше. Каким?.. А вот во втором случае хорошо заметно, у кого-то с памятью очень плохо. Наверно, многие позабыли, к чему привёл другой сухой закон в СССР. В такой ситуации создаётся впечатление, всё делается специально – что скорей всего, – чтобы никто из нас не смог даже „рыпнуться“, это похоже на удушение – именно такое удушение производит серийный убийца: смерть ради удовольствия. В нашем случае серийный убийца – власть в лице партии „Ядро“. А удовольствие для власть имущих – деньги (власть они уже получили), огромные деньги. Каким образом их отобрать у народа – значения не имеет, как показала денежная реформа, реформа равного брака и реформа продолжительности жизни – из всего можно получать прибыль. Что ж, продолжаем голосовать за „Ядро“ – мы же мазохисты, для нас удовольствие – боль!»

   Результат не заставляет себя ждать…

   Вечер. Иду за третьей бутылкой. Шатает. Представляю, я медведь-шатун, выбрался из берлоги… Вдруг меня останавливают.

   – Стоп, приехали, – слышу в свой адрес.

   Арестовывают. Полиция показывает достойную работу. Или службу. Мне всё равно…

   В 70-е и 80-е годы лозунг был: «Секс, наркотики, рок-н-ролл». Жизнь меняется. Теперь: «Секс, спорт, драйв». Как видно, секс остаётся, рок-н-ролл умирает. Спорт и драйв – не моё. И я чувствую себя старым рок-н-ролльщиком на смертном одре, у которого вырывают из рук гитару – она мне в гробу не нужна, а в жопу вставляют барабанные палочки. Однако не видят, я не умер пока, живой. Хотя моё сознание затуманено, я, может, в ступоре.

   Я возмущаюсь:

   – У нас – свобода слова!

   – Молчать!

   Я затыкаюсь. Меня не слышно. Молчу.

   Цепляют наручники, сажают в машину, увозят.

   В отделении выписывают штраф. Выворачивают карманы, забирают деньги. И отпускают.

   Это удивительно. Пока иду, думаю об этом.

   Дома понимаю, взяли меня не за заметку в интернете, а за появление в нетрезвом виде в общественном месте. Пьяный, я ощущаю то, что не каждому трезвому дано. Я чувствую совесть. Мне стыдно. Оказывается, она у меня есть.

   С этой мыслью засыпаю в кресле перед телевизором, где передают последние новости (краем сознания понимаю то, о чём говорят): США расширили санкции… Украина запретила въезд на свою территорию… в Сирии ВКС уничтожили… президент России побывал на свадьбе у… Я знаю, когда сплю, вот так, сидя, пускаю слюну и храплю…

   …на мне футболка. Во сне понимаю, придётся стирать. После гладить. А жены нет. Я давно в разводе. Гладить я ненавижу, а придётся… Ммм… Ням… Чмок, чмок…

Чермет

   «Я знал, что это сон.

   Небыль, чепуха, болотный пузырь со дна памяти. Дремотный всплеск фантазии пьяницы. Судорга похмельного пробуждения».


   Братья Вайнеры «Петля и камень в зелёной траве».

   Второй день запоя.

   В доме выпить мало и нечем закусить.

   Танюха спит, уткнувшись лицом в стену. Она перебрала вчера больше меня, но опьянела меньше. У неё всегда так. Гладко в первый день, а на второй – её воротит. Если не дать выпивки.

   Егор лежит рядом с ней. Его рука залезла ей под блузку. Никто из них не ощущает прикосновения. Инстинкт в пьяном угаре: без чувств.

   Я открываю бутылку пива зубами (армейская привычка), одним залпом опорожняю её содержимое.

   Легче!

   Надолго ли?

   Ноутбук не закрыт. Шевелю мышку. Вспыхивает экран: порнография. Егор пялился. Танюхи мало, что ли? Она вчера стриптиз показывала. Уже в стельку пьяной. После оделась – и в отруб! Наверное, ничего не помнит. Всегда так: трезвеет, говоришь, какой у неё классный танец получился, а она не верит, что могла раздеться.

   Но сон её всегда спасает от секса. Оно и понятно, собрались не для оргии – побухать. А пьём быстро – быстрей, чем кончаем. Дальше, как карта ляжет.

   Рождённый пить – ебать не может.

   Алкоголизм.

   Но только я один считаю себя алкоголиком.

   Ни Егор, который пьёт, наверное, с первого класса, ни Танюха, блуждающая, где наливают, из хаты в хату, на протяжении уже трёх лет, не признают этот факт. Они здоровые члены общества! Танька видит в себе пока ещё женщину, смазливую, которой только за тридцать, а Егор в двадцать девять лет выглядит на все сорок, но ему срать на свой внешний вид, он не баба, а мужик, которому не в зеркало надо смотреть. Правда есть разница, я на четвертый день приду в себя, а они – не знаю. Там узелок покрепче завязан. На этой почве.


   В магазине беру ещё водки и пива. Закусь: грибной салат, маринованные огурчики, курица-гриль, полторашка колы. На оставшиеся сутки хватит.

   Звенит мобила. С работы. Трубку не беру. Отмажусь после. Не в первый раз. Прокатит.


   Входную дверь открываю тихо, чтобы не разбудить спящих. Медленно крадусь в гостиную.

   Егор не спит. Он стащил джинсы с Танюхи, снял её трусики, но Танька, кажется, продолжала спать или претворялась.

   – Ты что делаешь? – спрашиваю.

   – Витёк, сколько баб было у меня за всё время, но ни у одной не рассматривал так близко…

   Меня пробивает смех. Я не сдерживаю себя. Эта сцена из другой жизни. Егор не врёт. Все мимолётные пьяные трахи проходили у него на скорую руку. Как у мастурбирующего мальчика. Откуда ж познания анатомии женского тела?! Бедняжка. Дорвался до халявы!

   Танюха приходит в себя и по инерции бьёт в лоб Егора пяткой.

   Приступ смеха истеричный. Я валюсь на пол. Егор, отлетевший в сторону, не понимает, что произошло. Он смотрит то на меня, то на Таньку.

   После сам начинает смеяться.

   – Вы меня хотели изнасиловать! – заявляет потерпевшая.

   – Тебя просто рассматривали, как картинку в порножурнале, – говорю я сквозь слёзы.

   Танька натягивает джинсы, забыв про трусы. Ей не до смеха.

   – Врёте!

   – Успокойся. Это правда.

   Она мне не верит. По глазам вижу: испугана. Своей беззащитностью.

   – За два года нашего знакомства тебя трогал кто-нибудь без твоего согласия? Я или Егор? Другие – знать не хочу.

   – Нет.

   – Вот видишь. А Егор был сломлен твоей красотой. Между ног особенно. Да и выпил не в меру. Вчерашний стриптиз раззадорил. Любопытство проснулось. Ему захотелось заглянуть во внутрь.

   – И что там интересного, гинеколог хренов?

   – Да так…

   Она успокоилась. Я был убедителен.

   – Выпить ещё есть? – Танюху трясло.

   Я кинул бутылку пива. Она, как кошка, поймала свою добычу. Но не без труда.

   Егор открыл водку и принялся пить с горла. Я остановил его.

   – Дружок, не наглей. Это не пиво. Разлей по рюмкам.

   Недовольный, он нашёл на журнальном столике грязную замусоленную тару, налил по пятьдесят, сказал:

   – За вас, ребята.

   – Извинись, – говорю, – перед Танькой.

   – Щас, выпью…

   Он отставляет рюмку и лезет целоваться. Танюха отталкивает его рукой в лицо. Егор валится на пол.

   – Сука!

   – Тихо, извращенец. Не ругайся.

   – Витёк, она издевается надо мной.

   – Правильно делает.

   Егор заползает на диван, ложится, отвернувшись от нас. Обиделся. Слабохарактерный, он всегда так поступает.

   – Пить больше не будешь? – спрашивает Танька.

   – Оставьте пива.

   – Я думал, тебя оставить в покое.

   – Витя, ты – скотина, – шепчет он.

   Его слова я пропускаю мимо ушей. Не стоит волноваться по пустякам.


   Бутылка допита. Сон смаривает. Хотя всего три часа дня.

   Первой засыпает Танюха. Егор спит давно. Я ухожу последним…


   – Тань, а Тань? – спрашиваю.

   – Чего надо?

   – Давай тебе в жопу засуну два пальца.

   – Почему два?

   – Три не поместится.

   Егора интригует наш диалог. Он говорит мне:

   – У тебя не стоит уже? Пальцы решил применить?

   – Хочешь на себе испытать?

   – Витя, ты гомик!

   – Зачем так грубо, Танька тебе поможет. А, Танюха? И с Егором квиты будете.

   – Не хочу руки марать…

   – Жаль, а то бы он подмылся.


   Полночь.

   Шведский стол пуст.

   Снаряжаю Егора в ночной ларь. Даю деньги.

   – Ментам, смотри, не попадись. Мне на тебя… сам понимаешь, а вот нас оставишь ни с чем.

   – Лады, – отвечает. И уходит.


   Танюха начинает приставать первой. Алкоголь делает женщину нимфоманкой. Она говорит:

   – Я, Витя, ребёнок, милый, наивный… я не принадлежу никому. Я вижу свободу во всём, когда показываю вот это… – она снимает блузку и лифчик, большая отвисшая грудь беспомощно свисает до пупка; сиськи кажутся мне неестественными, днём раньше они были не такими, и я мотаю головой. – Хочешь, я взберусь тебе на колени котёнком? Ты погладишь меня.

   – Отсоси!


   Кончить в рот невозможно, коль не стоит. И Егор вернулся быстро…

   – Я не помешал?

   – Нет, – говорю.

   Ширинку мою Танюха застегнула сама.

   Всё повторяется. Пьём молча. Не по правилам. Егор думает, что я на него злюсь из-за Таньки. Ошибается. Я добрый и злюсь на себя. Я не вижу разницы между нами. Интересно, а у Егора получится?

   – Танюша, Егорка тоже человек.


   Она делает ему минет, я пью пиво. Смотрю.

   Странное чувство возникает, когда ты не при делах. Егор оказался сильней меня, пусть я и старше…

   – Идите вон! – не выдерживаю.

   – Ты сам попросил, – говорит Егор.

   Я бью его в лицо. Он падает на четвереньки.

   Танька убегает в ванную, закрывается. Я не могу сломать дверь. Мне хочется её ударить. Злость закипает во мне расплавленным свинцом. От бессилия я поворачиваюсь, чтобы ударить ещё раз Егора, но получаю сам чем-то тяжёлым по голове…


   Силуэт двоится. Фокусировка не удаётся сразу.

   – На. Выпей!

   Двести грамм водки. Егор протягивает мне гранёный стакан. Где он его взял?

   – Ты живой?

   – А что произошло?

   – Да так, ничего.

   – Где Танька?

   – Ушла. Больше не придёт. Тебя испугалась.

   Я выпиваю лишь половину. Закусываю пучком петрушки. Егор допивает всё остальное.

   – Я пойду, – говорит он. И поспешно уходит, не объяснив ничего.


   На работе отмазаться не получилось. Уволили.


   Грусть возрастает, когда нет сочувствия, а природа смеётся тёплым деньком. Я знал, что предпринять, но желание выпить отпадало само собой сразу, в одно мгновение, когда на встречу шла какая-нибудь красотка. И я оглядывался, переводя взгляд вниз, на бёдра, не стесняясь взглядов прохожих, бросаемых в мою сторону, на эту наглость. Мне было всё равно; я не знал почему.


   Пьяный без вина, без вины виноватый (так я считал в тот момент) я болтался сам по себе по местной округе, не желая заходить ни в одно кафе или бар, где предмет вожделения можно было найти почти сразу. Требовалось чего-то другого, романтики, наверное. И это в тридцать пять лет, когда всё романтичное отпадает само собой за ненадобностью, а из-за повседневности возникает суета, перекрывающая чёрной вуалью цвета радуги, и дни превращаются в однообразное варево кислых щей. Радость, как всплеск эмоций, на короткий миг, улетучивается яркой искрой, показавшись в ночном небе падающей звездой, да так, что не успеть желание загадать. И от этого становится грустно больше. Обиды лишь нет: обижаться-то не на кого, только на себя. И злости нет. Безволие и апатия.


   Танюха позвонила на сотовый:

   – Я хочу выпить. Я приду?

   – С Егором?

   – Он умер. Не знаешь?

   Мне было всё равно.

   – Нет.

   – Я приду? Помянем.

   Такое случается. И с каждым может случиться.

   – Как он умер?

   – Сбил пьяный водитель.

   – А он был трезвый?

   – Не знаю.

   Какая разница. Действительно, равнодушие опустошало.

   – Царство небесное! – И я отключил телефон.

   В голове слышится стук металла о металл. Не металла о плоть, нет…

   «Вторчермет»… Я оттуда уволен.

Куски

   Я познакомился через интернет, в социальных сетях, с Любовью. Она была из Москвы, 26 лет. А как познакомился, не помню! Был пьян.

   Помню только её высказывание под моей студийной фотографией: «Какой пронизывающий взгляд! Я прочитала несколько твоих рассказов».

   Я ответил, спасибо!

   Потом написал статус, есть ли у кого интимные истории, делитесь со мной. И тоже был пьян, когда это писал. То есть, как обычно, не помнил, что делал (я считаю себя алкоголиком, и это та самая правда, которая столкнулась с другой правдой, о которой хочу рассказать).

   Отозвалась Любовь. Она спросила:

   – Ты хочешь узнать мою историю?

   – Да, – ответил я. А сам подумал, зачем мне это?

   Вечером мы списались с ней.

   – Я больна СПИДом. Что ты на это скажешь? – сразу рубанула она. У меня аж перехватило дыхание. Такую правду, однако, скрывают. Ото всех.

   – Сочувствую.

   – И всё? Что ты подумал, когда я тебе это написала?

   – Это всё равно, что сесть в автомобиль и попасть в аварию, разбиться насмерть.

   – Наверное, ты прав, Виктор, – сказала Любовь. – Я хочу выговориться.

   – Можешь начинать, – мои ответы, наверное, казались ей циничным. Но я, правда, не знал, что ей сказать, как успокоить. Да и надо было ли это делать?.. Момент истины – и эта девочка зацепила меня за живое, во мне появилась жалость, пропала чёрствость.

   Любовь я ни разу не видел. Даже фотографии её были для меня закрыты. На подсознательном уровне я понимал, что надо девушку выслушать. Ещё она говорила, что много друзей потеряла. Остались лучшие. Их мало, но они остались. Любовь была одинока, как и я сам. И это, видимо, нас связывало. Бездна бездну ищет.

   Потом она дала ссылку на свои фотографии. Она мне понравилась. Любовь оказалась симпатичной блондинкой. Два фото были эротическими, сделанными в студии.

   – Как тебе мои вишенки? Правый бок у меня в шрамах после операций, поэтому наложена ретушь.

   – Ты красивая.

   – Спасибо! Я сейчас в Томске, Витя. Мама умерла, с бумагами верчусь. До связи!

   Прошло два дня. Пришло сообщение. Любовь писала следующее:

   – Ну что ж, я начну, пожалуй. Небольшая предыстория, – начала она издалека. – Родом из Томска… Родители развелись, когда мне было годика три. Папа москвич. Мамочка самый добрый в мире ангел! По какой-то до сих пор не понятной мне причине, мои родители решили, что мне, тогда уже десятилетней девчонке, будет лучше пожить с отцом, в Москве!.. Лучший лицей столицы, репетиторы, школа танцев, школа искусств, и в итоге, с золотой медалью окончила школу, поступила в АТ и СО (академия труда и социальных отношений) на факультет финансов, всё удачно, складно, звучно!.. Редкие встречи с мамой, частые ссоры с отцом из-за возрастных каких-то капризов моих. В итоге – желание поскорее стать самостоятельной!

   И тут папа сообщил неприятное известие… он женится! Ах, так! Значит, я буду в подчинении у какой-то женщины, не понять какой?!! Мой протест выражался уже не в ссоре, не истерике, я ушла из дома! Но ушла замуж! С Русланом мы познакомились на одном из праздников наших общих знакомых, взрослый мужчина, мне 17,ему 24, мне казалось, что он знает всё на свете! Я не скажу, что это была большая любовь, скорее первая наивная влюблённость… и я сбежала с ним, ровно в тот день, когда мне исполнилось 18. Был первый секс… и первое разочарование, потому что кроме боли я не испытала абсолютно ничего…

   Но заботой и пониманием он всё-таки меня пригрел, и мы начали наши отношения уже как пара. Я училась, он работал… я даже и не предполагала, откуда он берёт деньги, какая у него работа, меня всё устраивало, отец тем временем занимался своей жизнью, обо мне как-то и подзабыл даже. Вроде бы совершеннолетняя стала, значит, отдаю отчёт своим поступкам, но отцу всегда не нравилось, что Руслан по национальности чеченец, всегда спрашивал, не обижает ли он меня, с подозрительностью и осторожностью относился к моему избраннику. Мама благословила меня на семейную жизнь и с пониманием отнеслась к моему поступку…

   Руслан хотел детей, но мне не хотелось торопиться и рожать, ни в 18, ни в 20 лет… в 22…после окончания академии я всё-таки решилась на ребёнка. Недостатка в деньгах не было, и, если мне бы захотелось пойти работать, проблем бы с нянечкой не возникло… я подумала и решила, что, наверное, уже пора… забеременела… Посетила всех необходимых врачей… начался процесс ожидания. Вот округлился животик… вот первые снимки с УЗИ… счастливый Руслан, прыгающий от радости – сын! У него будет сын!.. Первые толчки ножек нашего крохотного комочка в моём животе… я радостная и счастливая ходила, как будто носила рюкзачок с богатством, довольная до жути собой, важная вся такая – будущая мамочка!

   На тот момент в своей жизни я не знала потерь, не знала, как больно потерять близких людей, как вести себя на похоронах, когда в гробу лежит тело твоего близкого, ещё невыносимее, родного человека… Моему малышу было 6 месяцев. Утром он особенно активно пинался в животе, и мне казалось, что он будит меня, заставляет проснуться раньше, чем обычно, чтобы подышать ещё свежим, не прокалившимся выхлопными газами воздухом… выпить свежевыжатый сок… улыбнуться новому дню. В тот день Руслан нервничал и уехал на работу почему-то злой и агрессивный, а днём позвонил и запретил выходить из квартиры – и так было несколько дней, я сидела в квартире одна. Нельзя было разговаривать по телефону даже с мамой, нельзя было подходить к окнам и раздёргивать занавески, я, конечно, догадывалась, что он занимается не совсем законными делами, но мы семья и я не смела спрашивать то, что меня категорически не касалось. И он всегда на мои вопросы о работе отвечал, что это мужское дело – зарабатывать деньги! А я хранительница очага и просто женщина, со всеми вытекающими последствиями (в тот момент я ещё не понимала, насколько фатальным станет это определение для меня). Потом мы уехали за город, быстро, впопыхах, без необходимых вещей… Руслан сказал, что мне нужно выехать за границу на время, и рожать я должна не в России. Но тут взыграло во мне непонятное буйство! Я испугалась за него… дура! Если б я тогда знала, что случится, я бы бежала вперёд самолёта оттуда… В тот день я потеряла ребёнка… скорая добиралась несколько часов… малыш родился мёртвым…

   После этого моя жизнь пошла под откос. Когда меня выписали, Руслан ушёл из дома, я осталась одна. Сначала тупо сидела и выла, потом стала встречаться с подругами, выпивали, начались ночные посиделки в клубах, пришли наркотики, таблетки, энергетики и, конечно, появились друзья-паразиты, ну, что ж, бабла немерено, я всех угощаю! Несколько недель я тупо убивала себя спиртным, пока Руслан не выдернул меня из одной таких тусовок, увёз к своим родственникам на дачу, где я часто слышала шушуканья: не могла родить наследника… нездоровая, мол, что за жена такая, даже ребёнка не уберегла. В итоге новый приступ депрессивного психоза… и ругань с Русланом… я снова в Москве, где снова та же компания, снова дикая боль в душе от осознания, что я не нужна мужу, потому что не смогла выносить. И он стал изменять! Сначала тайно, потом открыто, а я по-прежнему жалела себя…

   В этот период были сделаны самые ужасные ошибки в моей жизни: окончательное отречение от отца, обвинение его во всём, что я только смогла придумать, от одиночества мамы (они развелись, когда я была крохой) до его новой пассии чуть ли не моего возраста. Типичная дурость и поиск виноватого, крайнего, о чём, конечно, после я очень сожалела и сожалею до сих пор…

   Последовало молчание. Любовь исчезла на несколько дней.

   Потом появилась снова, она продолжила рассказ:

   …Я просто хочу сказать всем тем, кто перестал верить в сказку – терпите… Просто терпите все эти больные времена и кровоточащие раны… Я знаю, каково это. Месяцами ненавидеть утро… И реветь из ночи в ночь. Из ночи в ночь… Скулить и разлагаться по плитке в ванной… Отрекаться от жизни, потому что жизнь отреклась от тебя. Я знаю, как молчит телефон… Как предательски в «мои сообщения» подбрасываются чужие имена и нелепые «привет-как-дела?». Я знаю, каково это. Когда весь ты из боли… И всё твое существование боль… знаю, как умирает вера, и не стану скрывать, моя вера умирала не раз… А сейчас?.. Сейчас пустота…

   Разве можно объяснить, что такое разочарование?.. Легко возненавидеть всех… и всё… и приходится уговаривать себя – жизнь не так плоха… и бывает счастье. И счастливые люди… Просто – мне не повезло, но – обязательно повезет, в другой раз… так устроена жизнь…

   Я её прервал, сказал:

   – Хватит! Ты убиваешься, когда это пишешь, я вижу.

   Но она не могла успокоиться:

   – Я хочу выпить, Витя. Отлучусь на минутку…

   Я ждал. Несколько минут…

   – Ты не представляешь, насколько сейчас мне плохо! Он уродовал меня, насиловал и рвал на куски! Но не успокоился на этом. Он мне однажды сказал, что я всю жизнь буду его помнить… Так и есть! Он заразил меня ВИЧ! Через шприц. У меня вторая стадия. Врачи дают от двух до двенадцати лет…

   Начиналась истерика, это чувствовалось.

   – Не вздумай мне писать о прошлом! – попросил я её. – Всё! Сжалься над собой! Я тебя прошу, ладно? Пиши настоящее, как есть. Ага?

   Я попытался её успокоить.

   – Как есть?

   – Да.

   – Хорошо. Есть следующее: у меня развился никроз печени, сделали несколько операций в Хайфе, удалили желчный пузырь, чистили кровь, посадили на морфин, теперь я инвалид без права на нормальную семейную жизнь. Настоящее радует? При всём этом у меня год был молодой человек, который ждал. Я тебе начала это рассказывать к тому, чтобы спросить в итоге: как бы ты поступил в моей ситуации? Смог бы ты быть с человеком, который готов тебя принять даже с ВИЧ, но при этом каждую ночь, ложась в постель, подвергать его риску?

   Я не представлял себя на её месте. Она, видимо, это чувствовала, спросила снова:

   – Как бы ты поступил в моей ситуации?

   – Не смог, – ответил, чуть подумав.

   – Что не смог?

   – Подвергать человека риску.

   – Вот и я не смогла. Мы с ним остались друзьями. Секса не было. Только петтинг. С презервативом. Но я его люблю!

   Она замолчала. Видимо, пила.

   Я вспомнил стихотворение Чарльза Буковски, но не стал ей писать. Процитировал для себя:

солнце почти взошло
дрозд на телефонном проводе
ждет
пока я доем вчерашний
забытый сэндвич
в 6 часов
тихого воскресного утра

один ботинок в углу
стоит вертикально
другой лежит
на боку

ага, некоторые жизни созданы для того,
чтобы их просрали

   Я написал:

   – Хочу сделать тебе подарок.

   – Какой? – оживилась она. Я был уверен, что она сейчас пьяна. А у неё больная печень.

   – Выслать свою книгу.

   – Буду рада.

   Она прислала точный московский адрес. А ещё пригласила в гости.

   – Ты часто бываешь в Москве?

   Я сказал, что занят до конца лета, работаю. И это была правда. Я боялся заразиться СПИДом.

   Это не излечимо. Ибо готов был лечь в постель хоть с самим чёртом в женском обличии, если он понравится! А последствия – вот тут часто и не задумываешься об этом. Ведь Любовь была мне симпатична.

   На следующий день я подписал книгу и пошёл на почту.

   Переписка ещё продолжается. И будет продолжаться, думаю, как минимум два года.

   (Этот рассказ я ей так и не показал.)


   P.S. Переписка продолжалась ещё три месяца, я узнал больше правды из первых рук, так сказать, горькой правды. За четыре дня до смерти Любовь написала: «Береги себя». А после её не стало.

Правда скрывается чуть подальше ото лжи, рядом с кладбищем

   – Водка – это краска, которой можно разукрасить серый мир. Но она быстро смывается. Вот поэтому я здесь снова, – сказал Рома, завсегдатай бара, и опрокинул содержимое рюмки в рот.

   – Ты лжёшь самому себе, – ответил бармен. Иногда он поддерживал разговор с Ромой. От нечего делать. Если не было клиентов.

   – Мне остаётся только разглагольствовать. Все громкие события последних дней говорят об одном, нас терпеть не хотят, ненавидят. В скором времени – стрелять начнут. А смерть узаконят. Людей надо любить, а вещи использовать. Меня используют, например, и тебя тоже – не любят, не могут любить. А мы молчим. И пьём, – Рома подставил рюмку, чтобы бармен налил ещё.

   – В долг наливать? – бармен не торопился выполнить просьбу завсегдатая.

   – А сколько я должен?

   – Пять сотен.

   Рома порылся у себя в карманах, нашёл четыре сотки.

   – Вот, вычеркни, – он протянул деньги.

   – Значит, в долг, – сказал бармен.

   Рюмку Рома подтянул к себе, но пить сразу не стал, сказал:

   – Вся хрень, творящаяся вокруг, говорит об одном: начался закат, новейшая история пишется другими людьми.

   – Говорить такое не боишься?

   – Послушай, – Рома перегнулся через стойку бара, – для меня будет более мучительно больно, если я замолчу совсем. Из-за страха, или по какой-то другой причине. Иногда надо говорить, чтобы заговаривать возникающую боль. – Он снова вернулся на своё место, присел, выпил водку. – Недавно наткнулся на интересную фразу в интернете. Кто-то сказал, что выбраться из жизни живым никому всё равно не удастся. Ты не знаешь, кто это сказал?

   – Не знаю, – бармен был краток. Он уважал этого постояльца за то, что тот никогда не врал. И всегда отдавал долги. Его пьяные разговоры совпадали с его мыслями. Только он молчал, а этот говорил вслух. Может быть, он говорил эти вещи только ему, но какая разница. За смелость он уважал Рому.

   – Вот и я не знаю. А сказал хорошо! И он вошёл в историю. Анонимно. Для меня. Но я его фразу запомнил, и я ей воспользовался. Кто был этот человек, кем он был, совершал ли ошибки – тайна. И не так важно – совершал он их или нет, он аноним. Сам он мёртв, может, а его фраза жива. Для истории это безразлично, если нет имени. Многие из нас много говорят, но всё впустую. Потому что не в том ранге. История про нас даже не вспомнит. Но посмотри, друг, на тех людей, которых мы видим в зомбоящике, – они войдут в историю! И тут возникает мысль, что история разбирает ошибки после, которые можно было не совершать. Это понимают многие, понимаешь ты, друг, думаю, понимаю я, но не те, кто в эту историю войдёт. Они чего – специально так делают? – Рома на мгновение замолк. Бармен ему ничего не ответил, он стоял и слушал, ждал продолжения монолога, а может, хотел услышать ответ на поставленный вопрос из уст самого задававшего его. И Рома сказал: – Налей-ка мне ещё рюмочку, – и бармен ему налил. Так и не дождавшись ответа, потому что завсегдатай бара закурил, его глазки сузились, и он отстранённо посмотрел куда-то выше головы бармена. Невольно, бармен перевёл взгляд в ту точку, куда смотрел Рома, уж больно он пристально смотрел туда. Но ничего там не увидел.

   – Ты пьёшь и не закусываешь. Есть бутерброд. Будешь? Бесплатно.

   – Хорошая обслуга у меня – буду.

   В одно мгновение перед Ромой на пластиковой тарелке появился ломтик хлеба с двумя колясками копчёной колбасы и веточка петрушки.

   – Отлично, друг! – сказал Рома. – Умеешь услужить!

   – Жалко тебя, – сказал бармен. – Ты годишься мне в отцы. Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь, но я к тебе проникся.

   Рома усмехнулся, сказал:

   – Друг, я тебя знаю. По твоему бейджику: Орехов Иван. Хорошее имя, хорошее фамилия. Но имей в виду: важно сочувствие с жалостью не путать, разные это вещи. Может, поэтому тот, кто считает жалость хорошим чувством, удивляется, когда люди отвечают на его всякие добрые намерения агрессией. Я, конечно, не из тех людей. Я говорю тебе спасибо за бутерброд, а не за проявленную ко мне жалость.

   – Ещё налить?

   – Бесплатно?

   – Хорошо, но только одну рюмку.

   – Это по-нашему, друг! Тепло принимаешь. Теперь я понимаю, почему ходить в гости лучше осенью или зимой. Вона, на улице прохладно, а ты своей лишней рюмкой моё больное сердце согреваешь.

   – Я оказываю внимание, так как начало рабочего дня, клиентов нет пока.

   – Это понятно. Я знаю точно одно, друг: тебе места в аду не хватит. Ты добрый малый, таких бравых солдат не берут в преисподнюю. Скорей всего жизнь даст тебе пинка под зад, и ты улетишь в небеса. Но произойдёт это не скоро, сам понимаешь… Налей мне ещё рюмочку, я тебе сейчас историю одну расскажу. И пойду домой потом спать. Кстати, из моего окна, если взглянуть – этим я, видимо, никого не удивлю – видно кладбище. Кресты, могилки, венки, оградки, каштаны и сирень. А ещё – кучи кладбищенского мусора: салфетки, искусственные цветы, облезлые венки, спиленные ветки. Зимой это всё засыпано снегом. Летом – видится зелёный рай. Каждую ночь горит одинокий фонарь. А если восходит Луна, сторож не включает электрический свет, от этого становится жутковато. Чьи тела покоятся там? О чём они мечтали? Думали о чём? И ведь где-то они засыпали, и ведь с кем-то они засыпали?.. Бог ты, – водка мой язык подвешивает…

   – Пожалуйста, – бармен пододвинул рюмку ближе к завсегдатаю. Рома откашлялся и, будучи тем самым евреем, только бедным, исполосованным русской повседневностью, но больше алкоголем, а стало быть – совсем обрусевшим, стал рассказывать:

   – Это было лет двадцать назад. Так вот, бар «Брандмейстер». Здесь наливали приличное пиво. А главное – дёшево. Я туда заходил каждый вечер. Рома – тот мой знакомый тоже был Рома – приходил раньше, занимал самый дальний столик, откуда было хорошо видно посетителей, телевизор, а главное – в жару поток воздуха от кондиционера дул не прямо на тебя, а просто обдувал, понимаешь…

   Вначале мы сидели вдвоём. До самого закрытия. Сбегали от домашнего холостяцкого одиночества. То есть до часу ночи. Бармен нас знал, как ты сейчас меня – может, чуть лучше, а официантка Юля всегда составляла компанию, если у неё было свободное время от других посетителей. Нам всегда доливали пива до самых краёв, как положено.

   А после появилась она. Это произошло неожиданно. Для всех. Потому что посетители, большая часть клиентов, – мужики, уставшие и грязные (рядом с пивнушкой тогда ещё работал механический завод), спешащие домой с работы, к детям и жёнам. Нам же, Роме и мне, спешить особо было некуда, и мы тянули пиво медленно, не спешили, чтобы почувствовать весь вкус благородного напитка.

   Так вот, она вошла в бар, подошла к стойке. Шум, гул, гам питейного заведения – и вдруг тишина… Все смотрели на неё. Рома тоже глазел. А я рассматривал. И там было на что взглянуть! Высокая, стройная, смуглая – боже! – эта молодая женщина обладала той самой красотой, на которую обращают внимание любые мужики; слепой бы прозрел, импотент возбудился; я мог бы вечно смотреть на неё, и я незаметно для всех почесал яйца – полтора литра пива дали о себе знать почему-то зудом между ног. Она была, на первый взгляд, из тех женщин, что, сохраняя вид невинных страдалиц, ухитряются полностью утолять свой голод, всегда и везде.

   Она взяла кружку пива, огляделась – все столики были заняты – и увидела нас.

   – Разрешите? – спросила она.

   – Да, конечно, – ответил Рома.

   Я обратил внимание на голос, низкий и грубоватый, нисколько не сочетающийся с её внешностью. Мелькнула мысль, много курит. И то, как она спросила – не «можно», как обычно говорят женщины, а «разрешите».

   Когда она подсела, в баре снова застучали бокалы, задвигались с грохотом стулья, возобновилась прежняя жизнь.

   Изменения, перемены…

   Её звали Аня. Она сразу представилась и по-мужски протянула руку. Вначале Роме. Потом мне. Я попытался задержать её ладонь в своей руке чуть дольше. И она это позволила.

   – Рома, – сказал я.

   – Мой бывший муж – тоже Рома. Я помню только его имя. Остальное – забыла. Стёрла из памяти. Но чувства похожи на привычку – пока болею.

   – Как вы оказались здесь, Аня? – я назвал её на «вы», по-другому не смог. И я знал, чтобы она не ответила, я ей не поверю: женщины часто поступают неосознанно.

   – Работаю рядом. Главным бухгалтером, кстати. И очень люблю пиво. Хорошее пиво. А здесь – оно лучшее. И, мальчики, просьба – обращайтесь на «ты».

   – Это правильно, – сказал Рома. – За это надо выпить.

   Так мы познакомились. Я обратил внимание на Рому, он смотрел на нашу новую знакомую с оттенком подозрительности. Видимо, не верил, что такая красавица может оказаться здесь, а после – рядом с ним. У него дрожали руки, и, когда она села за наш столик, он пытался с ними справиться, унять дрожь.

   Я рассказал анекдот про Вовочку. Анекдот был политический. Затем ещё один и ещё… Аня смеялась от души. То, как она это делала, – было видно, ей действительно смешно. Морщинки вокруг глаз и в уголках губ углублялись, а глаза светились огоньком.

   Аня допила пиво, заказала второй бокал. Я, было, хотел угостить, но она отказалась.

   – Не надо. Сама попрошу, не волнуйся.

   Она мне нравилась. Не только за смазливую внешность. Что-то в ней присутствовало грубое и мягкое одновременно.

   – Почему выбрала наш столик? – поинтересовался я. – Подсядь за любой – тебе не отказали.

   – Рома… и Рома – вы не из этого места, – она обвела рукой зал, наблюдая за кистью своей руки. Видимо, Аня уже была слегка пьяна, когда вошла. – Каждый из вас тут – и не тут. Это сразу заметно. И я не отсюда. Но здесь подают хорошее пиво. Там, где подают хорошую еду, нет хорошего пива. А я повторяю, мальчики, – Аня сделала паузу, – люблю хорошее пиво. И мало ем. Кому бы я составила компанию? Правильно – только вам. Я редко ошибаюсь.

   Она нас называла мальчиками, хотя нам было за тридцать пять. Видимо, она всех мужчин называла мальчиками. Это слово выбивало из неё огонь. И чтобы затушить пламя – Аня вливала в себя пиво. Когда она это делала, сжималась как бы, сутулилась. Сделав глоток, остывала и выпрямлялась.

   Затем в баре появился инвалид с ребёнком. У него не было правой руки выше локтя. Он направился к нашему столику уверенным шагом. Ребёнок громко поздоровался. Так его, наверно, учили в садике. А инвалид этого делать не стал. Я решил, потому что он без правой руки.

   – Мой отец заботливый дед, – обрадовалась Аня. – А это Вадик, сынок. Мы живём вместе.

   – Пойдём, – отец Ани был немногословен. На нас он не обратил никакого внимания.

   И они ушли. Напротив входа в бар стояла «семёрка», как сейчас помню, красная такая!.. Аня села за руль. Она не боялась водить автомобиль в нетрезвом виде – как и все женщины, была слишком самоуверенна. Это нормально, конечно, если отвечаешь только за себя. Но с ней был ребёнок и отец.

   Короткие посиделки Ани с нами продолжались трижды. Она приходила одна. Сразу подсаживалась. Заказывала пиво. Курила после каждой кружки. Затем появлялся отец-инвалид с внуком, она прощалась и уходила.

   Своим уходом она волновала меня. Потому что я смотрел, как она уходит – довольно быстрой походкой – и видел её зад, упругий мячик. С самим собой я всегда договорюсь, думал. Выпью пива – и нет проблем. А вот с Аней – пиво не помощник.

   Потом она не пришла. Рома завёл разговор о ней. Ему, естественно, тоже нравилась Аня. Он спросил:

   – Как думаешь, что она здесь делает? Снимается? – вопрос этот тоже меня интересовал, но я его не задавал самому себе, не знал ответа.

   – Вряд ли. Ей это не нужно.

   – Всем нужно. Я знаю.

   – Не в этом же месте. Искать приключений.

   – А где? Может, она хочет грязного, грубого секса. Надо ей намекнуть, если увидим снова. Ты посмотри, как она пьёт пиво, она – алкоголичка!

   – Пьём мы все, ты сам прекрасно знаешь. У каждого своя мера. Об остальном молчу – я не могу отвечать не за себя.

   – Не, у неё, правда, на лице написано – хочу… пива и секса, – Рома засмеялся. С ним я был давно знаком. Потом долго не виделись. И вот встретились тут. Он развёлся. Я развёлся. На этом и пересеклись.

   Я спросил:

   – Чего развёлся?

   – Изменила. Красивые женщины легко изменяют, – сказал он и успокоился.

   – Я так не думаю.

   – А зря. Я уже год пью, а она целый год трахается со своим новым возлюбленным. И, насколько мне известно, готова сбежать к другому любовнику. Я вообще не понимаю женщин – у меня было всё: дом, машина, бизнес. Она училась семь лет. Я её содержал. А после – раз, и нет ничего! Ненавижу!

   В прошлом Рома имел шесть магазинов «Рыбак». Торговал удочками, крючками и прочей хренью.

   – Как бизнес? Ты здесь в баре сутками пропадаешь.

   – А нет его! Продал.

   – На что живёшь? – удивился я.

   – На вот это и живу. Лет на десять ещё хватит денег, чтобы не работать.

   – А потом?

   – Сдохну…

   – И это всё из-за неё?

   – Да.

   – Любовь спасает, а в твоём случае – она смертельна.

   – Я в такой депрессии, если бы ты знал…

   – Рома, вижу по лицу.

   – И я это вижу в зеркале, но остановиться не могу. Мне ничего не интересно. Я не хочу читать, я не хочу куда-нибудь ехать, я не хочу есть, я не хочу смотреть футбол. Я не хочу… Хочу вечно пива. И чтобы не так скучно было – смотрю телевизор. Всё подряд смотрю.

   В тот вечер я подумал, а я чем отличаюсь? Ничем! Разница только в том, что работаю. Иначе – не проживу.

   – Жить не страшно? – спросил я.

   – А ты у себя о том же спроси, – парировал он.

   Я отхлебнул остаток пива из кружки, подумал и сказал:

   – Трудно отвечать за двоих. Думаю, больше всего я боюсь самого себя, а не жизни – я сам для себя не изучен.

   Рома смолк. Он тяжело вернулся из прошлого в настоящее. Это было видно по его глазам: когда он рассказывал – взгляд его протрезвел. А теперь становился мутным.

   Бармен спросил:

   – Это всё?

   – Да.

   – А что произошло с той Аней?

   – Я на ней женился.

   – И?..

   – Она была самоуверенна, я же сказал.

   – Не понял, извини…

   Рома поднял на бармена глаза, всё это время он смотрел куда-то в пол. Они слезились.

   – Нет её, разбилась на машине. Не вошла в историю раньше, чем могла не войти.

   – Грустная история…

   – Это не история, друг, это жизнь. Она не любила меня, поэтому продолжала пить своё любимое пиво, «Брандмейстер»… Я пойду, налей-ка ещё…

   Возле выхода Рома остановился. Несколько человек вошли в бар.

   – Поэтому я живу возле кладбища, моё окно выходит прямо на её могилу… А я её любил, – сказал Рома бармену, но тот его не услыхал, он был занят, принимал заказ у новых посетителей.

Огни притона

1

   – Эдик!

   Тишина.

   Она оставила кастрюли на кухонном столе, вошла в комнату, повторила:

   – Эдик, не слышишь, что ли? Мне тебя, Эдик, нужно вот на что: что мы ужинать с тобой будем? – Жанна, тридцатипятилетняя женщина, сохранившая фигуру двадцатилетней девушки, потому что бог не дал детей (а может быть, не в боге дело было), но уже уставшая от жизни – лицо и шея выдавали возраст, – обратилась к мужу. – Давай, иди за хлебом, не ленись, я картошки пожарю. – И достала из валявшейся на журнальном столике дамской сумочки кошелёк, выудила последнюю крупную купюру, мелочи не хватало на хлеб. – Сдачи, чтоб вернул, – уточнила она. – А то не дотянем – когда аванс дадут?

   – Дней через десять, – Эдик потянулся в кресле, выключил телевизор, показывали новости, сладко зевнул (так зевают все, даже те, кто ложится спать, зная, что завтра утром его расстреляют) и добавил: – Кому на Руси жить хорошо – те уже в Лондоне, остальные пока в Кремле, – этими словами он хотел показать невидимому слушателю, не супруге – к подобным вещам она относилась безразлично, что есть другой мир, невидимый, но более важный, он – добро неоспоримое, и в нём существуют, не живут, его жена, друзья и знакомые.

   Пространственные речи своего мужа Жанна часто не понимала – зачем усложнять себе жизнь, если и так не всё просто. Суббота всегда была для неё самым утомительным днём. Эдик обычно бездельничал, уткнувшись в экран телевизора, а ей приходилось стирать, делать уборку, готовить. Среди всех этих дел она стремилась найти часок-другой, чтобы передохнуть, потому что вечером мужу захочется её оседлать. Именно оседлать! Действительно, уставшая и не отдохнувшая, Жанна часто чувствовала себя в постели ездовой лошадью – какое там удовольствие от секса, или любви. И то, и другое понятие уже через год после замужества слились для неё воедино. В супружеской постели, а это алтарь супружества, кто-то один должен приносить себя в жертву, но жертвой всегда становилась Жанна. Так ей казалось.

   – Ворона ты разнокрылая – вот кто ты, Эдя. Попроси у начальника, чтобы раньше выдал, не дотянем, сам знаешь.

   – Да как же я попрошу – всё равно откажут! Унижаться, что ли?!! Хрен! – сказал Эдик и показал дулю жене, вообразив её, видимо, своим непосредственным начальником.

   – Ты мне дули не крути, я не резиновая, чтобы тянуться, вытягивать семейный бюджет – мне обещают зарплату ещё позже, страшно представить. И, пожалуйста, без фокусов, без пива твоего. Всю сдачу вернёшь в кошелёк. Понял?

   – Ой, не веришь ты мужу, не доверяешь, сколько уже – четырнадцать лет! Вот сама и иди.

   – А ты картошки пожаришь, да? За всё это время никакой помощи от тебя. Как и зарплаты. Дура, что живу с тобой! На меня до сих пор мужики заглядываются, – Жанна подошла к зеркалу, приподняла халат, чтобы самой оценить красоту своих ног. – Не ценишь ты жену свою, надоела я тебе, опостылела, наверное.

   Эдик глубоко вздохнул, поднялся со своего насиженного места, подошёл к супруге, обнял за талию, небрежно поцеловал в щёку (у Жанны создавалось такое впечатление, когда он так её обнимал, что Эдик хочет сообщить ей своими грубыми средствами немого животного что-то серьёзное), сказал:

   – Сила часто в том и заключается, дорогая, что надо поддаться. Иду я, иду. Не ругайся, ага? – слово «дорогая» Эдик нарочито выделил. Дал понять, мол, с годами ничего не меняется, ценности остаются прежними. Ему не легче.

   Он вышел из дому. Пляжные тапочки, засаленные шорты, порванная футболка – домашний вариант: магазин находился в двух шагах. Сел на лавочку возле подъезда, закурил. На улице царил непереносимый зной, хотя было почти восемь вечера; солнце шло на закат, жаром дышал асфальт, как больной с высокой температурой – субботний вечер плавно перетекал в воскресную ночь. Эдик старался вид иметь весёлый и довольный, но показывать его было некому. Кажется, я ей не нравлюсь, подумал он, а, впрочем, господь её ведает! И загрустил.

2

   Ребёнок, появившись на свет, сразу начинает сосать материнскую грудь. Как только она его отнимает от груди, ему предоставляется соска. Но если у ребёнка отнять соску – он начинает сосать палец. Вредная привычка, от которой малыша сложно отучить. Родители Сашки – отец и мать давно уже покоились на кладбище – в своё время мазали палец сыну горчицей, но ему, видимо, горький вкус нравился, и он так и не избавился от вредной привычки. Убедившись не в эффективности этого способа, отец однажды намазал ему указательный палец водкой – подействовало. Сашке исполнилось тогда уже пять лет.

   Зато в семь он попробовал пиво, в восемь мог выпить стакан яблочного вина, а в девять лет пробовал водку. Выпивал чекушку.

   К двенадцати годам Сашка стал алкоголиком. Во дворе дома соседи знали, что он пьёт, говорили родителям. Но отец и мать сами не выходили из похмелья. Отец бил Сашку, если ему сообщали об алкоголизме сына. Мать тоже била Сашку. А Сашка гонял во дворе ровесников, стрелял деньги на бухло, и все думали, что он долго не протянет.

   Так оно и вышло. Забрали однажды Сашку менты. Ограбил он с дружками парикмахерскую, потащили оттуда шампуни дорогие, фены. А попался на сбыте он один, не повезло. И вот, стало быть: либо тюрьма, либо армия. Участковый дал выбор, сжалился, видимо, над ним, понимал, что тюрьма Сашку не исправит – наоборот, искалечит; он жил вместе с Сашкой в одном доме. И Сашка выбрал армию.

   Попал в Абхазию, воевал. А когда вернулся – стал другим человеком. Поступил в университет, на юридический факультет. После работал на заводе юристом. Удачно женился.

   И мог бы подняться по служебной лестнице выше, получить квартиру от завода (была ещё такая возможность), но… изменила жена.

   Месяц Сашка пил горькую. Когда напивался в хлам, превращался в ребёнка и сосал указательный палец. С работы его уволили. А тут ещё отец с матерью один за другим ушли на кладбище. И Сашка стал тем, кем стал. Проживал в квартире родителей. Варил самогон на продажу. Пил сам. Тем и жил.

   Было почти восемь вечера. За весь день ни одного клиента за самогоном. Сашка винил во всём жару. В такие дни пьют пиво даже самые отъявленные алкаши, думал он.

   А в доме – шаром покати, холодильник пустой. Но зато на окне настаивается трёхлитровая банка самогона на перегородках грецкого ореха и на апельсиновой кожуре. Такой самогон Сашка не гнал на продажу, изготавливал для себя. И хоть был он алкоголик конченный – предпочитал себе делать не простое пойло, а золотое (приготавливаемая им жидкость имела действительно золотистый цвет), очищенное, не воняющее сивухой.

   Он достал лейку, нашёл грязную стеклянную бутылку, помыл её под краном, осторожно налил самогон из банки, закупорил пластиковой пробкой, завернул в газету и вышел из квартиры.

   Когда спускался, ему вспомнился почему-то сон, приснившийся то ли этой ночью, то ли прошлой. Как будто точно также идёт он по лестнице вниз, запах жареной картошки витает по подъезду, и вдруг его кто-то толкает в спину, мол, быстрей иди. Обернувшись, он видит Еву, она почти голая. «Ты чего в таком виде?» – спрашивает Сашка. А она ему: «Чтобы всем показать, что такое красота женского тела». И выталкивает его за плечи с подъезда. А там, на улице, уже сидят Эдик, жена его, баба Галя, тётка Танька, Серёга и друг его, Витька, и кто-то ещё, кого он не знает. Все смотрят на них, удивляются, почему Ева голая, да и он не совсем одет. «Ах, мой милый Саша!», восклицает Ева. Сашка чувствует, что эта девушка – Эверест, её покорять надо, а он альпинист, но его руки слабеют, и бутылка падает на асфальт, разбивается. Запах самогона распространяется по всему двору, он оборачивается, чтобы сказать, что ты наделала, Ева, но её уже нет…

   И тут он проснулся.

   Возле подъезда сидел сосед, курил. Они выросли вместе в одном дворе.

   Эдик поздоровался с Сашкой – тот был по пояс голый, в порванных джинсах, которые, не смотря на излишнюю худобу его, шли ему, жопа не свисала, как бывает у некоторых. В руках – газетный свёрток.

   – Выгнал самогону, очистил. Давай выпьем. Только закусь не взял. Нет дома ничего.

   Эдик почесал подбородок, задумался. А после сказал:

   – Сиди, я в магазин.

   Сашка стрельнул у Эдика сигарету, достал коробок – в нём была последняя спичка. Она зажглась. Обычно с последней спичкой ему не везло. Он закурил, выпустил кольцо, а затем тонкой струйкой дыма попал в него.

   Получить два кольца и попасть в них ему пока не удавалось. И он сделал попытку. Получилось. Вышло красиво. Но никто этого не увидел. Каждый человек способен на многое. Но, к сожалению, не каждый знает, на что он способен. Сашка же был способен на всё плюнуть и попасть в самого себя. Пока что он ни разу не промахнулся, все собственные плевки летели в него.

3

   С детства Ева любила садиться к отцу на колени. А в семнадцать лет делала это охотней. Со стороны, если кто-нибудь увидел, такая сцена поразила бы любого, знай он, что мужчина в полном расцвете сил – её отец.

   Она любила отца. И говорила ему:

   – Папа, я тебя люблю!

   Он позволял ей это делать. Но не долго. Такая близость с дочерью смущала его. Была бы мать Евы жива – она тоже расценила поведение дочери, мягко выражаясь, неправильным поступком. Поэтому отец разрешал дочери сесть на колени, но через минуту отталкивал её, говорил, что она тяжела для него. Сказать, мол, так нельзя, он почему-то не мог. Он никогда не говорил дочери, что этого и вот этого делать нельзя.

   Ева целовала отца обычно в щёку. И уходила гулять.

   Её действия на тот момент, как не покажется странным, не были осознанными, всё происходило на подсознательном уровне – это в отношении отца. Что касается остального – у неё не было пока ни одного мужчины по-настоящему, один минет не в счёт. И она хотела переспать с кем угодно, чтобы лишиться этого самого бремени, девичьего гнёта, зовущегося девственностью.

   По мнению Евы, её ровесницы стадию потери невинности прошли давно. Она тоже говорила подругам, что у неё был мужчина, и ни один. Но она знала, что врёт не только кому-то, но и самой себе. Врали ли ей подруги, она точно сказать не могла.

   И вот, когда это случилось, Ева поняла, что стала женщиной, настоящей, не на словах. Фраза партнёра тогда не удивила, она пропустила мимо ушей этих два слова: «Большая девочка», приняв их за комплимент, типа, вот ты и стала взрослой; и ей понравилось, хотя, как утверждали многие подружки, в первый раз нет ничего приятного, без оргазма. Но у неё даже кровь не выступила. Она не знала, почему. И это её пугало (позже Ева поймёт, что отсутствие крови – её занятия в секции художественной гимнастики, многие девочки теряют девственность из-за особых нагрузок на тренировках, а отсутствие боли – особая анатомия). А оргазма не было – да, как случалось, бывало, в моменты мастурбации в ванной комнате перед зеркалом.

   В пору своих любовных переживаний Ева боялась расспрашивать у отца про «женские проблемы». Верно, она могла сесть отцу на колени, но сказать, что в положенный срок не пришли месячные – не решалась.

   Так она забеременела.

   На третьем месяце втайне ото всех сделала аборт. И что-то в ней перевернулось. Она озлобилась. На всех мужчин сразу. В том числе на отца. Потому что у него в тот период появилась женщина, он её любил больше, и Еве казалось, что так грешно поступать родному отцу. Любовь надо разделять поровну. У него есть ещё она, Ева. Но настоящей злостью назвать это было нельзя.

   Потом он переехал в дом к своей новой жене. Дочь оставил одну. Она выросла давно.

   Ева решила жить так, как ей захочется, то есть оставаться одной. Нелюбовь к мужскому полу была у неё наигранна. Ей хотелось любви, но не хотелось, чтобы эта любовь превращалась в единственную на всю жизнь. Ею надо делиться, представлялось Еве. А не так, как делает отец.

   Переспав с одним мужчиной, с другим, Ева вошла «во вкус». За это ей даже давали деньги, хотя вначале она их не брала. Но разобравшись, что помощи от отца ждать не приходится, Ева сначала брала столько, сколько давали. А после стала назначать цену сама.

   Вскоре в доме заговорили, что она проститутка. И Ева изменила тактику: больше никогда не приводила мужчин к себе на квартиру. Спала только с теми, кто приглашал её. С кем попало тоже не трахалась, выбирала. Ставку делала не на тех, кто может сегодня заплатить, а кто всегда при капусте.

   В свои двадцать восемь Ева имела великолепную внешность, неплохой заработок и море приятных ощущений чуть ли не каждый день – ей нравилось, что она делает. Она понимала – теперь уже понимала, – что это неправильно, так настоящие женщины не поступают, как не поступают и молодые девушки, садясь на колени к отцу. Но изменить стиль жизни и изменить саму себя Ева не могла. Она представляла тот тип продажных женщин, которые становятся проститутками не по нужде, а по причине своей физиологии и неправильного воспитания.

   Она возвращалась от очередного клиента. В небольшом городе Ева обходилась без сутенёра. Один клиент делился номером сотового телефона с другим своим знакомым, а тот в свою очередь передавал информацию дальше по цепочке.

   Такси привезло её к дому, она расплатилась с водителем. На лавочке сидел Сашка. Он догадывался, чем зарабатывает себе на жизнь Ева. Но ему было, честно говоря, всё равно.

   Он поздоровался с Евой. В детстве она была прекрасным ребёнком, мелькнуло у него в голове. А теперь красивая блондинка, вся в соку! И уже в спину спросил Еву, пока она не скрылась в подъезде:

   – Может, выпьем, соседка?

   Она остановилась, обернулась. Сашка показал ей бутылку, развернув газету.

   – Хорошая! – большой палец правой руки он поднял вверх. – Во! Сейчас Эдик подойдёт.

   – Я такое не пью, – сказала Ева. Немного подумав, она села рядом с Сашкой, достала тонкую сигарету себе и ему. – У меня в холодильнике есть холодное шампанское, сейчас вынесу. И шоколад.

   Вернулся Эдик. Он купил колбасы, сыра, банку кильки в томатном соусе, пластиковую посуду и минералку.

   – Присоединяйся, – сказал он Еве. И тоже показал на бутылку.

   – Дай докурить, – сказала она.

   – Ева, всё тебе дай, да дай… – в шутливом тоне молвил Эдик.

   – Без того нельзя, чтобы не погалдеть, успокойся!.. Я сейчас приму душ, и присоединюсь к вам. Без меня не пейте. Я быстро.

   Когда она уходила, и Сашка, и Эдик глядели не ей вслед, а на её зад.

   Потом Эдик сказал:

   – Интеллигентный человек не смотрит на женскую жопу, не занимается онанизмом. Мы с тобой, Сашка, обычные люди, подверженные инстинктам.

   – Нормальная реакция здорового мужика на красивую бабу, – ответил Сашка и покосился на бутылку в газете. – Если долго ждать, тёплый самогон придётся пить.

   Эдик улыбнулся первой фразе. А Сашка отреагировал, что он улыбается по поводу тёплого самогона, и сказал:

   – Не смейся. Я серьёзно.

4

   Когда-то Галя работала на заводе крановщицей. Почти весь свой трудовой стаж. А начинала в колхозе телятницей, ей было тогда шестнадцать лет. Потом замужество, переезд в город. Учёба в ПТУ, завод.

   С мужем ей повезло. Он почти не пил, а это, как казалось, главное в семейной жизни, если не считать детей. Жили они с Мишей в общежитии, так звали мужа. Он тоже работал на заводе, мастером. Деньги все отдавал жене, если что-то и оставлял себе – это не имело никакого значения, мужики все так поступают. Галя гордилась своим Мишкой. Иногда даже хвасталась перед подругами, какой он хороший. Подруги, естественно, завидовали.

   Потом родился Вадик. Им дали квартиру со всеми удобствами – счастью не было предела.

   Но, как часто случается, в жизни может возникнуть преграда. И этой преградой стала лучшая подруга, Маша. Не красавица – она была любовницей Мишки, как оказалось. Слухи ходили.

   Вывести мужа на откровенный разговор не составило труда, – да, Мишка признался в своём грехе. И неожиданно заявил, ухожу к ней, всё!

   – Так ведь она не красивая! – вдруг сказала тогда Галя. Она понимала всю безнадёжность ситуации – он меня не любит.

   Ответ мужа её покоробил. Мишка сказал:

   – Женщин не бывает некрасивых, бывают у мужчин разные представления о красоте.

   И он ушёл.

   Только через год они развелись официально. Она с Вадиком осталась в квартире. Попытки найти нового мужа не увенчались успехом. Вокруг многие пили. И, как бывает в таких случаях, мать всю себя отдала на воспитание ребёнка, работая порой в две смены на заводе.

   Труды были не напрасны. Вадик окончил школу с серебряной медалью, поступил в лётное училище, оставив мать одну.

   До пенсии оставалось совсем немного. Ровно год. В этот период спасала работа. Но, выйдя на заслуженный отдых, уже баба Галя (у неё родился внук) заскучала. Было дело, даже к рюмке приложилась. Но вовремя опомнилась.

   Вадик приезжал в отпуск каждый год. С внуком и женой. У него всё складывалось хорошо. Он умел наводить контакты с любыми людьми. Даже с отцом у него не было в отношениях никаких проблем, хотя воспитанием сына он не занимался.

   Когда Вадик уезжал, наступали пасмурные дни. Баба Галя не находила себе места. Плюс ещё маленькая пенсия. Её не хватало. Квартира была двухкомнатная – платежи высокие. Разменивать квартиру она не собиралась – может, внуку пригодится, как ни как – лучше две комнаты, чем одна. И тогда она устроилась в один из маленьких магазинчиков уборщицей. Мыла полы по вечерам.

   А вскоре в дом въехала баба Таня. Они сдружились. Нашли общий интерес – обе любили вязать. Одна из них приходила в гости к другой, сядут на диван и вяжут, поддерживая неторопливый разговор. И обе изготавливали домашнее виноградное вино. Чисто для себя. У каждой имелся свой рецепт.

   В процессе вязания, делая остановку, чтобы отдохнули глаза, подруги выпивали, делали маленькие глотки с миниатюрных фужеров, которые когда-то подарил Вадик.

   Баба Таня была одинокой женщиной. Вдовой. Общения ей не хватало. Сын умер давно. И знакомство с Галей вывело её на новый уровень жизни, она обрела верную подругу на старости лет. Ведь женская дружба часто становится по-настоящему крепкой только в преклонном возрасте, когда в прошлом все эти любовные трения и интрижки, и великие страсти исчезли за давностью лет, делить-то некого уже, всё в прошлом.

   Вечерело. Баба Галя возвращалась домой. Сегодня она устала чуть больше, чем вчера, убирая магазин, – духота.

   Во дворе дома увидела соседей. Ева стояла с бутылкой шампанского, а Сашка-алкаш и Эдик, у неё создалось впечатление, – никак напиться решили.

   Она прошла мимо вначале, потом остановилась и говорит:

   – Если выпивать собрались, не светитесь! Полицаев, мать их, тьма-тьмущая, оштрафуют же, идите вон туда, на лавочку, там кусты сирени, не видно будет.

   – Баба Галя, а ты к нам присоединяйся, – сказала Ева. – Я одна в мужской компании. Правда – шампанское будете?

   – Если мужики не против – я за вином поднимусь. И Таньку позову, хватит сидеть, смотреть сериалы. Выпить и мне хочется, старой!

   – Давай, баба Галя, – сказал Эдик. – Нам-то чего…

   – И вина не жалей, – уточнил Сашка. – У тебя оно хорошее.

   Компания, послушав бабу Галю, перебралась за столик, в кусты сирени.

   Ева разложила закусь. Сашка занервничал. Процесс ожидания его утомил, он уже пожалел, что не накатил рюмашку дома.

   Пиликает сотовый телефон Эдика.

   – Ты хлеба скоро принесёшь? Картошка скоро будет готова, – беспокоится Жанна.

   – Уже несу…

   – Не задерживайся.

   – Хорошо, хорошо… Скоро вернусь домой. С хлебом. Без меня не ешь.

   Каждый лжёт в меру своей надобности. Эдик понимал, что, приди сюда Жанна, он распрощается со всей честной компанией.

   – Ну, ты – артист! – сказала Ева. – Чего жене-то врёшь, никуда ты не пойдёшь, я по глазам вижу. Скажи ей честно, где ты.

   – Ага, я редко вру, поэтому часто ввожу в заблуждение. Ничего я говорить не буду.

   – Смотри, чтобы хуже не было.

   – Чего ты к нему пристала, – влез в разговор Сашка. – Наливай лучше, не знаю, как там вы, а я заждался. Иначе сейчас с горла опрокину.

   – Давай сюда бутылку, только открой вначале, – сказала Ева и разлила самогон по пластиковым стаканчикам. – А я дождусь бабу Галю с бабой Таней… И чего я с вами связалась?

5

   Хоть у Серёги с этой девочкой ничего не было, он питал к ней очень нежные чувства.

   Она выходила замуж.

   Побывать на свадьбе – всё равно что поучаствовать в марафоне под лозунгом «Когда это всё закончится?», где нет финиша.

   Серёга и Витька были приглашены на свадьбу. Друг Валерка женился первым, ибо залетел чувак! Это стало полной неожиданностью в первую очередь для Серёги, а не для родителей невесты, ибо дочь в семье, которой исполнилось восемнадцать лет, всегда может преподнести сюрприз для мамы с папой.

   И понеслось! Рядом с сосватанным другом они были с самого утра. Следили за тем, чтобы он не забыл взять паспорт, букет для невесты – зарядить телефон и удалить из фотоаппарата снимки с мальчишника. Потом выкуп невесты (дружком посчастливилось не быть ни Витьки, ни Сергею), после выкупа помогали заталкивать гостей по машинам свадебного картежа – жених чуть было до ЗАГСа не сел в автомобиль с невестой, а этого делать нельзя. Затем ЗАГС. Утомительная процедура бракосочетания. После напутственного слова регистраторши – бестолковое катание по городу. Ресторан. Выпивка. Горько! Ведущая нудная, на ней, видимо, чья-то сторона сэкономила деньги. Дарение подарков. Ещё все трезвые и мнутся, не знают, что сказать молодым. Музыка отстойная, шансон, да «чёрные глаза», никакой альтернативы. Дружка красивая, но она принадлежит дружку. Молодых девушек мало, а те, кто есть – заняты, с мужьями… Обязанность для дружка и дружки – Витька и Серёга стащили туфлю у невесты – выпить водки из украденной туфли. Выпили. Окосели, а ещё не вечер. Конкурсы, тупые и глупые: «ударник труда» – попади поварёшкой по сковородке поступательным движением таза, «дырки» – женщины на коленях с карандашом в зубах делают отверстия на листах бумаги, лежащих на коленях у мужчин… Драка: Витька и Серёга набивают морду какому-то родственнику со стороны невесты, был не прав, как им казалось, – это уже не конкурс. Затем Серёга знакомится с девушкой, взявшейся невесть откуда на свадьбе, Витька крадёт со стола две бутылки водки и закусь. И они покидают втроём место торжества, утомлённые обыденностью празднества…

   – Идёмте сюда, – говорит Витька, показывая на кусты сирени.

   – Куда вы меня привели, – удивляется девушка.

   – Это наш двор, – поясняет Серёга.

   И вот друзья смотрятся немного растерянными, когда появляются за столиком. Сашка и Эдик держат пластиковые стаканчики в руках, готовые опрокинуть их содержимое себе в рот. Ева нарезает сыр.

   Первым опомнился Сашка, увидев пакет с водкой в руках у Витьки, сказал:

   – Чего стоите, доставайте – что там у вас? – ставьте на стол.

   – Присаживайтесь, – добавил Эдик. – Будьте как дома. Хотя вы и так дома. Как зовут девушку?

   – Инна, – сказал Сергей.

   – Она с тобой? – спросила Ева.

   – Да, со мной, – Сергей держал её за руку.

   – Мы со свадьбы возвращаемся, хотели продолжить банкет здесь, – уточнил Витька.

   – Это правильное решение, – сказал Эдик. – Главное вовремя уйти, чтобы тебе никто не надоел. И не с пустыми руками.

   Зазвучал аккордеон.

   – А вот и мы, не ждали? – баба Галя поставила на стол две пластиковые литровые бутылки вина.

   Баба Таня – никто не знал, что она владеет аккордеоном – стала играть почему-то «День победы». Звуки музыки разлились по местной округе. И вокруг стала собираться пятилетняя детвора, бегавшая во дворе. За ними подходили их мамы и папы.

   И вдруг всё закрутилось, завертелось в бешеном ритме, как будто время ускорило ход.

   Сашка шепнул Эдику на ухо, так и не опрокинув свой стопарик, держа его в руке:

   – Глянь, сколько народу сходится, бухла не хватит!

   А новые лица всё прибывали и прибывали, пока баба Таня наяривала, воодушевлённая зрительской толпой.

   Кто-то запел.

   И каждый теперь нёс на общий стол всё, что мог принести. Кто-то закуску, а кто-то выпивку. И когда, казалось, уже нет места (стол, надо заметить, был не маленький), всё разложено и разлито, чтобы поднять первый тост, появилась Жанна. Она прервала игру аккордеона. Баба Таня потеряла аккорд, смолк голос певца, и воцарилась тишина…

   – Где хлеб, Эдя? – Жанна метала молнии.

   – Нету, – неуверенно ответил Эдик.

   – А деньги где?

   И тут баба Галя замечает, что на столе есть абсолютно всё, но никто не додумался принести хлеба.

   Она вмешивается в разговор двух супругов, один из которых готов разорвать в клочья другого, и говорит:

   – Жанна, хлеба нет даже у нас на столе. Ладно тебе… не хлебом единым…

   …Звучит аккордеон, баба Таня заглушает свою подругу музыкой. Кто-то толкает Жанну за стол, она присаживается, ей наливают вина. А Эдика просят, мол, говори, и он неохотно, но произносит первый тост:

   – Миру – мир, войны не нужно!

   Все его дружно поддерживают, аплодируют, выпивают.

   Сашка наливает себе ещё, не дожидаясь никого, снова шепчет Эдику на ухо:

   – Я думал, застолье рухнет, а тут всё только начинается.

   – Кончится у меня дома, когда останусь наедине с женой, – вздыхает Эдик. – Вечная борьба двух полов укрепляет иммунитет, хоть и расшатывает нервы… Налей-ка мне тоже, пока моя не смотрит… Как бы ни кастрировала она меня ночью, денег-то не осталось совсем.

   – Зачем ты ей нужен будешь, кастрированный?

   – Не знаю, Сашка. Вот ты, к примеру, никому не нужен, ты живёшь один. А я живу в паре, и мне кажется, что я тоже никому не нужен.

   Уже стемнело, и они, не прячась, выпили по третьей.

   Эдик закурил.

   – У нас, Сашка, не дом, а притон какой-то, а мы, каждый из нас, кто здесь живёт, тусклые огни, которые загораются на всю свою мощь только в момент всеобщего празднества. Давай за это выпьем, наливай, – и он обратился ко всем собравшимся: – За типичную ситуацию, за нетипичных женщин, за типичную Россию, за атипичную пневмонию – за всё хорошее и плохое, будем!

   – Будем! – поддержала баба Таня и заиграла туш.

Человеческий фактор

   Меня обдирают, как липку, все, кому не лень! Видимо, я такой не один, нас много, как бы я себе не внушал, что отличаюсь от других.

   Утро. Приходит газовик. Показывает удостоверение. Фотография как будто соответствует оригиналу. Запускаю его в квартиру. Он проверяет тягу, говорит, что тяга хорошая, осматривает газовую печь, говорит, что газовая печь новая. И добавляет:

   – Двести рублей. Согласно договору.

   Я уплачиваю. Он выписывает квитанцию. Уходит.

   Надо что-то делать. Мне это не нравится.

   Беда не приходит одна. На пороге сотрудник водоканала. Разъебай. По человеку сразу видно. Добро пожаловать!

   Он проверяет счётчик воды. Говорит:

   – Надо менять. Раз в четыре года. Время пришло.

   – Угу…

   – Такой ебаторий, – добавляет.

   Он мне даже нравится. И мы с ним накатываем по рюмашке.

   – Менять, так менять – меняйте! – говорю.

   – Три тысячи рублей. Работа плюс новый водомер.

   – Ладно, – соглашаюсь.

   Пока он возится с трубой, я блюю на кухне – водка не пошла. А сантехнику, которого зовут Санёк, очень даже пошла. Халява же!

   Потом он выписывает квитанцию, а я ею вытираю губы, чтобы не пачкать белоснежное полотенце.

   – Ваше право, – говорит Санёк. И просит ещё: – Может, повторим?

   Ему наливаю. Сам не пью.

   Провожаю сантехника за порог, думаю, надо что-то делать.

   Снова звонок в дверь. Электрик…

   – Вы откуда? – спрашиваю. Вежливость проявляю.

   – Электросети.

   Запускаю контролёра в дом. Я уверен, что у меня всё в порядке. Он осматривает электросчётчик. Я рассматриваю гостя: это парень, заправский, дородный, крупный – ударит, сразу с копыт… Может, у него ума палата? Гы! Но он прерывает мои мысли, спрашивает:

   – Где пломба?

   – В зубе, – отвечаю.

   – Не надо шутить, дядя.

   Я всё понимаю. Шутить не стоит.

   – Так ведь не было пломбы, – говорю. – Это ведь не зуб больной, – язвлю, – чтобы туда пломбу ставить?

   – Заплатите штраф, – он не слышит меня. Выписывает квитанцию. Уходит.

   Не, правда, надо что-то делать!

   Иду в супермаркет. Ветер свистит в ушах. Быстро иду.

   Покупаю хлеб, мясо, молоко, сахар, фрукты, мыло, стиральный порошок, водку. На кассе миловидная девушка, худоёбина эдакая.

   – Две тысячи рублей, – говорит.

   У неё калькулятор в компьютере, у меня – в голове.

   – Не может быть, откуда? Пересчитайте, – говорю.

   Она пересчитывает.

   – Полторы тысячи, – говорит.

   – Есть же разница? – спрашиваю.

   Она улыбается, извиняется. Говорит:

   – Ошиблась. Извините!

   Человеческий фактор, я понимаю. Однако что-то слишком много ошибок совершается, я смотрю. И сегодня именно на мне.

   Надо что-то делать!

   Вечером приходят деньги на карту. Зарплата. Вижу, маловато будет. Да ещё и с задержкой на месяц.

   Звоню старшему:

   – Что так? – задаю вопрос.

   – А мне как – видел?

   – Не знаю, – говорю.

   – Вот и не звони, и не задавай глупых вопросов.

   Догадываюсь, что слишком много требую, но и от меня государство требует. Но в ответ ничего не говорю, думаю: надо что-то делать…

   Что?..

   С этой мыслью засыпаю.

   Утро. Болят почки. Иду к врачу. Допился, алкаш!..

   Терапевт принимает, на меня не смотрит. Быстро пишет в медицинской карте предыдущего пациента. Меня игнорирует. Я отказываюсь от собственных принципов, протягиваю пятьсот рублей. На меня обращают внимания. Терапевт женщина. Короткая улыбка, ласковый взгляд, чувствую себя мужчиной – понимаю, болезнь не смертельная, буду жить.

   А бесплатная медицина – та ещё дешёвка, как уличная девка.

   Надо что-то делать!

   Полдень. Жара. Выписанные лекарства действуют. Мне плохо. Видимо, алкоголь не совместим с таблетками. Иду, шатает. Только сегодня я не медведь-шатун.

   – Ваши документы?

   Менты! Опять…

   – Я не ношу с собой документы. Почему я должен носить с собой паспорт, если живу вот в этом доме, – протягиваю руку, чтобы объяснить, где мой дом.

   – Пройдёмте, – говорят.

   Я достаю сто рублей.

   Хватит? – спрашиваю.

   – Нас двое.

   Достаю ещё сто рублей.

   – Больше нет, – объясняю.

   От меня отстают.

   Надо что-то делать!

   Поздний вечер. Смотрю футбол. Пью водку. Закусываю – таблетки спустил в унитаз. Игра нравится! Впервые за долгие годы наши футболисты научились играть. Может, пришло время, и в России жизнь наладится?

   Влетает муха в комнату, достаёт своим присутствием, раздражает. Букашка! Сука! Жужжит над ухом, садится на лицо, губы, щекочет, лезет за шиворот футболки. Я отмахиваюсь от неё рукой, пытаюсь поймать – не получается. Бля!!! Надо что-то делать!

   Беру старую газету, сворачиваю, левую руку обмазываю повидлом и, когда муха садится на сладкое, ебашу с размаху!

   Мою руки под краном, насухо вытираю полотенцем. Звонок в дверь…

   Иду в кладовую, достаю охотничье ружьё, заряжаю. Но вовремя останавливаюсь…

   Надо что-то делать! С самим собой.

   Ружьё убираю, иду открывать дверь – сосед. Говорит:

   – Телевизор сломался. Может быть, вместе футбол посмотрим?

   – Да, заходи. Наши, кстати, выигрывают!

Пьянь

   – Витёк, с горла пить самогон могу, с горла пить водку – не могу. Не пить совсем?

   Воробьёв смотрел в мою сторону с надеждой. Его руки дрожали, щёки и веки отвисли. Запах дорого одеколона не скрывал вчерашнего перегара – наоборот, усиливал. Он верил, что я скажу ему последнюю его же фразу.

   Я ответил:

   – Как хочешь, Валера. Я умею по-всякому. Будешь?

   Рука потянулась к бутылке. Я отдал ему вожделенную жидкость, он снял пробку, глянул на меня, как в последний раз, и засадил полствола.

   – Знатный ты булдырь!

   Запить тоже было нечем. Валера скривился. Рвотные позывы погнали содержимое желудка наружу. Он хрюкнул как бы и еле успел высунуться из окна автомобиля.

   «Ауди» стояла на окраине города у обочины ещё минут двадцать. Я приводил Воробьёва в чувства. Ему не следовало пить с горла – правда. Но желание похмелиться всегда выше желания перетерпеть, заставить себя сдержаться, чтобы потом не думать о дрожащем теле, похожим на ливер, вынутый из убитого животного, – и это правда более горькая, известная мне самому так же хорошо, как и сам бодун.

   – Витёк, допивай без меня, – сказал Валера.

   – Я бы тебе и не дал больше! Добро переводишь. Смотри и учись! – Я допил бутылку с двух заходов и выкинул в окно. – Главное, не торопиться.

   Валера хмыкнул недовольно. Лицо его было болотного цвета. Интересно, как выгляжу я со стороны?

   – Поехали?

   Воробьёв сорвался с места, как сумасшедший гонщик Шумахер. В таком состоянии он был плохой водитель, я переживал. Надо было всё-таки оставить ему водки.


   Я обязан был показаться на работе. Мой статус не позволял мне прогуливать, как и Воробьёву. Я работал завмагом на одного «крупного» предпринимателя. А Валера – мент поганый – начальник милиции, подполковник. Ему и флаг в руки с надписью «даёшь стране обрезанных костей!».

   Щербакова не было. Как хозяин, он мог появиться в любое время. Я оказался первым на рабочем месте, хотя и опоздал на целый час.

   Спрятавшись в кабинет, я включил компьютер, выпустил пар. В сейфе стояла бутылка коньяка, но о ней стоило забыть: неприлично пить одному.

   Щербаков позвонил на сотовый, сказал, что не будет сегодня. Всех, кто станет спрашивать его, отсылать на завтра.


   Коньяк вынырнул из сейфа. Мариночка, секретарь Щербакова и по совместительству его любовница, разлила коньяк по рюмкам. Двадцатилетняя сучка позволяла делать с собой всё. Я это знал от Щербакова, он рассказывал, доверялся. Но позволяла делать только ему, остальных она просто не замечала. Или делала вид. Гордая.

   Мою персону она лицезрела и относилась ко мне, как к необходимости: работа есть работа. Но выпить любила. Коньяка или шампанского. Поэтому я её и пригласил в кабинет к себе.

   Мы ни раз уже выпивали, и до Щербакова ничего пока не доходило. Но даже если Мариночка и проговорилась бы, то всё равно ничего бы не произошло: слишком многих людей из милиции, налоговой инспекции и прочих инстанций я знал. И умел договориться. Именно поэтому Щербаков и держал меня в начальниках. По сути своей, я должен был следить за порядком и дисциплиной в торговом зале. Старший менеджер отвечал за приём товара и ревизии. Я же отвечал за самого себя. Не работа – подарок судьбы, халява. И ещё: зарплата. Приличная.


   Мариночка тонкими пальчиками взяла рюмку. Я представил её ручку, сжимающую мой возбуждённый член. Прелестная картина! В ширинке появилась жизнь. Жив я ещё, жив, пьянь сраная!

   – В этом месяце плохая торговля, – сказала Марина.

   – Не надо о работе, – попросил я её.

   – Виктор Тимофеевич, вам всё равно, а я получаю от прибыли.

   Я усмехнулся. Кто, как ни я, знал о премиях Марины.

   – Не надо, – повторил я свою просьбу.

   – Так за что выпьем?

   – За тебя, за твоё здоровье, красавица!

   – Вы мне льстите, Виктор Тимофеевич.

   – Констатирую факт! И будь более доступной.

   – На что вы намекаете? Для вас, что ли?

   – Можно и так.

   Она улыбнулась.

   – Замуж хочется, наверное?

   – За первого встречного не пойду.

   Отвечает, как ребёнок. Красивой жизни хочется.

   – Это правильно. – Я опрокинул свой коньяк в горло, Мариночка сделала маленький глоток.

   – На примете есть кто?

   – Почему это вы так интересуетесь, Виктор Тимофеевич?

   – Интересно, просто.

   – Пока никого.

   – Значит, свободна?

   – Как ветер в поле.

   Я решил рискнуть.

   – После работы поехали ко мне, а?

   – Заманчивое предложение. А потом секс?

   – Как пожелаешь.

   – Старый конь борозды не портит, – усмехнулась Мариночка.

   – Вот и сделаешь выводы.

   – А сколько вам лет, Виктор Тимофеевич?

   – Сорок два.

   – Хорошо сохранились. Жена знает о ваших похождениях?

   – Жена знает, что я алкоголик, поэтому со мной не живёт.

   Я налил нам по второй.

   – Шутите, Виктор Тимофеевич.

   – Я не шучу – и хватит называть меня на «вы». Проще, Мариночка, проще будь.

   – А мне так нравится. И я не хочу быть простой. Это не интересно. В первую очередь для вас, мужчин.

   – О! Ты знаешь толк, стало быть, во всём.

   – Знать всё невозможно. И вы об этом тоже знаете.

   – Я слишком много знаю, Мариночка.

   – Поэтому и пьёте много?

   – Может быть. Так ты едешь вечером со мной?

   – Еду, Виктор Тимофеевич. Вы такой лапочка! Уговорили.

   – И не пытался.

   Коньяк мы так и не допили. Помешала пожарная проверка. Не хватало пять огнетушителей по инструкции. Пришлось отдать товар по себестоимости в кредит.

   Ненавижу я работу пожарников! Интимный разговор нарушили, суки!


   Мариночка отработала по полной программе. Шлюха из неё вышла бы высококлассная!

   Я ей сказал:

   – В Голландию тебе надо. Там всегда была бы при деле. И деньгах. Улицу Красных Фонарей знаешь?

   Ничего не поняв, пьяная, Мариночка сказала:

   – Старый конь! Борозду испортил! Мне плохо…

   Наверное, зря я предложил вначале выпить.


   Сотовый надрывался.

   – Виктор Тимофеевич, возьмите трубку. Ваш звонит. Раздражает!

   Я было хотел вырубить телефон, но увидел, что это Воробьёв.

   – Да, Валера!

   – Витёк, я к тебе еду на такси.

   По голосу видно было, что Воробьёв – в хлам!

   – Что случилось?

   – Потом.


   Валера не вошёл в квартиру – ввалился. На нём были шорты, футболка и тапочки: домашний вариант. В пакете пять литров пива. Пиво было кстати, сам Воробьёв – нет.

   – О! – сумел сказать он и выбил чечётку. – Мясо!

   – Это кто? – спросила Мариночка сонным голоском.

   – Начальник полиции нравов.

   – Я больше никому не дам. Не хорошо мне… Нахал вы, Виктор Тимофеевич.

   Воробьёв прилёг рядом с ней на диван.

   – А я с женой поругался. И вовремя это сделал.

   – Я догадался, Валера.

   – Она спит? Как её зовут?

   – Мариночка пьяна. Ты для неё что шёл, что ехал. В данный момент. Раньше ругаться с женой надо было. Тогда был бы и секс. Может быть.

   Валера откинул одеяло, мутным взглядом окинул голое тело девушки, сказал:

   – Красивая! Моя жена была когда-то такой же. Двадцать лет назад.

   – Забудь!

   – Забыл, Витёк. Только сейчас вспомнил.


   Мариночка как будто не пила. Сразу видно – молодость! Она бегом отыскивала свою шмотку, одевалась.

   – Я с кем-то спала ещё? Не помню, – она смотрела на храпящего Воробьёва.

   – Успокойся!

   – Виктор Тимофеевич, мы опаздываем на работу.

   – Я вызову такси. И скажешь Щербакову, что я тебе звонил и предупредил, что задержусь на пару часиков.


   Пива не было: выпили ночью всё. Воробьёв позвонил сыну. Сказал, чтобы тот пригнал его машину.

   – Валера, – сказал я, – ты в плохой форме.

   Он оглядел себя, перезвонил снова сыну, сказал:

   – Олежек, не забудь в прихожей мою милицейскую форму.


   – Витёк, с горла пить самогон могу, с горла пить водку – не могу. Не пить совсем?

   Воробьёв смотрел в мою сторону с надеждой. Его руки дрожали, щёки и веки отвисли. Запах дорого одеколона (уже моего) не скрывал вчерашнего перегара – наоборот, усиливал. Он верил, что я скажу ему последнюю его же фразу.

   Я ответил:

   – Как хочешь, Валера. Я умею по-всякому. Будешь?

   Рука потянулась к бутылке. Я отдал ему вожделенную жидкость, он снял пробку, глянул на меня, как в последний раз, и засадил полствола.

   – Знатный ты булдырь!

Краткая биография, которую никто не стал бы писать

   Он хотел в детстве стать космонавтом. Назло всем, кто в него не верил. Он про это иногда рассказывал.

   В один прекрасный день он понял, что космонавтом ему не стать. И он стал простым прорабом.

   Он женился на красивой девушке, обзавёлся двумя детьми. И часто смотрел на звёзды: выйдет на крылечко, закурит «нашу марку»… кашляет и смотрит вверх.

   Красивая девушка, превратившаяся в обычную жену, говорила ему, бросай курить, это вредно для здоровья. А он курил и отвечал, сама жизнь здоровью вредит, как и семейная жизнь, бляха-муха.

   У него было любимое выражение «бляха-муха». Он вставлял это слово-паразит везде, куда можно было вставить по смыслу. Так как он не видел смысла в жизни, то и не вкладывал никакого значения в это слово.

   На работе у него была кличка Бляха-Муха.

   Он жалел, что не полетел к звёздам.

   Ещё он думал о смерти. Он думал, ему повезло десять лет назад, что он не умер – на работе сорвался с крыши третьего этажа. Он думал, ему повезло пять лет назад, что он не умер – разбился на машине. Он думал, ему повезло в прошлом году, что он не умер – подавился косточкой от рыбы. Он много думал.

   Он часто ходил на похороны. То один рабочий умрёт, то другой рабочий умрёт, то кто-то из родственников умрёт…

   Одни не любят ходить на похороны, отказываются идти, мрачная процессия угнетает, а он любил. Он знал, что помянет покойника, который был при жизни тем, кем был, а умер – становился никем.

   Он боялся, что станет когда-то никем. Особенно боялся, когда выпивал. Схватится за голову руками и качается из стороны в сторону. Жена думала, он о покойнике переживает, а на самом деле – он переживал о себе.

   Он про это никогда не рассказывал.

   Ночами он плохо спал. Он просыпался от того, что ему снилась катастрофа ракетоносителя. Он засыпал и просыпался снова от удушья в открытом космосе: происходила разгерметизация скафандра. Под утро ему снились голые красотки в гробах. Они были живые.

   Он немногого ждал от своих похорон. Поэтому говорил, соседей побольше приглашайте, родственников, но много шума не надо.

   Раньше он читал некрологи в газетах. И просил жену оставить некролог в газете. Жена говорила, сейчас никто не читает газет, кому ты нужен? На что он пожимал плечами, у него пропадало настроение. И он выпивал.

   По вечерам он смотрел телевизор. Он смотрел всё, что показывают. И ему было интересно. Так проходили его вечера.

   И вот он умер. Он слишком много пил последнюю неделю. Он стал очередным никем. Некролог в газете не написали, соседи на похороны не пришли, родственники – тоже: их совсем не осталось. Лишь двое детей и жена.

   Перед смертью он увидел звёзды в небе, он летел к ним.

   В гроб под подушку вдова подложила подшивку старых журналов, чтобы голова покойного не опрокидывалась назад (подушку слабо набили опилками). Она сделала всё аккуратно и незаметно.

   На обложке одного журнала была надпись «скучная история, бумажный театр, Милорад Павич».

Мужество

   Жизнь человеческая вообще так сложна, что жизнь отдельного человека ни черта не стоит.


   Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка».

ТРИ ЧАСА НАЗАД

   На столе рядом с принтером стояла полупустая бутылка водки, стакан. Рядом с компьютерной мышью лежал Орден Мужества.

   – Я устала жить с тобой, мне было неуютно, – написала Яна. – Я не там, где ты думаешь. В Москве. У меня всё хорошо.

   Её сообщение через mail.ru агент подобно контрольному выстрелу в голову лишило Василия последних оставшихся чувств к этой когда-то любимой женщине. Она осталась в прошлом, которое теперь хотелось забыть. Навсегда. Как и многое другое. Но платье её одно тут, забыла. А туловище потерялось. Как и голова.

   Он выключил компьютер, закурил.

   На том всё и закончилось. Могло бы сложиться иначе, но теперь уже поздно.

   Бог да город, чёрт да деревня. Посредине пустая дорога.

   Всё начинается с пустоты. Пустота всегда должна быть чем-то заполнена.

   В душной разноцветной комнате повисла тишина. И пустота заполнилась тишиной. Несколько минут Василий сидел в кресле, не шевелился. Пока тлевшая сигарета не обожгла ему пальцы. Секундная боль – и вот ветер бьётся в стекло, автомобильные сигналы слышатся внизу.

   Василий хлопнул по столу ладонью, пустой гранёный стакан свалился на пол, разбился. Смирение не должно родиться. Мощная рука подобрала Орден Мужества.

   Василий вышел на балкон и, недолго думая, швырнул награду вниз.

   Вдали митинговали.

   Он посмотрел вниз. Девятый этаж. Вдруг страшно ему стало. Никогда страшно так не было. И он сделал шаг назад.

ВЧЕРА

   Сергей часто заходил к Василию, чтобы вместе выпить пару-тройку бутылок пива. Или пузырь водки. Как масть пойдёт. Яна всегда говорила о Сергее, пьяница, пьяница – этим Василию все уши прожужжала. На что слышала в ответ, я – давно пьяница, а он ко мне тянется, друг за друга мы не в ответе. Не на войне.

   В этот раз он был не один. Вику он знал, разведенная женщина, мать двоих детей, без ума от Сергея. Они встречались, но Сергей не давал Вике повода на что-то большее, просто секс. Вторую девушку звали Оля. Василий видел её впервые. Она выглядела очень хорошо, натуральная блондинка, фигурка, но лёгкие морщины вокруг глаз выдавали возраст ближе к сорока.

   В шашлычной зазвучала песня «Чёрные глаза». Несколько столиков заняты.

   – Я люблю ананасовый сок, а моя подруга – персиковый. Но когда мы встречаемся – мы пьём водку, – сказала Оля.

   Намёк был понят. Заказали водки.

   Василий пожирал Олю глазами. Она сидела напротив.

   – Знакомься ближе, – сказал Сергей, обращаясь к Оле. И добавил, глядя на Василия: – Никак свою бывшую Яну забыть не может.

   Сергей никогда не понимал, что в доме повешенного не говорят о верёвке. Хотя с другой стороны Василий давно привык к прямоте Сергея, и его словам мало придавал значения.

   – Сейчас забудет, плесни-ка, – сказала она Василию. – Есть повод. – Щёлкнула пальцами правой руки: – Официант!

   Подошла девушка.

   – Принесите, пожалуйста, банан.

   Пока выполнялся заказ, Оля сказала:

   – Я родом с острова Шикотан. Там бананы не растут, конечно, но девушки с этого острова умеют то, чего не может, к примеру, Вика.

   – Чёрт побери, ты абсолютно права, подруга! – воскликнула Вика и засмеялась во весь голос.

   – Яна, наверно, тоже отдыхала, но не на острове, где я родилась, – Оля вела себя, как залихватский мужик. Васе это нравилось.

   Официант принесла банан, Оля взяла его в правую руку, провела языком по самому кончику, затем зубами осторожно очистила кожуру. Всё это время она смотрела Василию в глаза. Затем медленно стала сосать белую плоть, заглатывая всё глубже, глубже… и глубже. До самой жёлтой кожуры, свисавшей с руки. Василий почувствовал эрекцию. Он вспомнил стишок:

В каждой хорошенькой девушке,
В каждой застенчивой лапушке,
Могут быть где-то упрятаны
Блядские гены прабабушки.

   Вынув банан изо рта, Оля откусила его и дала откусить Василию. Он повиновался, за всем этим действом для него прослеживалось продолжение. В этот момент послышались аплодисменты с соседнего столика. Аплодировали кавказцы. Делали они это вызывающе. Нарочито медленно.

   На сцене серьёзных битв не бывает. Василий встал из-за стола и врезал одному из них в лицо. Вполсилы. Завязалась драка.

   Мир не создан из одних удовольствий, скажем так. То, что Василия привело к гневу – было в нём самом, было, наверняка, и у пострадавшего. То, что он увидел и почувствовал до этого, – это было необходимо ему и заранее предназначалось. Но агрессия лишила его – самого необходимого на тот момент: женской ласки.

   Остаток ночи он провёл в отделении полиции.

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?