История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том I

Луи-Адольф Тьер (1797–1877) – политик, премьер-министр во время Июльской монархии, первый президент Третьей республики, историк, писатель – полвека связывают историю Франции с этим именем. Автор фундаментальных исследований «История Французской революции» и «История Консульства и Империи». Эти исследования являются уникальными источниками, так как написаны «по горячим следам» и основаны на оригинальных архивных материалах, к которым Тьер имел доступ в силу своих высоких государственных должностей.
ISBN:
978-5-8159-1208-3

История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том I

   © Ольга Вайнер, 2013

   © «Захаров», 2013

I Начало

   Несомненно, кровавая катастрофа в Венсене произвела на Францию сильное впечатление, но еще большее впечатление произвела она на Европу. Мы не отклонимся от строгой истины, если скажем, что она стала главной причиной третьей всеобщей войны. Заговор французских принцев и смерть герцога Энгиенского оказались взаимными ударами, которыми революция и контрреволюция побудили друг друга к новому этапу жестокой борьбы, распространившейся вскоре от Альп и Рейна до берегов Немана.

   Мы вкратце обрисовали взаимоотношения Франции с различными дворами после возобновления войны с Великобританией; притязания России на высший арбитраж, холодно принятые Англией и любезно – Первым консулом, но отвергнутые им, когда он увидел пристрастность российского правительства; опасения Австрии касательно того, что война вновь станет всеобщей; замешательство Пруссии, почти соблазненной отношением Наполеона и готовой наконец, оставив долгие колебания, броситься в объятия Франции.

   Таково было положение дел незадолго до плачевного заговора, о котором мы подробно рассказали в предыдущем томе. Ломбард вернулся в Берлин, переполненный услышанным в Брюсселе, и, сообщив свои впечатления молодому Фридриху-Вильгельму, убедил его окончательно вступить в союз с Францией. Такому счастливому результату во многом способствовало и следующее обстоятельство: Россия выказала мало расположения к идеям Пруссии о континентальном нейтралитете, основанном на ее собственном нейтралитете, и пыталась подменить эти идеи проектом третьей стороны. В результате реализации такого проекта, под предлогом сдерживания воюющих держав, возникла бы лишь новая коалиция, направленная против Франции и оплачиваемая Англией. Фридрих-Вильгельм, обиженный приемом, который получили его предложения, и чувствуя, что сила на стороне Первого консула, предложил ему уже не бесплодную дружбу, как делал в 1800 году через неуловимого Гаугвица, но настоящий союз. Поначалу он предлагал – как Франции, так и России – расширение прусского нейтралитета на все германские земли взамен на оставление Ганновера, что, впрочем, означало бы для французов открытие континента для английской торговли и закрытие дороги в Вену. Совещаясь в Брюсселе с Ломбардом, Первый консул об этом и слышать не захотел. После возвращения Ломбарда в Берлин и последних демаршей России король Пруссии предложил нечто совершенно иное. По новой системе Франция и Пруссия гарантировали друг другу сохранение status praesens, включая все приобретения Пруссии в Германии и Польше с 1789 года, а для Франции – Рейн, Альпы, Пьемонт, президентство Итальянской республики, Парму, Пьяченцу и королевство Этрурию. При возникновении угрозы какому-либо из этих интересов та из держав, которая не подвергнется непосредственной атаке, должна была вмешаться, чтобы предупредить войну. Если ее усилия окажутся безрезультатными, обе державы обязывались объединить силы и вести борьбу совместную. Взамен Пруссия требовала оставления берегов Эльбы и Везера, сокращения французской армии в Ганновере до численности, необходимой лишь для сбора доходов, то есть до 6 тысяч; и наконец, если по достижении мира успехи Франции будут достаточно велики, чтобы она могла диктовать условия, Пруссия требовала, чтобы судьба Ганновера решалась с ее согласия. Косвенным образом это означало, что Ганновер будет отдан ей.

   Столь углубиться в политику Первого консула Фридриха-Вильгельма заставила необходимость мира на континенте, мира, который зависел, по его мнению, от прочного союза между Пруссией и Францией. С прозорливостью, достойной уважения, он понимал, что никто на континенте не осмелится нарушить всеобщий мир, если Пруссия и Франция объединятся. В то же время он полагал, что, сдерживая континент, он сдерживает и Первого консула, ибо сохранение настоящего положения обеих держав стало бы средством закрепить это положение и воспретить Первому консулу новые предприятия. Если бы Пруссия продолжала упорствовать в таких воззрениях и если бы ее поощряли настойчивее их придерживаться, судьбы мира стали бы иными.

   Те же доводы, что склонили Пруссию сделать вышеприведенное предложение, должны были склонить и Первого консула принять его. Ведь он хотел, по крайней мере тогда, Франции в границах от Рейна до Альп, абсолютного господства в Италии, преобладающего влияния в Испании, словом, верховенства над Западом. Добиваясь от Пруссии гарантий, он получал всё это почти с непреложной уверенностью. Конечно, континент вновь открывался англичанам вследствие его ухода с берегов Эльбы и Везера; но благоприятные условия для их торговли не приносили им того блага, каким злом для них оборачивалась стабильность на континенте вследствие объединения Пруссии и Франции. А стабильность на континенте позволяла Первому консулу рано или поздно нанести Англии мощный удар.

   Правда, в предложении Пруссии недоставало самого слова «союз»: он, конечно, подразумевался, но само слово, по тщательно продуманной воле молодого короля, отсутствовало.

   В самом деле, король не захотел внести его в договор и даже счел нужным приуменьшить его видимую значимость, назвав «конвенцией». Но что значит форма, если есть суть; если обязательство объединить силы определенно оговорено; если это обязательство, принятое честным и верным слову королем, заслуживает доверия? Здесь будет уместно отметить одну из слабостей ума, присущую не только двору Пруссии, но всем дворам Европы того времени. Новым правительством Франции, с тех пор как его возглавил великий человек, восхищались; его принципы любили столь же, сколь почитали его славу; и в то же время желали держаться от него в стороне. Даже когда насущные интересы принуждали к сближению, предпочитали иметь с ним лишь деловые отношения. Не то чтобы питали к нему аристократическое презрение старых династий к новым или даже дерзали его выказывать – Первый консул еще не сделал себя главой династии и не давал повода к подобного рода сравнениям. Воинская слава, составлявшая его главное достоинство, относилась к того рода заслугам, перед которыми никнет любое пренебрежение. Опасались, однако, формально объявив себя его союзником, выглядеть в глазах Европы изменником общему делу королей. Взятые в отношении Первого консула обязательства король хотел представить как жертву, принесенную наперекор себе во имя насущных нужд своих народов. Его народы и в самом деле нуждались в освобождении Ганновера ради открытия Эльбы и Везера; чтобы добиться от Франции оставления Ганновера, нужно было уступить ей хоть что-нибудь, и ему пришлось гарантировать ей то, что, впрочем, другие страны и так гарантировали либо в договорах, либо в тайных конвенциях. Такой ценой, которая вовсе не означала новой уступки, он освобождал Германию от иностранных солдат и восстанавливал торговлю.

   В наши дни, когда бывшая Германская империя распалась, между Пруссией и Францией остается один, и весьма опасный, предмет соперничества – рейнские провинции. А в 1804 году Пруссия, расположенная в удалении от Рейна, имела сходные с Францией интересы, противоположные австрийским. Ненависть, которую Фридрих Великий питал к Австрии и какую он ей внушал, еще не угасла. Реформа германской конституции, секуляризация церковных земель, раздел голосов между католиками и протестантами, – все эти решенные и нерешенные вопросы исполняли оба двора взаимной враждебности. Уж если с кем было сближаться Франции в Европе, то именно с Пруссией.

   В самом деле, Испания как союзница уже ничего собой не представляла, и ради ее восстановления Франции пришлось позднее столкнуться с огромными трудностями. Италия, раскромсанная на лоскуты (почти все из которых находились во власти Франции), еще не могла предоставить реальной силы; она едва поставляла немногих солдат, которые, чтобы приобрести опыт, нуждались в долгой службе бок о бок с французами. Австрия, более искушенная и коварная, чем все остальные дворы вместе взятые, вынашивала решение, которое скрывала от всех – наброситься на Францию при первой возможности, чтобы вернуть утраченное. И в этом не было ничего удивительного и достойного осуждения. Всякий побежденный старается восстановить свое положение и имеет на это право. Насколько Пруссия представляла в Германии нечто подобное нам, настолько Австрия представляла в ней нечто противоположное, ибо являла собой совершенный образ старого режима. Впрочем, для ее непримиримости с Францией хватало и одной причины – Италии, предмета ее самой живой страсти и равной страсти со стороны Первого консула. С тех пор как мы начали стремиться к господству в Италии, с Австрией следовало надеяться лишь на перемирия, более или менее долгие. Таким образом, из двух вечно разделенных германских дворов выбор в пользу венского был невозможен.

   Что до России, то, притязая на господство на континенте, следовало мириться с ее враждебностью. Последние десять лет достаточно это доказали. Даже не имея интересов в войне, которую Франция вела против Германии, и имея интерес в войне против Англии, при Екатерине Россия занимала враждебную позицию, при Павле I послала Суворова, а при Александре кончила тем, что установила протекторат над континентом. Континентальная зависть делала ее врагом Франции подобно тому, как зависть на море сделала врагом французов Англию.


   Проект союза, не называемого союзом, доставленный послом Луккезини Первому консулу вместе с письмом короля, живо задел его. По праву считая отношения с Францией весьма почетными и, главное, выгодными, Наполеон не видел оснований для того, чтобы к ним относились свысока. Помимо слова «союз», которое Первый консул считал абсолютно необходимым, он оспаривал и некоторые из условий, на которых настаивала Пруссия. В отношении Ганновера он выказал сговорчивость и готовность с легкостью уступить его Пруссии (ибо это значило фундаментально рассорить ее с Англией). Но Наполеон оставался непреклонен относительно открытия рек. Мысль о том, чтобы открыть часть континента англичанам, которые занимают все моря, глубоко его возмущала. Он даже сказал послу Пруссии: «Как, вы хотите заставить меня отказаться от одного из самых действенных средств навредить Великобритании только из-за денег? Вы уже дали три или четыре миллиона экю силезским ткачам; так дайте же им еще столько же! Подсчитайте, сколько вам это будет стоить, шесть или восемь миллионов? Я готов выдать вам их тайно, чтобы вы отказались от условия открытия рек».

   Однако это средство было Пруссии не по вкусу, ибо она хотела иметь возможность сказать европейским дворам, что связала себя обязательствами с Первым консулом лишь ради того, чтобы удалить французов с Эльбы и Везера. И короля испугало требование явного союза. Его преследовала мысль об императоре Александре и германских дворах, непрестанно упрекавших его в вероломстве. Он также опасался предприимчивого характера Первого консула и боялся, слишком тесно связавшись с ним, оказаться вовлеченным в настоящую войну, чего он страшился более всего на свете.

   Такова была ситуация, когда внезапно пришла весть о похищении герцога Энгиенского, да к тому же с германской территории. Она произвела сильнейшее впечатление. Неистовство антифранцузской партии перешло все границы, противоположная партия оказалась в крайне затруднительном положении. Чтобы несколько смягчить впечатление, говорили, что это всего лишь мера предосторожности; что Первый консул хочет располагать заложником, но у него и в мыслях нет поразить молодого государя со столь громким именем, к тому же не имеющего никакого отношения ко всему, что затевается в Париже. Однако не успели принести эти извинения, как стало известно об ужасной казни в Венсене. С этой минуты французская партия была вынуждена умолкнуть, об извинениях не могло быть и речи.

   В самом деле, это жестокое событие стало настоящим успехом для врагов Франции, ибо повсюду поставило под удар французскую партию и вызвало единодушие, уничтожить которое можно было только с помощью пушек.

   Ошибки противника являются лишь грустной компенсацией наших собственных. Однако Англия таковую компенсацию Франции предоставила. Она финансировала заговор и приказала, или допустила, чтобы три ее агента, ее послы в Касселе, Штутгарте и Мюнхене, вступили в самые преступные интриги. Первый консул отправил надежного офицера, который, переодевшись и выдав себя за причастного к заговору агента, вошел в доверие у Дрейка и Спенсера Смита. Он получил от них для передачи заговорщикам и в качестве небольшого задатка, более ста тысяч франков золотом, которые тотчас и передал французской полиции. Отчет этого офицера вместе с собственноручными письмами Дрейка и Спенсера были незамедлительно представлены Сенату и дипломатическому корпусу для удостоверения их подлинности. Факт не подлежал отрицанию. Отчет и эти письма, опубликованные в «Мониторе» для сведения всех дворов, вызвали повсеместное суровое порицание Англии – сразу вслед за страстным порицанием, исключительным предметом какового уже несколько дней являлась Франция. Беспристрастно настроенные наблюдатели поняли, что Первый консул был спровоцирован, и сожалели, ради его славы, что он не удовольствовался законными репрессиями в отношении Жоржа и его сообщников и осуждением поведения английской дипломатии. Дрейк и Смит, с негодованием высланные из Мюнхена и Штутгарта, стремительно пересекли Германию, не осмелившись нигде показаться. Дрейк, в частности, проезжая через Берлин, получил от прусской полиции предписание не останавливаться в нем ни на день. Он лишь проехал через столицу и поспешно отплыл в Англию, увозя с собой позор профанации самых священных обязательств.

   Осуждение Дрейка и его коллеги пришло на смену осуждения казни герцога Энгиенского. Однако Берлинский кабинет стал вдруг молчалив, холоден и непроницаем для Лафоре: ни слова больше о союзе, о делах и даже о жестоком событии, о котором сожалели повсюду.

   Настроение короля Пруссии и в самом деле переменилось. Теперь он думал сблизиться с Россией и обрести в ней опору, какую искал прежде во Франции. Он желал добиться от Первого консула сокращения армии в Ганновере и ухода с берегов Эльбы и Везера в обмен на поддержку в случае возникновения угрозы для Франции. Решив теперь не иметь с ней ничего общего, он смирился с оккупацией Ганновера и закрытием рек, как ее следствием, и в тесном согласии с Россией искал средства предупредить или хотя бы ограничить неудобства, проистекавшие от присутствия французов в Германии. Он незамедлительно вступил с послом России в переговоры, которые нетрудно было привести к желаемой цели, ибо они отвечали всем пожеланиям российского двора.

   В то время как последствия занимавшего всю Европу трагического события ослабевали в Берлине, в Санкт-Петербурге они только разворачивались. И оказались сильнее, чем где-либо. Молодой, пылкий, непоследовательный двор, свободный от осторожности ввиду удаленности от Франции, вовсе не сдерживал своих претензий. Курьер прибыл в Петербург в субботу, накануне воскресного дипломатического приема. Император, обиженный высокомерием Первого консула и вовсе не расположенный к сдержанности, в данных обстоятельствах прислушивался лишь к своей обиде и к слезам страстной матери. Он приказал всему двору облечься в траур, даже не посоветовавшись со своим кабинетом. И, когда настало время приема, император и двор оказались в трауре, к великому удивлению послов, которых никто не предупредил. Представители европейских дворов с радостью приняли сие свидетельство скорби, ставшее настоящим унижением для Франции. Французский посол, генерал Гедувиль, присутствовавший, как и все, на приеме, оказался в чрезвычайно сложном положении, но проявил спокойствие и достоинство, поразившие очевидцев этой странной сцены. Император прошел мимо него, не проронив ни слова. Генерал не выказал ни волнения, ни смущения и спокойно осмотрелся, внушив своей сдержанностью уважение к французской нации, опороченной великим несчастьем.

   После столь неосмотрительной огласки император стал совещаться с министрами о том, какого поведения надлежит придерживаться империи. Этому молодому, чувствительному, но столь же и тщеславному монарху не терпелось сыграть важную роль в делах мира или войны. К вышеописанному скандалу он присоединил политический демарш, куда более серьезный, чем демонстрация чувств двора. Поначалу воспротивившись, его советники затем придумали весьма рискованное средство, а именно предложили императору выступить против захвата Бадена, сказавшись гарантом Германской империи. Это оказался, как мы увидим, крайне неосмотрительный демарш.

   Статус гаранта Германской империи, присвоенный себе российским двором, был весьма спорен, ибо его последнее посредничество, осуществленное совместно с Францией, не получило впоследствии закрепления формальным актом. А таковой акт был столь необходим для действительности гарантии, что послы Франции и России немало совещались с немецкими послами о необходимости его заключения и о форме, каковую ему надлежало придать. Однако акт так и не был заключен. За его отсутствием оставались лишь слова Тешенского договора, в котором Франция и Россия еще в 1779 году гарантировали особые отношения между Пруссией и Австрией относительно Баварского наследства. Сомнительно, чтобы данное обязательство давало право вмешательства в вопросы внутренней политики Германской империи. В любом случае, если империя и имела основание жаловаться на нарушение территории, то первоначально заявлять возражение надлежало затронутому государству, то есть Великому герцогству Баденскому, или, самое большее, германской, но уж никак не иностранной державе.

   Таким образом, Россия не имела никакого права поднимать этот вопрос, и ее действия ставили в неловкое положение Германию, ибо, хотя и оскорбленная, Германия не имела желания затевать ссору, исход которой было нетрудно предвидеть. Наконец, подобное публичное выступление было крайне неосмотрительно. Едва минуло четыре года с тех пор, как преступление, которое клеветники называли отцеубийством, обагрило кровью Санкт-Петербург. Убийцы отца еще окружали сына, и ни один из них не понес наказания. Сменивший захворавшего Воронцова молодой князь Чарторижский, к его чести будь сказано, резко возражал против этого демарша, но пожилые члены Совета выказали в этом случае не более благоразумия, чем молодой монарх: страсти, по части благоразумия, уравнивают все возрасты.

   Итак, Петербургский кабинет решил послать германскому Сейму ноту, дабы привлечь его внимание к нарушению территории, недавно свершившемуся в Великом герцогстве Баденском. Такую же ноту по тому же предмету направили французскому правительству.

   Этим не ограничились. Римскому двору было засвидетельствовано живейшее неодобрение по поводу выказанной им снисходительности в отношении Франции в деле выдачи ей эмигранта Вернега. Российского посла немедленно отозвали из Рима, а нунция папы выслали из Санкт-Петербурга. Невозможно представить себе более неуместных и оскорбительных действий в отношении иностранного двора, какого бы порицания он ни заслуживал.

   После всех этих в высшей степени неосторожных демаршей петербургский двор занялся предупреждением их последствий. Естественно, заговорившая новым языком Пруссия, прежде оставлявшая Россию ради Франции, а теперь оставившая Францию ради России, была выслушана со всем возможным вниманием. Фридриха-Вильгельма попытались вовлечь в континентальную коалицию, независимую от Англии, но склоняющуюся к ней. Однако пришлось довольствоваться предложениями прусского короля. Вынужденный оставить Ганновер французам, он стремился посредством соглашения с Россией оградить себя хотя бы от неудобств, связанных с их присутствием. Он хотел только этого, и невозможно было заставить его желать большего.

   В конце концов были приняты взаимные обязательства, заключенные в двух декларациях. Вот в чем они состояли. До тех пор пока французы ограничиваются оккупацией Ганновера и численность их солдат в этой части Германии не превышает тридцати тысяч, оба двора обязуются пребывать в бездействии и придерживаться установившегося порядка вещей. Но в случае увеличения численности французских войск и захвата ими других германских государств, они договариваются о противодействии новому вторжению. В случае же, если их сопротивление продвижению французов к северу вызовет войну, они должны объединить свои силы и поддерживать совместно начатую борьбу. В таком случае российский император предоставлял, без всякого ограничения, все ресурсы своей империи в распоряжение Пруссии.

   Этот достойный сожаления договор, подписанный Пруссией 24 мая 1804 года, сопровождался, однако, с ее стороны множеством оговорок. В своей декларации король говорил, что не позволит легко вовлечь себя в войну;

   что присылка нескольких сотен человек по ежегодному и регулярному рекрутскому набору не может считаться увеличением численности армии в Ганновере; что случайное столкновение с одной из мелких германских держав не может принудить его к разрыву с Францией, но только ее безусловное намерение расширить свое присутствие в Германии, выраженное в реальном и значительном увеличении численности французских войск в Ганновере. Молодой император не сообщал своему обязательству подобных ограничений. Он безоговорочно обещал присоединить свои войска к войскам Пруссии в случае войны.

   Этот договор, столь своеобразный по форме, оставался тайным. Едва его заключив, король Пруссии испугался, что, заручившись гарантией со стороны России, он теперь слишком открыт со стороны Франции. Внезапность прекращения переговоров с Францией о союзе, его торжественное и суровое молчание по делу герцога Энгиенского теперь казались ему гибельными для мира. И он поручил Гаугвицу торжественно заявить французскому послу о нейтралитете Пруссии, соблюдаемом до тех пор, пока численность французских войск в Ганновере не будет увеличена. Вследствие чего Гаугвиц, внезапно нарушив вынужденное молчание, объявил Лафоре, что король дает слово чести хранить нейтралитет, что бы ни случилось, пока французов в Ганновере не более тридцати тысяч. Он добавил, что это обещание почти равнозначно несостоявшемуся союзу, ибо бездействие Пруссии обеспечит и бездействие континента. Напыщенность его декларации удивила Лафоре, ничего ему не объяснила, но, тем не менее, показалась ему примечательной.

   Так, в результате двусмысленной политики короля Пруссии и под живым впечатлением от Венсенского события начали закладываться основы третьей коалиции. Россия, довольная обязательствами Пруссии, начала в то же время привлекать на свою сторону Австрию и старалась угождать этой державе больше прежнего. Для этого годилось простое средство: не говорить с ней, как Франция, о трудных внутренних вопросах, а вести себя в точности как сам венский двор.


   Теперь следует рассказать, как событие, так глубоко взволновавшее дворы Берлина и Санкт-Петербурга, приняли в Вене. Если какой-либо двор и должно было задеть за живое похищение герцога Энгиенского, то, конечно, австрийский. Однако единственными послами, проявившими в этих обстоятельствах сдержанность, оказались послы императора. Они не проронили ни одного оскорбительного для французского правительства слова, не совершили ни одного демарша, на который оно могло бы пожаловаться. А ведь глава империи, естественный хранитель безопасности, достоинства и территории Германии как никто в мире был обязан возвысить голос против акта насилия, свершившегося в Великом герцогстве Баденском. Следует даже признать, во имя справедливости, что всё оказалось бы на своем месте, если бы спокойствие, выказанное двором Австрии, выказали и в Петербурге, а стремительность протеста последнего проявилась бы в Вене. Никто не удивился бы, если бы император Франц сдержанно, но твердо потребовал от Первого консула объяснений касательно нарушения территории. Но ничего подобного не случилось, а случилось нечто прямо противоположное. Петербург был молод, неопытен и далек от Франции; Вена была умудрена, скрытна и слишком близка от победителя Маренго. Вена промолчала.

   Чтобы понять поведение Венского кабинета, следует знать, что кабинет этот, в ожидании благоприятного случая вернуть утраченное, но при этом вовсе не желая породить такой случай по неосторожности, с пристальным любопытством наблюдал за тем, что происходит в Булони, желая французским армиям утонуть в океане, но ни в коем случае не желая привлечь их на Дунай. В это время Австрия пользовалась занятостью Франции в морской войне, чтобы по своей воле решать вопросы, не решенные рецессом 1803 года. Эти нерассмотренные вопросы были, как мы помним, следующими: установление соотношения голосов католиков и протестантов в Коллегии князей; поддержание или упразднение имперского дворянства; новое разделение на округа; реорганизация германской Церкви; секвестрование движимого и недвижимого имущества секуляризованных церковных княжеств; а также различные дела меньшей важности. Наиболее важным вопросом, по его последствиям, являлось промедление с новой организацией округов, ибо из него вытекал недостаток полицейского надзора, оставлявший всё на право сильного. Поскольку Францию в то время всецело поглощала морская война и к тому же она отмежевалась от России, никакое внешнее влияние не могло прийти на помощь притесняемым землям, и империя повсеместно впадала в анархию.

   По окончании переговоров 1803 года Австрия секвестрировала угодья секуляризованных княжеств, которые находились под ее управлением. Как мы помним, одни эти старинные церковные княжества владели средствами, положенными в Банк Вены, другие – землями, вклинившимися в различные германские государства. Эти средства и земли, естественно, полагались князьям в возмещение убытков. Австрия, ссылаясь неизвестно на какую максиму феодального права, секвестрировала более чем на тридцать миллионов капиталов, положенных в Банк Вены и размещенных в рентах. Наиболее ощутимые потери понесли Бавария и Оранский дом. Австрия этим не ограничилась. Она вела переговоры со множеством мелких князьков, желая отобрать у них владения в Швабии и так обеспечить себе положение на берегах Боденского озера. Она купила город Линдау принца Бретценхаймского и уступила ему взамен земли в Богемии, с обещанием голоса в Сейме. Она вела переговоры с домом Кенигсека, добиваясь от него, на сходных условиях, территорий, расположенных в той же местности. Наконец она добилась создания в Сейме новых католических голосов, чтобы уравнять голоса католиков и протестантов. Поскольку большинство Сейма ее не поддержало, она грозила прервать всякие обсуждения, пока вопрос соотношения голосов курфюрстов не будет решен сообразно ее желаниям.

   Германские принцы, подвергшиеся насилию со стороны Австрии, мстили за себя, совершая подобное же насилие над землями более слабыми, чем их. Гессен и Вюртемберг захватывали земли имперского дворянства, заявляя в полный голос о планах их присоединения. Когда имперское дворянство Франконии обратилось в имперский суд Вецлара, прося декрета против узурпаций, которыми ему угрожали, гессенское правительство велело сорвать повсюду афиши с приговором имперского суда, подав таким образом пример самого примечательного презрения к судам империи. Отказывались также платить пенсии духовенству, лишенному имущества в результате секуляризации. Герцог Вюртембергский не захотел платить ни одной пенсии.

   Среди этого взаимного произвола и насилия все молчали в надежде на безнаказанность для себя. На секвестры Австрии не жаловались, чтобы и она закрывала глаза на всё, что предпринималось против имперского дворянства и несчастных пенсионеров, лишаемых куска хлеба. Бавария, наиболее обиженная Австрией, отыгрывалась на архиканцлере, резиденцию которого перенесли из Майнца в Регенсбург. С сокрушением видя его в Регенсбурге, на который она давно притязала, Бавария преследовала его угрозами, отбирала у него анклавы и внушала ему всяческое беспокойство на предмет его существования. Пруссия подражала такому образу действия с Вестфалией и не отставала в узурпациях ни от Баварии, ни от Австрии.

   Только два государя вели себя справедливо: архиканцлер, обязанный своим существованием договоренностям 1803 года и пытавшийся заставить членов Конфедерации их чтить; и курфюрст Саксонский, который безрезультатно ратовал, из благоразумия и честности, за уважение прав каждого, и пребывал в покое в своем прежнем княжестве, ничего не теряя и ничего не приобретая.

   Преступные уступки Австрии, когда ей позволяли угнетать одних, чтобы она позволяла угнетать других, ничуть ее не обезоруживали, в особенности в отношении Баварии. Сочтя себя достаточно сильной, чтобы никого более не щадить, она начала оказывать содействие имперскому дворянству, естественной и заинтересованной защитницей какового являлась по причине рекрутирования его в свои армии.

   Мы уже видели, что имперское дворянство, восходящее к императору, а не к территориальным князьям, в земли которых вклинивались его владения, не подлежало рекрутированию в их армии. Жители, склонные к военной службе, вербовались в австрийские войска и поставляли в год, в одной только Франконии, более двух тысяч рекрутов, ценимых более за качество, чем за численность. В самом деле, это были настоящие германцы, весьма превосходящие других солдат Австрии своей обученностью, отвагой и воинскими качествами. Они составляли всех младших офицеров имперских войск и образовывали каркас, который Австрия заполняла подданными всякого рода со всех своих обширных владений. И в этом пункте она также не желала уступать и была полна решимости пренебречь всем, кроме войны с Францией. Не заботясь об упреках в злоупотреблении властью, она потребовала признать захваты, совершенные против имперского дворянства, актом насилия, восходящим исключительно к императорской власти; и с быстротой, мало свойственной германской бюрократии, заставила вынести временное решение, поручив его исполнение четырем конфедеративным государствам: Саксонии, Бадену, Богемии и Регенсбургу. Она выступила с восемнадцатью батальонами из Богемии – с одной стороны, и из Тироля – с другой, и пригрозила Баварии немедленным вторжением, если та не отведет войска из захваченных ею сеньорий.

   Понятно, что в такой ситуации Австрии надлежало хорошенько беречь Первого консула; ибо, хоть и поглощенный морской войной, он был человеком, не отступавшим ни перед чем. К тому же, если его раздражали, он делался еще более обидчивым и грозным, чем обыкновенно. Этим-то и объясняется сдержанность австрийских дипломатов в деле герцога Энгиенского и действительное или мнимое равнодушие, какое они выказывали в этих опасных обстоятельствах.

   Прусский двор тоже перестал говорить о союзе. Замолчали и французы, но Первый консул сурово отчитал Лафоре за слишком откровенную передачу в его депешах общественного мнения в Берлине. Российскому же двору он дал мгновенный и жестокий ответ. Генералу Гедувилю было приказано покинуть Санкт-Петербург в сорок восемь часов, сославшись лишь на состояние здоровья, обычную причину для дипломатов, когда они хотят заставить гадать о том, чего не захотели сказать. Ему надлежало не говорить определенно, уезжает ли он на время или навсегда. На месте оставался лишь поверенный в делах Рейневаль, а в Париже, со времени высылки Моркова, – лишь один агент такого ранга, Убри. Затем Первый консул отправил мучительный для императора ответ на депешу Петербугского кабинета. В этом ответе он напоминал, что Франция, до настоящего времени действуя в отношении России наилучшим образом и привлекая ее ко всем большим делам на континенте, ничего не получила взамен; что всех русских агентов без исключения она находит недружелюбными и враждебными;

   что вопреки последней договоренности обоих дворов не причинять друг другу неудобств, Петербургский кабинет аккредитует французских эмигрантов при иностранных державах и укрывает заговорщиков, под предлогом российского подданства избавляя их от французской полиции;

   что это означает нарушение духа и буквы договоров;

   что если Россия хочет войны, нужно лишь сказать об этом открыто; что Первый консул ее не желает, но и не боится. Касательно происшествия в Бадене Первый консул отметил, что Россия весьма необдуманно назначила себя гарантом германской территории, ибо обладает спорными для вмешательства полномочиями; а также что Франция воспользовалась правом законной самозащиты против заговора, плетущегося вблизи ее границы с ведома определенных германских правительств; что, сверх того, она уже объяснилась с ними и на ее месте Россия поступила бы так же: если бы ей сообщили, что убийцы Павла I собрались в двух шагах от ее границы, разве удержалась бы она от того, чтобы схватить их?

   Это была жестокая ирония в отношении государя, которого упрекали в том, что он оставил безнаказанными убийц своего отца, и в связи с этим обвиняли, впрочем, несправедливо, в пособничестве ужасному покушению. Она показала императору Александру, сколь неосмотрительно он вмешался в дело герцога Энгиенского: смерть Павла I делала отпор его вмешательству легким и ужасным.

   Что до Австрии, Первый консул мог лишь порадоваться безразличию, какое она выказала к Эттенхаймской жертве. Но он понимал также, что в Вене злоупотребляли препятствиями, которые, казалось, чинила ему морская война. У него было два способа разбить Англию, один – схватившись с ней вплотную в проливе Па-де-Кале, другой – уничтожив ее союзников на континенте. Наполеон желал хорошенько проучить Австрию, и, по существу, второй способ был легче и надежнее первого: менее прямой, он оказался бы не менее действенным. Коль скоро Австрия провоцировала его, он решил, не теряя ни минуты, покинуть Булонский лагерь и вступить в Германию. Он велел передать обоим Кобенцелям, как послу в Париже, так и венскому министру [Иоганну Филиппу Кобенцелю], что Бавария уже несколько веков остается союзницей Франции и поэтому он не оставит ее на произвол Австрии; что если она совершила ошибку, захватив слишком поспешно владения имперского дворянства, то это сама Австрия неправедными секвестрами вынуждает германских государей возмещать ущерб за перенесенное насилие путем насилия же; наконец, что если Австрия не отзовет свои батальоны из Богемии и Тироля, то он выдвинет сорокатысячный корпус в расположение Мюнхена в ожидании отвода императорских войск.

   Все эти интриги, вызванные Венсенской катастрофой, едва не отвратили внимание Первого консула от внутренних дел, пришедших в это время к настоящему кризису.

   Хотя впечатление, произведенное смертью герцога Энгиенского, смягчилось со временем, как всегда бывает даже с самыми яркими событиями, оставалась еще одна постоянная причина волнений: процесс Жоржа, Моро и Пишегрю. В самом деле, суд над такими людьми, как Ривьер и Полиньяк, дорогими старой французской аристократии, и Моро, дорогим всем, кто любил славу Франции, был досадной, но неизбежной необходимостью. Процесс должен был состояться и еще месяц-другой нарушать до сего времени спокойное правление Первого консула.

   Совершенно непредвиденный несчастный случай добавил мрачных и зловещих красок. Пишегрю, узник Первого консула, не веря поначалу в его великодушие и едва веря в предложение о помиловании, переданное через Реаля, вскоре ободрился и предался мысли сохранить жизнь и восстановить честь, основав крупное заведение в Кайенне. Предложения Первого консула были искренними, ибо в своей решимости покарать лишь роялистов он хотел помиловать Моро и Пишегрю. Но Реаль недосмотрел за Пишегрю. Последний, не слыша более речей о предложениях Первого консула и узнав о кровавой казни в Венсене, решил, что теперь нечего рассчитывать на милосердие, которое ему предлагали и обещали. Смерть не страшила воина: она казалась почти вынужденной развязкой преступных интриг. И несчастный предпочел немедленную смерть позору, который стал бы следствием публичного процесса.

   Он попросил у Реаля творения Сенеки и однажды ночью, после многочасового чтения оставив книгу открытой на словах о добровольной смерти, удавился с помощью шелкового галстука и деревянной шпильки, из которой сделал рычаг. К концу ночи стражники, услышав какое-то движение в его камере, вбежали и нашли его задушенным. Призванные врачи и судьи не оставили никаких сомнений в причине смерти и сделали ее совершенно очевидной для всех.

   Но их свидетельство ничего не доказало тем, кто решил поверить в клевету или распространять ее, в нее не веря. Роялисты договорились до того, что Пишегрю задушили наемные убийцы Первого консула. Эта катастрофа в Тампле стала дополнением катастрофы, названной Венсенской; одна продолжала другую. Говорили, что, не надеясь уже убедить Пишегрю, его убили, чтобы его присутствие на процессе не привело к оправданию других обвиняемых.

   Эта гнусная выдумка была столь же глупа, столь и отвратительна: присутствие Пишегрю на процессе ничуть не противоречило интересам Первого консула. Нелепое обвинение вскоре развеялось, но пока оно волновало умы, и разносчики лживых новостей, повторяя его, служили коварству его изобретателей. Однако впечатления эти были недолговечны. Если просвещенные люди, друзья Первого консула, радеющие о его славе, и сохраняли в глубине сердец безутешные сожаления, общество хорошо понимало, что может вздохнуть спокойно лишь под защитой сильной и справедливой руки. Никто не верил всерьез в возобновление казней, высылок и грабежей. Следует даже признать, что люди, лично участвовавшие в Революции либо приобретшие национальное имущество, общественные должности или обременительную известность, почувствовали тайное удовлетворение, когда генерал Бонапарта отделил от Бурбонов ров, наполненный королевской кровью.

   Впрочем, впечатления от политических событий волновали тогда только небольшой круг лиц, с каждым днем сокращавшийся. Внимательно следили за текущими событиями лишь классы, достаточно просвещенные и праздные, чтобы интересоваться делами государства, и лично заинтересованные лица из всех партий.

   Однако и среди этой публики впечатления разделялись. Одни объявляли гнусностью насилие, совершенное над герцогом Энгиенским, другие находили не менее гнусными непрестанно возобновляемые заговоры против Первого консула. И поскольку впечатление от смерти герцога уже начинало изглаживаться из памяти общества, стали больше возмущаться покушениями в среде незаинтересованных мирных жителей, которым хотелось вздохнуть, наконец, спокойно под защитой могучей руки, правящей Францией.

   В этом столкновении мнений родилась мысль, вскоре распространившаяся с быстротой молнии. Роялисты, считавшие Первого консула единственной помехой их планам, хотели уничтожить его в надежде, что вместе с ним падет и правительство. Что ж, говорили другие, нужно обмануть их преступные чаяния. Человека, которого они хотят уничтожить, надо сделать королем или императором, чтобы передача власти по наследству обеспечила ему естественных и непосредственных преемников. И тогда, поскольку преступление против его личности станет бесполезным, будет меньше искушения таковое совершить. Мы видим, как всего за несколько лет свершился возврат к монархическим идеям. Пять членов Директории, назначаемые на пять лет, сменились тремя консулами, назначаемыми на десять лет, а на смену им пришел единственный консул, имеющий пожизненную власть. Остановиться на этом пути можно было, лишь сделав последний шаг, то есть вернувшись к идее наследственной власти. Для этого хватило бы малейшего толчка. И этот толчок совершили сами роялисты, пожелав убить Первого консула и тем явив зрелище весьма обыкновенное, ибо чаще всего именно враги правительства своими неосмотрительными нападками заставляют его развиваться вернее всего.

   В один миг и в Сенате, и в Законодательном корпусе, и в Трибунате, и в Париже и главных городах департаментов, где собирались избирательные коллегии, и в рассыпанных по побережью лагерях спонтанно начали выступать за идею монархии и наследственной власти. Стихийное движение общественного мнения подогревалось выступлениями различных собраний, заигрывающих с настроениями в обществе; префектами, которые стремились выказать свое усердие; генералами, желавшими привлечь к себе взор всемогущего господина. Все прекрасно понимали, что, предлагая монархию, они угадывают тайную мысль своего господина и, конечно же, ничуть не оскорбят его, если случайно опередят время, назначенное его честолюбием.

   Какое зрелище представляет собой нация, которая с такой поспешностью воззвала к сильной руке; устремилась навстречу генералу Бонапарту по его возвращении из Египта, умоляла его принять власть, которую ему и без того не терпелось захватить, сделала его консулом на десять лет, затем пожизненным консулом, и, наконец, наследственным монархом; лишь бы только крепкая рука воина защитила ее от анархии, пугающий призрак которой непрестанно преследовал ее! Какой урок фанатикам, которые желали, в бреду своей гордыни, сделать из Франции республику! И что понадобилось для такой перемены мыслей? Всего четыре года и неудавшийся заговор против необычного человека, объекта любви одних, ненависти других и страстного внимания всех!

   Чтобы граждане древней Римской республики привыкли к идее монархической и наследственной власти, понадобилась настоятельная потребность в едином вожде, регулярно повторявшиеся неудобства передачи выборной власти, смена многих поколений, приход Цезаря, затем Августа и даже Тиберия. Французскому народу, приученному за двенадцать веков к монархии и только десять лет прожившему при республике, не понадобилось столько испытаний. Простого происшествия оказалось достаточно, чтобы очнуться от мечтаний благородных, но заблудших умов и вернуться к живым и нерушимым воспоминаниям всей нации.


   При каждой перемене нужны люди, готовые взяться за претворение в жизнь идей, которые у всех на уме. До сей поры Фуше, по остатку искренности, порицал скорость реакции, возвращавшей Францию в прошлое; он даже снискал милость госпожи Бонапарт, которой показалось, что он разделяет ее смутные страхи; по этой же самой причине он впал в немилость у ее амбициозного мужа. Роль тайного порицателя стоила Фуше министерского портфеля, и он больше не хотел ее играть, а взял на себя роль совершенно противоположную. Спонтанным образом, вынужденно руководя полицией во время разоблачения последнего заговора, он воспрянул духом. Видя глубокое недовольство Первого консула роялистами, он угодил его гневу и подтолкнул к умерщвлению герцога Энгиенского. Если у кого и могла в то время родиться мысль заключить кровавый пакт с революционерами и добиться от них короны ценой ужасающего залога, мысль, которую часто приписывали Первому консулу, то только у Фуше. Он одобрял смерть герцога Энгиенского и был одним из самых пламенных сторонников наследственной власти. В монархическом рвении он превосходил Талейрана, Редерера и Фонтана.

   Разумеется, не было нужды подталкивать Первого консула и к трону. Он и сам желал высочайшего сана;

   не то чтобы он постоянно думал о нем со времени Итальянских кампаний или даже после 18 брюмера, как предполагали вульгарные писаки; нет, он не задумывал все желания одновременно. Его притязания, как и его положение, росли постепенно. Став командующим армией, он с высоты этого положения заметил еще более выдающееся – управление Республикой – и устремился к нему. Достигнув желаемого, он предощутил высоты пожизненного консульства, а достигнув последних, откуда ему ясно виделся трон, он захотел взойти и на него. Таково движение человеческого честолюбия, и в этом нет преступления. Однако проницательные умы понимали опасность беспрестанно возбуждаемого и удовлетворяемого честолюбия, ибо новое возбуждение требует и нового удовлетворения.

   В пылу своего рвения Фуше сделался невольным исполнителем готовящихся изменений. Разгадав тайные желания Первого консула, он указал ему на насущную необходимость принять быстрое и смелое решение, покончить с волнениями Франции, возложив корону на свою голову и окончательно упрочив таким образом завоевания революции. Он показал ему, что все классы нации одушевлены единым чувством и страстно желают провозгласить его Императором Галлов, или Императором Французов, как будет угодно его политике или вкусу. От призывов Фуше почти перешел к упрекам и живо отругал генерала Бонапарта за неуверенность.

   И в самом деле, все уже готовы были готов вторить пожеланиям Первого консула. Франция давно готовила себе властелина, который щедро осыпал бы ее славой и богатством, и она не хотела отказывать ему в титуле, более всего тешащим его честолюбие. Всех останавливало только одно затруднение – вновь пустить в обиход запретные слова и отвратиться от других слов, с энтузиазмом усвоенных. Небольшая предосторожность в выборе титула будущего монарха облегчала дело: трудность можно было обойти, назвав его императором, а не королем. И вызволить общество из затруднения никто не мог лучше, чем бывший якобинец Фуше, взявший на себя труд подать пример и господину, и подданным, и первым произнести слова, которые не осмеливались произнести другие.

   Первый консул видел, что происходит, одобрял, но делал вид, что ни о чем не ведает. Сначала Фуше обговорил всё с первыми лицами Сената. Предоставить французским газетам инициативу побоялись: их полная зависимость от полиции сообщила бы их мнению явно заказной характер. Но благодаря тайным агентам в Англии в некоторых английских газетах появилось сообщение, что после последнего заговора генерал Бонапарт стал беспокоен, мрачен и грозен; что все в Париже живут в тревоге; что это естественное следствие формы правления, при котором всё держится на одном человеке, и что миролюбивые люди во Франции желают установления наследственной передачи власти в семье Бонапарт, дабы придать существующему порядку вещей недостающую ему стабильность. Так, английская пресса, обыкновенно используемая для очернения Первого консула, на сей раз послужила его честолюбию. Эти статьи, перепечатанные и прокомментированные, вызвали весьма живую реакцию и подали ожидаемый сигнал. В то время существовало несколько избирательных коллегий, созывавшихся в Йонне, Варе, Норе, Верхних Пиренеях и Руре. От них, как и от муниципальных советов больших городов – Лиона, Марселя, Бордо и Парижа, – было нетрудно добиться нужных воззваний.

   В воскресенье 25 марта, через несколько дней после смерти герцога Энгиенского, Первому консулу представили несколько обращений избирательных коллегий. Адмирал Гантом, один из его преданных друзей, лично представил ему обращение коллегии Вара, председателем которой состоял. В обращении прямо говорилось, что недостаточно схватить, поразить и наказать заговорщиков, но необходимо путем учреждения обширной системы институтов закрепить власть в руках Первого консула и его семьи, обеспечив покой Франции и положив конец ее долгим треволнениям. На том же заседании зачитали и другие обращения, после чего случилось еще одно событие, более высокого порядка. Фонтан получил президентство в Законодательном корпусе и таким образом милостью семьи Бонапарт добился места, которого заслужил одними своими талантами. Ему поручили поздравить Первого консула с завершением бессмертного труда – Гражданского кодекса. Кодекс, плод стольких бессонных ночей, посвященных ученым занятиям, монумент сильной воле и всеобъемлющему уму главы республики, был завершен на текущей сессии, и признательный Законодательный корпус решил освятить память об этом событии, поместив в зале заседаний мраморный бюст Первого консула. Именно об этом и объявил Фонтан, произнеся такую речь:

   «Гражданин Первый консул, огромная империя покоится уже четыре года под эгидой вашего могучего управления. Мудрое единообразие ваших законов еще более объединит ее население. Законодательный корпус хочет увековечить это памятное время: он принял решение установить ваш образ посреди зала заседаний, чтобы он вечно напоминал ему о ваших благодеяниях, долге и надеждах французского народа. Двойное право победителя и законодателя всегда заставляло умолкнуть иные голоса; всенародное голосование явилось тому подтверждением. Кто может еще питать преступную надежду противопоставить Францию Франции? Разделится ли она ради воспоминаний о прошлом, когда ныне она объединена интересами настоящего? У нее лишь один глава, и это вы; у нее лишь один враг, и это Англия.

   Политические бури дали сбиться с пути даже мудрым. Но как только вы подали сигнал, все добрые французы последовали за ним; все пошли за вашей славой. Те, кто плетет заговоры на земле врага, безвозвратно отрекаются от земли родной; но что же они могут противопоставить вашему восхождению? У вас – непобедимые армии, у них – лишь пасквили и убийцы; и в то время как религиозные люди возвышают за вас голоса у подножия восстановленных вами алтарей, интриганы оскорбляют вас в безвестных бунтарских газетенках. Бессилие их заговоров доказано. Борьба с предназначениями судьбы будет делать их участь суровее с каждым днем. Пусть же они отступят перед неотвратимым движением, охватившим весь мир, и пусть поразмыслят в тишине о причинах падения и возвышения империй».

   Это торжественное отречение от Бурбонов перед лицом нового монарха стало хоть и непрямым, но самым значительным из обращений. В то же время не хотели ничего обнародовать прежде, чем высший орган государства Сенат не совершит первый шаг.

   Чтобы добиться этого, нужно было договориться с Камбасересом, руководившим Сенатом, и обеспечить его добрую волю; не то чтобы опасались какого-то сопротивления с его стороны, но даже его простое неодобрение, пусть и молчаливое, стало бы настоящим препятствием в обстоятельствах, когда важно было всеобщее воодушевление.

   Первый консул приказал вызвать Лебрена и Камбасереса в Мальмезон. Лебрен, убедить которого было легче, пришел первым. С ним не пришлось прилагать усилий, ибо он был решительным сторонником монархии, а тем более под верховной властью генерала Бонапарта. Камбасерес, недовольный происходящими приготовлениями, прибыл, когда беседа с его коллегой Лебреном уже весьма продвинулась. Первый консул, поговорив о брожении умов, будто он не имел к нему отношения, поинтересовался мнением второго консула по столь волнующему всех вопросу восстановления монархии.

   «Я так и знал, что речь об этом, – отвечал ему Камбасерес. – Вижу, что всё к тому идет, и сожалею». – И, плохо скрывая недовольство, примешанное к благоразумным доводам, Камбасерес изложил Первому консулу свое мнение. Он изобразил недовольство республиканцев, которые лишатся таким образом даже своей химеры;

   роялистов, возмущенных тем, что на вновь воздвигнутый трон дерзнут посадить не Бурбона; показал, что, встав на опасный путь возврата к старому режиму, можно зайти так далеко, что вскоре останется лишь подменить одного человека другим, чтобы восстановить прежнюю монархию. Он привел слова самих роялистов, вслух похвалявшихся, что генерал Бонапарт – предтеча, призванный подготовить возвращение Бурбонов. Он показал неуместность очередных перемен, не имеющих иной пользы, кроме пустого титула, ибо власть Первого консула в настоящее время уже безгранична, и заметил, что нередко название вещей менять опаснее, чем сами вещи. Он сказал и о том, как трудно будет добиться от Европы признания новой монархии, а от Франции – усилий для третьей войны, если придется прибегнуть к этому средству, чтобы завоевать признание старых европейских дворов. Наконец, он привел еще множество доводов, превосходных и посредственных, в которых, тем не менее, сквозил неординарный ум этого человека. Однако Камбасерес не решился привести наилучший довод, который хорошо знал; а именно: если вновь удовлетворить это огромное честолюбие, остановиться будет уже невозможно, ибо, жалуя генералу Бонапарту титул Императора Французов, его готовили к тому, чтобы он возжелал титула Императора Запада, к которому он втайне и стремился, что стало не самой малой из причин, толкнувших его перейти границы возможного и, перейдя их, погибнуть.

   Непредвиденное сопротивление Камбасереса привело в замешательство Первого консула, который, скрыв свое нетерпение, сказал коллегам, что не будет ни во что вмешиваться и предоставит брожение умов естественному ходу вещей. Они расстались, недовольные друг другом, и Камбасерес, возвратившись к середине ночи с Лебреном в Париж, сказал ему такие слова: «Свершилось, монархия восстановлена, но у меня предчувствие, что здание будет недолговечно. Мы воевали с Европой, чтобы дать ей республик, дочерей Французской республики. Теперь мы будем воевать, чтобы дать ей монархов, сыновей и братьев нашего, и изнуренная Франция в конце концов не выдержит этих безумных предприятий».

   Но неодобрение Камбасереса было молчаливым и бездеятельным. Он позволил Фуше и его подручным действовать по их усмотрению. И им вскоре представился превосходный случай. В Сенате заслушали доклад великого судьи о кознях английских агентов Дрейка, Спенсера Смита и Тейлора. На этот правительственный доклад следовало ответить, и Сенат назначал комиссию, чтобы выработать проект ответа. Сенатские заправилы, найдя обстоятельства благоприятными, убедили сенаторов, что пришло время проявить инициативу в деле восстановления монархии, что Первый консул колеблется, но следует победить его колебания, разоблачив существующие пробелы в нынешних установлениях и указав ему способы их заполнить. В частности, учреждения Франции страдают неполнотой в двух отношениях. Во-первых, отсутствует суд по государственным преступлениям, и их вынуждены передавать в суды недостаточной и слабой юрисдикции. Во-вторых, управление Францией зиждется на подчинении единому главе, а это вечное искушение для заговорщиков, которые думают, поразив главу, уничтожить с ней всё. Этот-то двойной недостаток и следует раскрыть мудрости Первого консула, чтобы вызвать его содействие а, при необходимости, и инициативу.

   Двадцать седьмого марта, через день после вышеупомянутых слушаний, Сенат собрался на обсуждение проекта ответа. Фуше и его друзья всё подготовили, не предупредив Камбасереса, который обычно председательствовал в Сенате. Кажется, они не предупредили и Первого консула, дабы подготовить ему приятный сюрприз. Сюрприз оказался далеко не столь же приятен Камбасересу, который с изумлением выслушал проект комиссии. Тем не менее он сохранил бесстрастный вид под многочисленными взглядами, устремленными на него, ибо все хотели знать, достаточно ли подходит всё это Первому консулу, чьим конфидентом и помощником его все считали. При чтении слышался легкий, но ясно различимый ропот в одной части Сената; тем не менее проект приняли подавляющим большинством и на следующий день должны были вручить Первому консулу.

   Едва покинув заседание, Камбасерес, уязвленный тем, что его не предупредили, написал обо всём происшедшем довольно прохладное письмо Первому консулу в Мальмезон, не явившись туда лично. На следующий день Первый консул вернулся в Сенат, но перед приемом пожелал объясниться с обоими коллегами. Он казался удивленным стремительностью демарша и будто застигнутым врасплох.

   «Я недостаточно размышлял, – сказал он Камбасересу, – мне нужно еще с вами посоветоваться, с вами и с другими, прежде чем я приму решение. Я скажу Сенату, что мне надо подумать. И я не хочу ни официального приема, ни обнародования этого послания. Не желаю ничего выпускать наружу, пока не приму окончательного решения».

   На том и условились, и это было исполнено в тот же день.

   Первый консул принял Сенат и, устно поблагодарив его членов за свидетельство преданности, объявил, что ему нужно время для размышления о предмете, представленном его вниманию, прежде чем он сможет дать публичный и окончательный ответ.

   Хоть и свидетель и молчаливый сообщник всего происходящего, Первый консул был почти опережен в своих желаниях. Нетерпение его сторонников превзошло его собственное, и, по всей видимости, он чувствовал себя неготовым. Так, он не обнародовал акт Сената, хотя соблюсти абсолютную тайну не удалось; но, за отсутствием официального демарша, всегда возможно отступить, если вдруг встретится неожиданное препятствие.

   Прежде чем отрезать себе путь к отступлению, Первый консул хотел быть уверенным в армии и в Европе. В глубине души он не сомневался ни в той, ни в другой, ибо первая его любила, а вторая – боялась. Но желать, чтобы товарищи по оружию, проливавшие кровь за Францию, а не за одного человека, признали его своим государем, значило требовать от них жестокой жертвы. А ожидать от законных государей Европы, чтобы они приняли за равного солдата, который лишь несколько дней назад обагрил руки кровью Бурбонов, значило рассчитывать на особое снисхождение. Хоть и нетрудно было предвидеть ответ, продиктованный могуществом этого солдата, благоразумнее было убедиться заранее.

   Первый консул написал генералу Сульту и другим генералам, которым более всего доверял, спрашивая их мнения о предлагаемых переменах. Он еще не принял решения, говорил он, думает о том лишь, как будет лучше для Франции, и хочет, прежде чем решиться, знать мнение своих полководцев. Он не сомневался в ответе, но ожидаемые заверения в преданности смогли бы по крайней мере послужить примером и воодушевить прохладные или строптивые умы.

   Снисходительность Европы, хоть и вероятная, вызывала куда больше сомнений. С Великобританией шла война, значит, и думать о ней не следовало. Новые отношения с Россией позволяли вообще к ней не обращаться. Оставались Испания, Австрия, Пруссия и княжества. Испания слишком слаба, чтобы отказать ему в чем бы то ни было; но пролитая кровь Бурбона требовала подождать несколько недель, прежде чем обратиться к ней. Глубокое безразличие Австрии ко всему, что не задевало ее интересов, не стало неожиданностью. Но в деле этикета она была капризна, придирчива и ревностна, ибо представляла один из старейших и именитых дворов. Не так просто заставить главу Священной Римской империи пополнить список государей еще одним императором – ибо предпочтение было отдано именно этому титулу, звучавшему величественнее и воинственнее королевского.

   Легче всего было расположить к себе Пруссию, несмотря на ее недавнее охлаждение. Так, в Берлин немедленно послали гонца, с приказом Лафоре встретиться с Гаугвицем и узнать у него, может ли Первый консул надеяться быть признанным королем Пруссии в качестве наследственного Императора Французов. Спросить молодого короля следовало так, чтобы он живо ощутил пылкую благодарность к горько обиженной на него Франции. Лафоре приказали не оставлять никаких следов этого демарша в архивах миссии. В отношении Австрии употребили имевшееся под рукой средство, прощупали Кобенцеля, который демонстрировал Талейрану неумеренное желание понравиться Первому консулу. Талейран как нельзя лучше подходил для таких переговоров. Он получил от Кобенцеля самые удовлетворительные слова, но ничего определенного. Для полной уверенности следовало писать в Вену.

   Таким образом, прежде чем ответить Сенату, Первому консулу пришлось ждать около двух недель и позволять творцам его нового величия делать их дело.

   Король Пруссии выказал наилучшее расположение. Переметнувшись к России и тайно объединившись с ней, теперь он опасался, что слишком далеко зашел в этом направлении и сделал слишком заметным свое осуждение случившегося в Эттенхайме. Лафоре едва успел произнести первые слова, как Гаугвиц поспешил заявить, что король Пруссии без колебаний признает нового Императора Французов. Фридрих-Вильгельм готовился, конечно, к новой порции осуждения со стороны неуемной клики, суетившейся вокруг королевы [Луизы], но он умел пренебрегать ее осуждением в интересах королевства. Следует добавить, что уничтожение республики во Франции наполнило его чувством, которое равным образом испытывали все дворы, а именно – чувством удовлетворения. Только монархия могла ободрить их, а поскольку Бурбоны казались ныне невозможны, все государи ожидали восхождения на французский трон генерала Бонапарта. Это доказывает, среди прочего, недолговечность некоторых впечатлений, особенно когда люди заинтересованы в том, чтобы изгнать их из своего сердца. И вот дворы призн<ют императором человека, которого двумя неделями ранее в горячности называли цареубийцей и убийцей.

   Иначе обстояли дела в Вене. С Россией там договоров не подписывали, искупить уступку одному двору ценой уступки другому не хотели, а думали лишь о своем интересе, просчитанном самым тщательным образом. Смерть герцога Энгиенского и нарушение германской территории имели невеликое значение. Прежде всего, несмотря на вероятное причинение обиды России в результате уступки правительству Франции такой в высшей степени неприятной вещи, как признание Наполеона, с ним следовало смириться, ибо отказ означал бы объявление войны Франции или почти объявление, чего следовало избежать во что бы ни стало, по крайней мере в текущий момент. Но из признания следовало извлечь выгоду, несколько с ним помедлить, заставить купить его за предоставление кое-каких преимуществ, а время, употребленное на переговоры, представить России как задержку от нерасположения. Такова была австрийская политика, и следует признать, что она была естественной среди людей, живших в состоянии вечного недоверия друг к другу.

   После крайнего ослабления австрийской партии в империи могло случиться, что на ближайших выборах Австрийский дом потеряет императорскую корону. Имелось средство поправить эту неприятность, а именно обеспечить Австрийскому дому и его наследственным владениям корону, но не королевскую, а императорскую, чтобы глава Дома остался императором Австрии, даже если после будущих выборов перестанет быть императором Германии. Именно это и поручили – Шампаньи в Вене и Кобенцелю в Париже – просить Первого консула взамен того, о чем просил он сам. Впрочем, ему должны были объявить, что, помимо условий, сам принцип признания принимается императором Францем без обсуждения.

   Хотя Первый консул почти не сомневался в расположении держав, их ответы исполнили его удовлетворения. Он не пожалел заверений в благодарности и дружбе для двора Пруссии. Не менее живо поблагодарил он и венский двор и отвечал, что без затруднений признает императорский титул главы Австрийского дома. Однако он не стал обнародовать это заявление, чтобы не показалось, что он покупает признание собственного титула за определенную цену. Он предпочел дать обещание признать путем тайной договоренности преемника Франца II императором Австрии, если тот вдруг утратит титул императора Германии.

   Наряду с этими успокаивающими заверениями главных дворов, Первый консул получил и самые горячие свидетельства согласия армии. А именно, генерал Сульт написал ему письмо, полное самых удовлетворительных заявлений, а через две-три недели, ушедших на переписку с Веной и Берлином, от Лиона, Марселя, Бордо и Парижа пришли обращения с пожеланием восстановления монархии. Воодушевление было всеобщим, огласка – самой широкой, настало время для публичных заявлений и объяснения с Сенатом.

   Уже около месяца он заставлял Сенат ждать своего официального ответа и дал его 25 апреля 1804 года, что привело к желаемой развязке. «Ваше обращение от 6 жерминаля, – писал Первый консул, – непрестанно занимало мои мысли… Вы посчитали наследственную передачу высшей должности государственного управления необходимой для того, чтобы защитить французский народ от заговоров наших врагов и треволнений, порождаемых борьбой честолюбий; в то же время многие наши учреждения также показались вам нуждающимися в улучшении, чтобы обеспечить раз и навсегда торжество равенства и общественной свободы и даровать нации и правительству двойную гарантию, в которой они нуждаются… По мере внимательного обдумывания этих важных предметов я всё более чувствовал, что в данных обстоятельствах, сколь значительных, столь и новых, мне необходимы советы вашей мудрости и вашего опыта. Итак, я призываю вас сообщить мне вашу мысль целиком».

   Это послание не обнародовали, как и то, на которое оно послужило ответом. Сенат немедленно собрался для его обсуждения, которое было недолгим, а заключение – известным заранее: консульскую республику предлагали превратить в наследственную империю.

   Однако не следовало всему свершаться в молчании, надлежало устроить обсуждение великого готовящегося решения в каком-нибудь органе, где оно стало бы публичным. Таких обсуждений в Сенате не устраивали. Законодательный корпус выслушивал официальных ораторов и молча голосовал. Трибунат же, хоть и сокращенный и превращенный в секцию Государственного совета, всё еще сохранял гласность. Было решено воспользоваться им, чтобы с единственной трибуны, еще сохранившей возможность противоречить, выслушать несколько слов, имевших видимость свободы.

   В Трибунате тогда председательствовал Фабр де л’Од, человек, преданный семье Бонапарт. С ним договорились о выступлении оратора, исповедовавшего в прошлом республиканские взгляды. На эту роль выбрали трибуна Кюре, соотечественника и личного врага Камбасереса. Публика считала его ставленником второго консула, им выдвинутым и назначенным. Однако на самом деле Кюре назначили без его ведома и, скорее, наперекор ему. В прошлом пламенный республиканец, как многие другие, полностью обратившийся к монархическим идеям, Кюре составил резолюцию, в которой предлагал восстановить институт наследования власти в семье Бонапарт. Фабр де л’Од представил эту резолюцию в Сен-Клу на одобрение Первого консула. Тот остался весьма неудовлетворен ею, найдя слог республиканца неубедительным, неуклюжим и не достаточно возвышенным. Однако выбирать другого трибуна было неудобно. Он внес в текст исправления и немедленно отослал его Фабру де л’Оду. В Сен-Клу резолюция претерпела одно примечательное изменение. Вместо слов «наследование в семье Бонапарт» появились слова «наследование в потомках Наполеона Бонапарта». Но Фабр де л’Од был близким другом Жозефа и членом его круга. Очевидно, Первый консул, недовольный братьями, не хотел брать на себя в их отношении никаких конституционных обязательств. Угодники Жозефа засуетились вокруг Фабра де л’Ода, и проект резолюции вновь отослали в Сен-Клу с пожеланием заменить слова «в потомках Наполеона Бонапарта» словами «в семье Бонапарт». Проект вернулся обратно с оставленным словом «потомки» без всяких объяснений.

   Фабр решил не делать шума из этого обстоятельства и отдать Кюре текст резолюции в том виде, в каком она вышла из рук Первого консула, но вставив туда вариант, предпочитаемый сторонниками Жозефа. Он счел, что, после того как резолюция будет зачитана и обнародована в «Мониторе», ее уже не решатся трогать, и покорился, если придется, мучительному объяснению с Первым консулом. Вот доказательство, что сторонники братьев Бонапарта обладали достаточной силой, чтобы бравировать в своих интересах неудовольствием самого главы семейства. Жозефа, уже прибывшего в Булонский лагерь, ежедневно извещали обо всех этих демаршах.

   В субботу 28 апреля 1804 года Кюре представил резолюцию в Трибунат, который назначил ее обсуждение на понедельник. Толпа жаждущих поддержать резолюцию ораторов рвалась к трибуне, наперебой требуя возможности отличиться в разглагольствованиях о преимуществах монархии.

   Самые ревностные ораторы приправляли свои утомительные речи инвективами в адрес Бурбонов и торжественными заверениями в том, что отныне эти государи навеки изгнаны из Франции и все французы должны пусть даже ценой своей крови противиться их возвращению. В числе таких ревнителей находились и люди, известные некогда своим республиканским духом, и те, кто позднее отличился угодничеством в отношении Бурбонов. Среди разгула этого низкого заискивания единственный человек выказал подлинное достоинство. Это был трибун Карно. Конечно, в своих общих теориях он ошибался, ибо, после того что мы наблюдали в течение десяти лет, трудно было признать, что республика для Франции предпочтительнее монархии; но этот апостол заблуждения обладал в защите своей позиции б\льшим достоинством, чем апостолы правды, отличаясь от них смелой и бескорыстной убежденностью. Еще более чести его смелости придало то, что, будучи далеким от демагогии, он выражался как благоразумный, умеренный гражданин и друг порядка.

   Сначала он с благородством говорил о Первом консуле и его услугах республике. Если для обеспечения порядка и благоразумного пользования свободой требуется наследственный правитель, было бы безумием, сказал он, выбрать иного, нежели Наполеон Бонапарт. Но если Наполеон Бонапарт оказал столько услуг, разве не следует пожаловать ему иную награду, нежели свобода Франции?

   Трибун Карно, очевидно, путал свободу с республикой – обычное заблуждение всех, кто рассуждал подобно ему. Республика не обязательно означает свободу, равно как и монархия не всегда означает порядок. Встречается угнетение и при республике, как и беспорядок при монархии. Без хороших законов происходит и то и другое при любом правлении. По моему мнению, знаменитый трибун оказался прав в одном: возможно, Наполеон нуждался лишь во временной диктатуре, чтобы позднее прийти, согласно Карно, к республике, согласно нам – к представительной монархии. Провидение чудесным образом избрало Наполеона, чтобы он подготовил Францию к новому режиму и вручил ее возвеличенной и возродившейся тем, кто будет править после него.

   Трибун Каррион-Низас взялся ответить Карно и к великому удовлетворению новых монархистов справился с этой задачей, но посредственность его слога равнялась лишь посредственности мысли. Дискуссия оказалась чисто формальной. Усталость и ощущение глубокой бесполезности положили ей достаточно быстрый конец.

   Для изучения ходатайства и превращения его в завершенный документ была образована комиссия из тринадцати членов.

   На заседании 3 мая, то есть в четверг, Жард-Панвилье, докладчик этой комиссии, предложил Трибунату принять резолюцию и передать ее, согласно действующим конституционным правилам, в Сенат.

   Резолюция заключалась в следующем:

   Во-первых, Наполеон Бонапарт, в настоящее время пожизненный консул, назначается императором и в качестве такового получает управление Французской республикой;

   Во-вторых, императорский титул и императорская власть подлежат наследственной передаче в его семье по мужской линии, в порядке первородства;

   В-третьих, наконец, при привнесении в существующие учреждения изменений, которых требует установление наследственной власти, равенство, свобода и права народа остаются неприкосновенными.

   Эта резолюция, принятая подавляющим большинством, была доставлена в Сенат на следующий день, 4 мая 1804 года.

   Сенат хотел назначить день, чтобы не рисковать на этот раз и не забежать вперед или не отстать в деле преданности новому господину. Тайные руководители готовящейся перемены ясно предвидели впечатление, какое произведет на этот орган дискуссия в Трибунате. Они воспользовались этим, чтобы ускорить решение, сказав, что его нужно принять в тот самый день, когда будет получена резолюция Трибуната, дабы казалось, будто оба собрания имели встречу, но чтобы более значительное из них не выглядело идущим на поводу у другого.

   Так было покончено с этим в великой спешке. Придумали форму памятной записки, обращенной к Первому консулу, в которой Сенат должен выразить свои мысли и предложить основы нового конституционного сенатус-консульта. В действительности, к тому времени, когда в Сенат явилась депутация от Трибуната, записка эта была совершенно готова. Ее редакцию одобрили и решили представить ее Первому консулу в тот же день. Депутация, состоящая из бюро и членов комиссии, подготовившей сей труд, отправилась к Первому консулу и вручила ему послание Сената вместе с памятной запиской.

   Следовало, наконец, придать этим идеям форму конституционных статей. Назначили комиссию из нескольких сенаторов, министров и трех консулов, и поручили ей составить новый сенатус-консульт. Поскольку не было более нужды в предосторожностях насчет огласки, на следующий день в «Мониторе» обнародовали все акты Сената, доклады его Первому консулу, и все обращения, которые с некоторого времени требовали восстановления монархии.

   Комиссия незамедлительно принялась за работу. Собираясь в Сен-Клу, в присутствии Первого консула и двух его коллег, она изучила и последовательно разрешила все вопросы, которые порождало учреждение наследственной власти. Первый из вопросов относился к самому титулу нового монарха. Будет ли он королем или императором? Тот же довод, который в Древнем Риме побудил цезарей не возрождать титул короля и взять военный титул императора, склонил и авторов новой конституции к предпочтению этого титула. В нем заключалась и новизна, и величие; он в некоторой мере отодвигал воспоминания о прошлом, которое хотели восстановить лишь отчасти, но не в целом. К тому же в нем присутствовало нечто безграничное, что соответствовало честолюбию Наполеона. Титул этот был на устах и у друзей, и у врагов еще прежде, чем его приняли. Его выбрали без обсуждения и решили, что Первый консул будет провозглашен Императором Французов.

   Передача власти по наследству, цель новой революции, была, естественно, установлена в соответствии с принципами салического права, то есть по мужской линии, в порядке первородства. Поскольку Наполеон не имел детей и, казалось, не мог их иметь, решили дать ему право усыновления, известное из римских установлений, с его торжественными условиями и формами. За неимением приемного потомства корону разрешалось передавать родственникам по боковой линии, но не всем братьям императора, а только двум, Жозефу и Луи.

   Братья и сестры императора получили титулы принцев и принцесс и связанные с ними почести. Цивильный лист утвердили согласно принципам 1791 года, то есть приняли голосованием на период всего царствования и включили в него еще существующие королевские дворцы, доход с владений короны и годовой доход в 25 миллионов. Французским принцам цивильный лист определял по одному миллиону в год для каждого. Император имел право закреплять императорскими декретами (тем, что мы называем ордонансами) внутренний распорядок дворца и определять род представительства, подобающего его императорскому величеству.


   Столь полно погрузившись в монархические идеи, следовало окружить новый трон сановниками, которые послужили бы ему украшением и опорой.

   Талейран, совместно с Первым консулом, придумал шесть главных званий, соответствующих не службам императорской челяди, но различным правительственным правомочиям. Поскольку по конституции оставалось еще много выборных должностей – избранию подлежали члены Сената, Законодательного корпуса, Трибуната и даже сам император в случае пресечения рода, – было учреждено звание великого электора, которому поручались почетные заботы о выборах. Вторым стал великий канцлер Империи, который наделялся чисто представительской ролью и должен был осуществлять общий надзор за правопорядком; третьим – государственный великий канцлер, наделяемый подобными же функциями в отношении дипломатии; четвертым – великий казначей;

   пятым – коннетабль; шестым – генерал-адмирал. Последние звания в достаточной мере указывали, какой области управления соответствовала должность.

   Занимающие эти должности были, как мы только что сказали, сановниками, а не чиновниками, ибо предполагались их несменяемость и отсутствие прямой ответственности. Они обладали лишь почетными правомочиями и осуществляли лишь общий надзор. Так, великий электор созывал Законодательный корпус, Сенат, избирательные коллегии, приводил к присяге избранных членов различных ассамблей, принимал участие во всех формальностях по созыву и роспуску избирательных коллегий. Великий канцлер Империи принимал присягу судей и приводил их к присяге императору, надзирал за утверждением законов и сенатус-консультов, председательствовал в Государственном совете и Верховном императорском суде, побуждал к желательным реформам в законодательстве, осуществлял, наконец, функции чиновника, регистрирующего акты гражданского состояния в отношении рождений, браков и смертей членов императорской фамилии. Государственный великий канцлер принимал послов, представлял их императору, подписывал договоры и ратифицировал их. Великий казначей надзирал за книгой государственного долга, гарантировал своей подписью средства, выделяемые государственным кредиторам, выверял счета общей бухгалтерии прежде их представления императору и вносил предложения по управлению финансами. Коннетабль и генерал-адмирал имели сходные роли в отношении военного и военно-морского управления. Таким образом, заложенный Наполеоном принцип состоял в том, чтобы главный сановник никогда не занимал должность министра, дабы отделить правомочия аппарата от реальной функции. Для каждой области управления эти должности представляли малый слепок с самой королевской власти – такие же неактивные, неответственные и парадные, как она, но, как и она, наделенные правом осуществлять общий и высший надзор.

   Занимающие эти должности могли замещать императора в его отсутствие в Сенате, в советах, в армии. Вместе с императором они образовывали Верховный совет императора. Наконец, в случае угасания законного и побочного потомства императора, они избирали нового главу государства, а в случае несовершеннолетия наследника короны образовывали регентский совет.

   Естественно было также создать высшие должности в армии, восстановить маршальское звание, существовавшее при старой монархии и принятое во всей Европе как высший полководческий титул. Решили назначить шестнадцать маршалов Империи и четырех почетных маршалов из старых генералов, ставших сенаторами и лишенных в таковом качестве активных функций. Восстановили также должности генерал-инспекторов артиллерии и инженерных частей и генерал-полковников кавалерии. К высшим военным званиям добавили и высшие гражданские звания, такие как камергеры, церемониймейстеры и т. п. и составили из тех и других второй класс сановников, в ранге главных должностных лиц Империи, несменяемых, как и шесть высших сановников. Им поручили председательство в избирательных коллегиях, чтобы таким образом укоренить их в иерархической системе. Каждой коллегии предназначалось постоянное председательство одного из высших сановников или высших гражданских и военных должностных лиц. Так, великий электор возглавил избирательную коллегию Брюсселя, великий канцлер – коллегию Бордо, государственный канцлер – коллегию Нанта, верховный казначей – коллегию Лиона, коннетабль – коллегию Турина, генерал-адмирал – коллегию Марселя. Высшие гражданские и военные должностные лица возглавили избирательные коллегии меньшей значимости. Так умудрились совместить аристократию с демократией; ибо иерархия из шести высших сановников и сорока-пятидесяти высших должностных лиц на ступенях трона представляла собой одновременно аристократию и демократию. Аристократию по положению, почестям и доходам, которые ей вскоре предстояло получать, и демократию по происхождению, ибо она состояла из адвокатов, удачливых офицеров, порой выходцев из крестьян, ставших маршалами, и оставалась открытой для любого гениального или просто талантливого выскочки. Создания эти исчезли вместе с их создателем и вместе с обширной империей, послужившей их основанием; но если бы время сообщило им силы, они бы, возможно, и прижились.

   Возводя трон и украшая его ступени этим светским великолепием, невозможно было не потрудиться обеспечить кое-какие гарантии и гражданам, хотя бы толикой реальной свободы возместив им ущерб за ту видимость свободы, которой их лишали, уничтожив республику. С некоторого времени много говорилось о том, что при монархии с хорошими законами правительство будет сильнее, а граждане свободнее. Следовало сдержать часть этих обещаний, если, конечно, возможно сдержать хоть одно обещание такого рода в эпоху, когда все, страстно желая сильной власти, готовы дать погибнуть свободе за невозможностью ее использования, даже если она самым ясным образом прописана в законах. Так, решили дать Сенату и Законодательному корпусу некоторые прерогативы, которых они прежде не имели и которые могли стать полезными гарантиями для граждан.

   Сенат, состоявший прежде из двадцати четырех членов, избираемых самим Сенатом, затем из граждан, которых император считал достойными этого высокого положения, и наконец, из шести высших сановников и французских принцев, достигших восемнадцати лет, по-прежнему оставался главным государственным органом. Он сохранял право избрания других органов, мог отменять любой закон или декрет по причине его неконституционности и вносить изменения в конституцию посредством конституционных сенатус-консультов. При всех трансформациях, которым он подвергся за четыре года, он оставался столь же могущественным, каким замыслил его Сийес. Заседавшие в Сен-Клу реставраторы монархии задумали снабдить его двумя новыми правомочиями самого высокого значения. Они вверили ему охрану личной свободы граждан и свободу печати. Согласно статье 16 первой Консульской конституции, правительство не могло удерживать индивида в заключении, не предав его суду в течение десяти дней. Согласно второй Консульской конституции, установившей пожизненное консульство, Сенат имел право решать, в случае заговора против безопасности государства, может ли правительство превысить этот десятидневный срок и насколько. Эту произвольную власть правительства в отношении гражданской свободы решили надежным образом регламентировать, создав сенатскую комиссию из семи членов, избираемую голосованием и обновляемую каждые четыре месяца за счет выхода одного из них из состава комиссии. Ей надлежало рассматривать прошения и требования заключенных и их семей и объявлять, справедливо ли заключение и продиктовано ли оно государственными интересами. Если после направления первого, второго и третьего запросов министру, санкционировавшему арест, министр не выпускал индивида, о котором его запрашивали, он сам предавался суду за нарушение гражданской свободы.

   Подобной же комиссии, организованной сходным образом, надлежало надзирать за свободой печати. Эта свобода впервые появилась в консульских конституциях, так мало придавали ей значения после разгула печати во времена Директории. Что до периодической прессы, ее оставили в ведении полиции. Беспокоились только о книгах, только их сочли достойными свободы, в которой отказывали газетам. Не хотели, как до 1789 года, отдавать их на произвол полиции. Теперь любой типограф или издатель, чья публикация подвергалась притеснениям государственной власти, имел право обратиться в сенатскую комиссию по надзору за свободой печати; и, если, ознакомившись с запрещенной книгой, сенатская комиссия не одобряла строгих мер государственной власти, она направляла первый, второй и третий запрос министру, после чего, в случае неповиновения ее повторным предупреждениям, призывала министра к ответу в Верховном императорском суде.

   Кое-что в этом направлении сделали и для Законодательного корпуса. Как мы не раз говорили, проекты законов обсуждались только в Трибунате, который, сформировав свое мнение, посылал трех ораторов для его защиты перед тремя государственными советниками в лишенный слова Законодательный корпус. Немота последнего, исправлявшаяся, по мысли Сийеса, красноречием Трибуната, очень скоро сделалась предметом острот публики, насмехавшейся над вынужденным молчанием своих законодателей. Молчание Законодательного корпуса стало еще более шокирующим после того, как лишенный всякой силы Трибунат тоже умолк. Было решено, что, заслушав государственных советников и членов Трибуната, Законодательный корпус будет удаляться на совещание в подчиненный ему тайный комитет проектов, где любой из его членов сможет пользоваться правом слова, а затем возвращаться на публичное заседание, чтобы голосовать обычным образом.

   Трибунат, ставший после учреждения пожизненного консульства своего рода государственным советом, доведенным до пятидесяти членов и взявшим обыкновение изучать проекты законов лишь на частных заседаниях с государственными советниками, авторами этих проектов, получил в новой конституции организацию, сообразную усвоенным им традициям. Он разделялся на три отделения – законодательное, внутренних дел и финансовое – и должен был обсуждать законы на собраниях отделений, а не на общем собрании. Три оратора защищали мнение отделения в Законодательном корпусе. Так, конституция окончательно закрепила форму, усвоенную им из почтительности. Полномочия его членов продлевались с пяти до десяти лет. Эта льгота для отдельных его членов, в результате более редкого обновления его состава, ослабляла сам корпус.

   Ко всему этому присоединили, наконец, учреждение, которого недоставало как для безопасности правительства, так и для безопасности граждан, – Верховный суд. Учреждению этого Верховного суда постарались придать видимое преимущество, какое старались придать всем монархическим нововведениям, а именно – добавить столько же свободы гражданам, сколько силы добавляли власти. Местопребыванием его определили Сенат, но состоял он не из одного Сената и не из всех его членов. Он формировался из шестидесяти сенаторов, шести председателей Государственного совета, четырнадцати государственных советников, двадцати членов кассационного суда, высших чиновников Империи, шести высших сановников и принцев, получивших решающий голос. Председателем его назначался великий канцлер. Верховному суду поручалось разбирать дела о заговорах против безопасности государства и персоны императора, об актах произвола министров и их агентов, о должностных преступлениях и взяточничестве сухопутных и морских генералов при осуществлении ими командования, о правонарушениях членов императорской фамилии, высших сановников, высших должностных лиц, сенаторов, государственных советников и т. п. Генеральный прокурор, назначавшийся на постоянной основе, имел право возбуждать судебный процесс, в случае если инициативу не брали на себя истцы.

   В знак уважения к волеизъявлению нации было решено провести плебисцит по вопросу об учреждении наследственной императорской власти в потомстве Наполеона Бонапарта и двух его братьев Жозефа и Луи.

   Императору надлежало в течение двух лет принести торжественную присягу в присутствии высших сановников, высших должностных лиц, министров, Государственного совета, Сената, Законодательного корпуса, Трибуната, кассационного суда, архиепископов, епископов, председателей судов, председателей избирательных коллегий и мэров тридцати шести главных городов республики. Присяга приносилась, гласил текст нового конституционного акта, французскому народу на Евангелии. Составлена она была в следующих выражениях: «Клянусь охранять целостность территории Республики, положения Конкордата и свободу культов; уважать и заставлять уважать равенство прав, политическую и гражданскую свободу, неотменяемость продаж национального имущества; устанавливать налоги и пошлины не иначе как в силу закона; поддерживать учреждение Почетного легиона; править лишь с целью выгоды, благоденствия и славы французского народа».

   Таковы были условия новой монархии, изложенные в проекте сенатус-консульта простым, точным и ясным языком, каким писались все законы того времени. Такова была третья и последняя трансформация, которую претерпела знаменитая конституция Сийеса.


   Таково было творение конституционного комитета, собиравшегося в Сен-Клу. В последние дни его собраний Камбасерес и Лебрен отсутствовали. Наиболее мудрые сенаторы из состава комиссии сожалели об этом и дали почувствовать Наполеону, насколько важно удовлетворить двух его коллег, обойдясь с ними достойно. Наполеон не нуждался в предупреждениях, ибо понимал ценность Камбасереса. Он вызвал его в Сен-Клу, вновь объяснился с ним на предмет предстоящих перемен, привел свои доводы, выслушал его собственные и закончил обсуждение выражением своей воли, отныне непререкаемой. Он хочет короны и не потерпит противоречий. Впрочем, он предложил прекрасный способ вознаградить Камбасереса и Лебрена. Первому он предназначал сан великого канцлера Империи, второму – сан верховного казначея. Таким образом он обойдется с ними как и с собственными братьями, которые тоже должны войти в число шести высших сановников. Он объявил об этом решении Камбасересу, присоединив к предложению свою обольстительную ласку, которой не мог противостоять ни один человек, и окончательно привлек его на свою сторону.

   Жозефа Бонапарта Наполеон назначил великим электором, а Луи Бонапарта – коннетаблем. Должности великого канцлера и генерал-адмирала оставались пока незанятыми. Наполеон колебался в выборе между членами своей семьи.

   Талейран, главный изобретатель новых должностей, испытал по этому случаю первое разочарование, которое неприятным образом повлияло на его настроения и привело его позднее в оппозицию, пагубную для него и досадную для Наполеона. Поскольку место великого канцлера Империи, соответствующее судебному ведомству, предназначалось консулу Камбасересу, он полагал естественным получить место государственного канцлера, соответствующее ведомству дипломатическому. Но император высказался на этот счет определенно. Он не допускал, чтобы высшие сановники одновременно занимали министерские должности. Министры были ответственны и сменяемы, он мог отзывать и наказывать их по своему усмотрению. Генерала Бертье он ценил ничуть не меньше, чем Талейрана, однако и его, как и Талейрана, пожелал оставить министром и возместил ущерб обоим значительными суммами. Гордость Талейрана была особенно задета и, сохраняя любезность, он тем не менее постепенно дал прочувствовать это свое отношение льстивого недовольства, сдержанное поначалу, но ставшее впоследствии более явным и стоившее ему жестоких немилостей.

   В армии и при дворе оставались еще должности, способные удовлетворить все притязания. Имелось четыре места почетных маршалов для генералов, уходящих на покой в Сенат, и шестнадцать маршальских жезлов для молодых генералов, призванных еще долго возглавлять французские войска. Четыре первых Наполеон дал Келлерману – в память о Вальми; Лефевру – за проявленную 18 брюмера доблесть и преданность; Периньону и Серюрье – за уважение, которым они по справедливости пользовались в армии. Из шестнадцати мест маршалов для действующих генералов он заполнил только четырнадцать, сохранив два места для награждения за будущие заслуги. Эти четырнадцать жезлов были даны: Журдану – в память о Флерюсе, Бертье – за выдающуюся и продолжительную службу в Генеральном штабе, Массена – за Риволи, Цюрих и Геную, Ланну и Нею – за неоднократно проявленный героизм, Ожеро – за Кастильоне, Брюну – за Гельдер, Мюрату – за рыцарскую доблесть во главе французской кавалерии, Бессьеру – за достойное командование гвардией, полученной им после Маренго, Монсею и Мортье – за их воинские доблести, Сульту – за его услуги в Швейцарии, Генуе и в Булонском лагере, Даву – за его поведение в Египте и твердость характера, разительные доказательства каковой он дал недавно, в деле с д’Арсенном, Бернадотту – за его добрую славу в армиях Самбры-и-Мааса и Рейна, но особенно за его родственные связи и несмотря на обнаруженную в сердце этого офицера ревнивую ненависть, которая уже заставляла Наполеона предчувствовать его будущее предательство, о чем он несколько раз говорил вслух.

   Один генерал, который еще не был главнокомандующим, но командовал, как и генералы Ланн, Ней и Сульт, значительными корпусами и не менее, чем перечисленные офицеры, заслуживал маршальского жезла, не значился в списке новых маршалов. Это был Гувион Сен-Сир. Если он и не мог соревноваться с Массена воинскими доблестями и меткостью в стрельбе, то превосходил его в знаниях и таланте военных комбинаций. С тех пор как Моро был потерян для Франции из-за своих политических ошибок, а Клебер и Дезе мертвы, он и Массена оставались наиболее способными генералами. Наполеон, разумеется, был вне сравнений. Однако завистливый и неуживчивый нрав Сен-Сира уже начинал доставлять ему холодность высочайшего подателя милостей. Вместе с верховной властью пришли и ее слабости; и Наполеон, простивший генералу Бернадотту его мелкие измены, предвестники будущего большого предательства, не сумел простить генералу Сен-Сиру его критический ум. В то же время, генерал Сен-Сир получил звание генерал-полковника кирасиров.

   Жюно и Мармон, верные адъютанты генерала Бонапарта, стали генерал-полковниками гусар и стрелков, а Бараге-д’Илье – генерал-полковником драгунов. Генерал Мареско был назначен генерал-инспектором инженерных войск, генерал Сонжи – генерал-инспектором артиллерии. Во флоте вице-адмирал Брюи, предводитель и организатор флотилии, получил жезл адмирала и должность генерал-инспектора океанского побережья, а вице-адмирал Декре – должность генерал-инспектора Средиземноморского побережья.

   Предстояло также распределить высшие придворные должности. Двор организовывался со всей пышностью старой французской монархии и с бо́льшим блеском, чем императорский германский двор. Главным духовником императора стал кардинал Феш, дядя Наполеона, обер-камергером – Талейран, обер-егермейстером – генерал Бертье. Для двух последних эти придворные должности стали компенсацией за то, что они не получили мест двух высших сановников Империи. Должность обер-шталмейстера была предоставлена Коленкуру, в воздаяние за клевету ополчившихся против него после смерти герцога Энгиенского роялистов. Сегюр, бывший посол Людовика XVI при дворе Екатерины, более всего подходящий для того, чтобы обучить новый двор традициям старого, стал обер-церемониймейстером. Дюрок, управлявший Консульским домом, который превратился в Императорский, управлял им ныне в должности обер-гофмаршала.

   К этим назначениям прибавилось еще одно, гораздо более серьезное, – назначение Фуше министром полиции в министерстве, восстановленном для него в награду за услуги, оказанные во время последних событий.

   Всем этим назначениям и самому великому из них, которое превращало генерала республики в наследственного монарха, следовало придать характер официальных актов. Был составлен сенатус-консульт, чтобы представить его 16 мая 1804 года в Сенат и декретировать по заведенной форме. Как только представление состоялось, немедленно назначили комиссию для доклада. Доклад поручили Ласепеду, ученому и сенатору, наиболее преданному Наполеону. Он закончил его в сорок восемь часов и принес в Сенат 18 мая. Этот день назначался для торжественного провозглашения Наполеона императором. Решили, что председательствовать на заседании Сената будет консул Камбасерес, чтобы признание им нового монархического устройства стало более очевидным. Едва Ласепед окончил доклад, как сенаторы, без единого видимого проявления разногласий, единодушно приняли сенатус-консульт. С заметным нетерпением они исполнили необходимые формальности, каковыми сопровождается принятие подобного акта, торопясь отправиться в Сен-Клу. Сенат собирался в полном составе поехать в эту резиденцию, чтобы представить свой декрет Первому консулу и поздравить его с императорским титулом. Едва принятие сенатус-консульта завершилось, как сенаторы прервали заседание и наперегонки устремились к своим каретам.

   Во дворце Сената, на дороге и в Сен-Клу всё было подготовлено для этой небывалой процессии. Великолепным весенним днем длинная вереница карет в сопровождении конных гвардейцев доставила сенаторов к резиденции Первого консула. Он и его жена, заранее предупрежденные, уже ожидали торжественного визита. Наполеон в военном мундире, со спокойным лицом, какое у него бывало, когда на него смотрели люди, и Жозефина, довольная и взволнованная, встретили сенаторов во главе с Камбасересом. Почтительный коллега и еще более почтительный подданный с глубоким поклоном обратился к солдату, которого провозглашал императором, со следующими словами:

   «Сир, уже четыре года как любовь и благодарность французского народа вручили вашему величеству бразды правления, и основы государства уже возлагались на вас по преемству. Более величественное наименование, пожалованное вам сегодня, является лишь проявлением собственного достоинства нации и ее потребности доставить вам новое свидетельство беспрестанно возрастающей любви и уважения.

   Разве может французский народ без воодушевления думать о своем счастье, с тех пор как Провидение внушило ему мысль броситься в ваши объятия?

   Армии были разгромлены, финансы расстроены, доверие к государству уничтожено; различные группировки рвали друг у друга из рук остатки нашего былого великолепия; религиозные и даже моральные понятия оказались затемнены; привычка отдавать и вновь захватывать власть сделала ненужными судей.

   И тогда появились вы, ваше величество. Вы вновь призвали победу под наши знамена и восстановили порядок и государственные финансы; ободренный вновь поверил в собственные силы; ваша мудрость успокоила страхи покинувших страну; восстали из пепла алтари;

   наконец, и в этом, несомненно, величайшее из чудес, произведенное вашим гением, вы сумели научить народ, сделавшийся непокорным всякому принуждению и врагом всякой власти, любить и ценить власть, которая осуществляется лишь ради его славы и покоя.

   Французский народ не притязает более на роль судии конституций других государств; ему нечего критиковать, нет примеров, за которыми нужно следовать: отныне опыт стал его уроком.

   Он веками ощущал преимущества наследственной власти; он имел краткий, но мучительный опыт противоположной системы; и ныне он возвращается, по свободному и зрелому размышлению, к правлению, сообразному его гению. Французский народ свободно пользуется своим правом делегировать вашему императорскому величеству власть, которую его интерес воспрещает ему осуществлять самому. Он недвусмысленно заявляет это грядущим поколениям и торжественным пактом вручает благополучие своих потомков отпрыскам вашего рода.

   Счастлив народ, после стольких волнений обретший в своем лоне человека, способного усмирить бурю страстей, примирить все интересы и объединить все голоса!

   Если принципы нашей Конституции позволяют подчинить воле народа постановление касательно наследственного правления, Сенат решил, что должен умолять ваше императорское величество дать согласие на то, чтобы эти конституционные положения незамедлительно были исполнены; и ради славы и счастья Республики он провозглашает в этот час Наполеона Императором Французов».

   Едва великий канцлер договорил эти слова, как в стенах дворца Сен-Клу раздались возгласы «Да здравствует Император!» и, услышанные во дворах и садах, были подхвачены с радостью и шумными аплодисментами. На лицах читались доверие и надежда, и все присутствующие, захваченные впечатлением от этой сцены, почитали себя надолго обеспечившими собственное счастье и благополучие Франции. Воодушевленный Камбасерес, казалось, сам всегда хотел того, что совершалось в этот миг.

   Когда восстановилась тишина, Наполеон обратился к Сенату с такими словами:

   «Всё, что может содействовать благу родины, неразрывно связано с моим счастьем. Я принимаю титул, который вы считаете полезным для славы народа. Закон о наследственности я выношу на утверждение народа. Надеюсь, что Франция никогда не раскается в почестях, которые воздала моей семье. В любом случае, мой дух не останется с моим потомством в тот день, когда оно перестанет заслуживать любовь и доверие великого народа».

   Множественные возгласы перекрыли эти прекрасные слова, затем Сенат, в лице председателя Камбасереса, обратился и к новой императрице со словами поздравления, которые та выслушала, по своему обыкновению, с совершенным изяществом и на которые отвечала лишь глубоким волнением.

   Затем Сенат удалился, соединив с этим человеком, рожденным столь далеко от трона, титул императора, который он уже не утратит ни после своего падения, ни в изгнании. Отныне и мы будем называть его этим титулом, который стал ему принадлежать с того дня, который мы только что описали. Воля народа, выраженная в плебисците, должна была решить, будет ли он императором наследственным. Результаты плебисцита всем представлялись настолько определенными, что было даже что-то ребяческое в том, как всем хотелось в них убедиться. А пока, властью Сената, действующего в пределах его правомочий, он оставался Императором Французов.


   Когда сенаторы удалились, Наполеон удержал Камбасереса и пожелал, чтобы он остался обедать с императорской семьей. Император и императрица осыпали его ласками и постарались заставить забыть о дистанции, отделявшей его отныне от бывшего коллеги. Впрочем, великий канцлер мог утешиться: в действительности не он спустился, просто его господин поднялся и поднял с собой всех.

   Наполеону и Камбасересу необходимо было побеседовать о важных вещах, связанных с событием дня: о церемонии коронации и о новом режиме правления для Итальянской республики, которая не могла теперь оставаться республикой рядом с Францией, превратившейся в монархию. Наполеону, всегда любившему всё чудесное, пришла в голову смелая мысль, осуществление которой должно было захватить умы и сделать его вступление на трон еще более необыкновенным, а именно, чтобы его коронацию совершил сам папа, прибыв для этого торжества из Рима в Париж. Это стало бы беспримерным событием в восемнадцативековой истории церкви: все германские императоры без исключения короновались в Риме.

   Едва задумав эту мысль, Наполеон тотчас превратил ее в непререкаемое решение и пообещал себе заманить Пия VII в Париж любыми доступными средствами, обольщением или страхом. Переговоры по этому вопросу представлялись труднейшими, никто, кроме него, в них преуспеть не мог. Он предполагал воспользоваться услугами кардинала Капрара, который без устали писал в Рим, что без Наполеона религия во Франции и даже, быть может, в Европе погибла бы. Он поделился своим проектом с Камбасересом и пришел к согласию с ним относительно того, как взяться за это дело, чтобы провести первую атаку на предрассудки, сомнения и косность римского двора.

   Что до Итальянской республики, она уже два года была бы театром неразберихи и смуты без президентства генерала Бонапарта. Превратить эту республику в вассальную монархию Империи, отдать ее, к примеру, Жозефу, значило начать строить Империю Запада, о которой уже начинал мечтать Наполеон в своем отныне беспредельном честолюбии; значило обеспечить Италии более стабильное управление; значило, наполнить ее желания, ибо ей очень хотелось иметь собственного государя. Было решено, что Камбасерес, близко связанный с Мельци, напишет ему, чтобы сделать в этом направлении надлежащие первые шаги.

   Наполеон вызвал кардинала-легата в Сен-Клу и поговорил с ним ласковым, но столь твердым тоном, что кардиналу и в голову не пришло выдвинуть ни одного возражения. Император сказал, что поручает ему срочно просить папу приехать в Париж, чтобы совершить церемонию коронации; что позднее, когда будет уверен, что ему не откажут, он сделает официальный запрос; что он, впрочем, не сомневается в успешном осуществлении своих пожеланий; что, признав его, церковь будет обязана и ему, и самой себе, ибо ничто не послужит религии лучше, чем присутствие верховного понтифика в Париже по такому торжественному случаю и соединение гражданских торжеств с религиозной пышностью. Кардинал Капрара отправил в Рим курьера, а Талейран, со своей стороны, написал кардиналу Фешу, чтобы сообщить ему об этом новом проекте и попросить оказывать всяческую поддержку переговорам.

   Великий канцлер Камбасерес написал, в свою очередь, вице-президенту Мельци по поводу нового королевства Италии. Первые шаги Камбасереса в отношении Мельци должен был поддержать Марескальчи, посланник Итальянской республики в Париже.

   В последующие дни новый государь Франции принимал присягу членов Сената, Законодательного корпуса и Трибуната. Камбасерес, стоя рядом с сидящим императором, зачитывал слова присяги; затем допущенное к присяге лицо произносило клятву, и Наполеон, слегка приподнимаясь в своем императорском кресле, отдавал честь тому, от кого только что принял клятвенное обещание верности. Это внезапное отличие, появившееся в отношениях между подданными и государем, который накануне был им равным, произвело некоторое впечатление. Вручив ему корону в своего рода увлечении, государственные мужи почувствовали удивление при виде первых последствий того, что сделали. Но народ, пораженный неслыханной сценой, которую видел, не различая подробностей, был охвачен удивлением, переходящим в восхищение. Наполеона считали достойным наследственной власти, восхищались тем, что он посмел ее взять, одобряли ее восстановление, потому что она означала более полное возвращение к порядку, были ослеплены, наконец, свершавшимся на их глазах чудом. Так, хоть и не совсем с теми же чувствами, что в 1799 и в 1802 годах, граждане спешили отдать свои голоса за Наполеона. Голоса за утверждение наследственной власти насчитывались миллионами, при очень небольшом количестве голосов против, поданных скорее в доказательство свободы, которой продолжали еще пользоваться.

   Прежде вступления в полное владение новым титулом Наполеону оставалось преодолеть последнее затруднение. Следовало завершить процесс Жоржа и Моро, который поначалу, казалось, не таил в себе особых трудностей. Если бы дело касалось только Жоржа с его сообщниками и Пишегрю, будь он еще жив, трудность была бы не велика. Процесс должен был привести их в смятение и доказать участие эмигрировавших принцев в их заговорах. Но в деле был замешан Моро. Начиная процесс, думали найти против него больше доказательств, чем их существовало в действительности, и, хотя вина его была очевидна людям доброй воли, недоброжелатели имели в то же время средство ее отрицать. Кроме того, в народе воцарилось некоторое невольное чувство жалости при виде такого контраста между двумя величайшими генералами республики, когда один готовился взойти на трон, а другой был закован в кандалы и обречен если не на эшафот, то на изгнание. Любые, даже справедливые доводы в подобных случаях отступают, и счастливца охотнее сочтут неправым при всей его правоте.


   Дебаты открылись 28 мая при огромном стечении публики. Многочисленных обвиняемых рассадили по четырем рядам скамей. Не все они выказывали одинаковое настроение. Жорж и его люди держались с преувеличенной уверенностью; они чувствовали себя свободно, ибо после всего могли сказаться жертвами, преданными своему делу. В то же время надменность некоторых из них не располагала к ним публику. Жорж, хотя и возвышаемый в глазах толпы энергичностью характера, вызвал несколько негодующих возгласов. Но несчастный Моро, подавленный своей славой, сожалея в тот миг об известности, стоившей ему множества устремленных на него взглядов, был лишен спокойной уверенности, которая составляла его основное достоинство на войне. Генерал, очевидно, задавался вопросом, что делает среди роялистов он, бывший герой революции; и если он воздавал себе должное, то мог сказать себе только одно – что заслужил такую участь, потому что поддался жалкому пороку зависти. Среди многочисленных обвиняемых публика высматривала его одного. Послышались даже редкие аплодисменты старых солдат, скрытых в толпе, и безутешных революционеров, считавших, что на скамье подсудимых, где сидел главнокомандующий Рейнской армией, сидит сама Республика. Подобное любопытство и проявления чувств смущали Моро; в то время как остальные горделиво называли одно за другим свои безвестные или печально известные имена, он произнес свое славное имя так тихо, что его с трудом услышали. Справедливое наказание за опороченное доброе имя!

   Дебаты были долгими, продолжались двенадцать дней и вызвали великое волнение умов. Мы часто видим в наши дни, как какой-нибудь процесс целиком завладевает вниманием публики. То же происходило и тогда, но создавшиеся обстоятельства порождали совершенно иное переживание, нежели любопытство. В присутствии торжествующего и коронованного генерала – генерал в несчастье и в кандалах, своей защитой оказывающий последнее возможное сопротивление власти, становившейся с каждым днем всё более абсолютной; в тишине зала голоса адвокатов раздавались как в самой свободной стране: великие мужи в опасности, притом что одни принадлежат эмиграции, другие – Республике. Тут было, несомненно, чем взволновать все сердца. Публика поддавалась справедливой жалости, и, быть может, тайному чувству, заставлявшему желать поражения благополучному могуществу; и, не будучи врагами правительства, люди от души желали спасения Моро.

   Наполеон, ощущая себя свободным от низкой зависти, в которой его обвиняли, хорошо зная, что Моро, не желая возвращения Бурбонов, желал его смерти, дабы занять его место, в полный голос требовал осуждения генерала, виновного в государственном преступлении. Он желал этого осуждения как собственного оправдания;

   и желал не для того, чтобы голова победителя Гогенлиндена скатилась на эшафот, а чтобы иметь честь помиловать его. Судьи это знали, публика тоже.

   Но правосудие, по праву не вникающее в соображения политики – ибо если политика бывает порой человечной и мудрой, бывает она и жестокой и неосмотрительной, – в этом последнем столкновении страстей, нарушавшем глубокий покой Империи, осталось беспристрастным и вынесло справедливые приговоры.

   Десятого июня, после двухнедельных дебатов, судьи вынесли вердикт, свободный от какого-либо воздействия. Жоржа и девятнадцать его сообщников приговорили к смертной казни. Моро же, сочтя его действительное сообщничество недостаточно доказанным, но моральное поведение предосудительным, они осудили его на два года тюремного заключения. Арман де Полиньяк и Ривьер были осуждены на смерть; Жюль де Полиньяк и пятеро других обвиняемых – на два года тюрьмы. Двадцать два человека были оправданы.

   Приговор этот, одобренный беспристрастными людьми, вызвал огромное недовольство императора, который бурно возмутился слабостью правосудия, между тем как другие в эту минуту обвиняли последнее в варварстве. Ему не хватило даже сдержанности, какую должна обыкновенно выказывать верховная власть, особенно в таком важном предмете. В том состоянии сильнейшего раздражения, в какое ввергли его несправедливые слова врагов, от него было трудно добиться актов милосердия. Но он так стремительно успокаивался, был столь великодушен и столь прозорлив, что вскоре подступы к его рассудку и сердцу вновь оказались открыты. За несколько дней, употребленных на обращения к кассационному суду, он принял надлежащие решения, добился для Моро отмены двухлетнего заключения, как отменил бы и его смертную казнь, если бы его к ней приговорили, и согласился на его отъезд в Америку.

   Поскольку несчастный генерал желал продать свои владения, Наполеон приказал незамедлительно приобрести их по самой высокой цене. Что до осужденных роялистов, сохранив прежнюю бескомпромиссность в их отношении после последнего заговора, он поначалу не пожелал помиловать никого из них. Один только Жорж внушал ему некоторый интерес своей энергичной храбростью, но он считал его непримиримым врагом, которого следовало уничтожить ради государственной безопасности. Впрочем, эмиграция переживала не за Жоржа. Она волновалась за Полиньяка и Ривьера: порицая неосмотрительность, которая привела людей столь высокого положения и тщательного воспитания в столь мало достойное их общество, эмиграция не могла смириться с их гибелью. Увлеченность партий должна была бы, по здравой оценке, заставить извинить их ошибку и заслужить снисходительность императора.

   Все знали сердце Жозефины и знали, что под видом небывалого величия она сохраняет трогательную доброту. Знали и о том, что она жила в постоянном страхе за жизнь мужа, думая о кинжалах, непрестанно заносившихся над его головой. Решительный акт милосердия мог бы отклонить эти кинжалы и успокоить ожесточенные сердца.

   Удалось подступиться к ней через госпожу Ремюза, приставленную к ее особе; в замок Сен-Клу привезли госпожу де Полиньяк, оросившую слезами императорскую мантию. Простое и чувствительное сердце Жозефины, как и ожидалось, растаяло при виде безутешной жены, с достоинством просящей сохранить жизнь ее мужу. Она сделала первую попытку подступиться к Наполеону. Тот, по обыкновению спрятав волнение под маской жесткости и суровости, резко оттолкнул ее. Госпожа Ремюза присутствовала при этой сцене. «Так значит, вы по-прежнему печетесь о моих врагах, – сказал он им обеим. – И те и другие как неосторожны, так и виновны. Если я не преподам им урок, они возьмутся за старое и станут причиной новых жертв».

   Отвергнутая Жозефина уже не знала, к какому средству прибегнуть. Наполеон должен был вскоре покинуть зал Совета и пройти через одну из галерей замка. Она решила поставить госпожу де Полиньяк на его пути, чтобы та могла броситься к его ногам. В самом деле, когда он проходил, госпожа де Полиньяк подошла к нему и просила, заливаясь слезами, сохранить жизнь ее мужу.

   Захваченный врасплох Наполеон бросил на Жозефину, сообщничество которой угадывал, суровый взгляд, но тотчас побежденный, сказал госпоже де Полиньяк, что был удивлен, обнаружив в составе направленного против него заговора Армана де Полиньяка, его детского товарища по военной школе; что он ответит милостью на слезы жены, но желает, чтобы эта слабость с его стороны не возымела прискорбных последствий, став причиной новых неосторожностей. «Принцы виновны тем, мадам, – добавил он, – что ставят под угрозу жизнь наивернейших своих служителей, не разделяя с ними опасностей».

   Охваченная радостью и признательностью госпожа де Полиньяк рассказала эмигрантам об этой сцене милосердия. Однако Ривьер оставался в опасности. Мюрат и его жена проникли к Наполеону, чтобы добиться от него и второй милости, ибо помилование Полиньяка влекло за собой и помилование Ривьера. Они его немедленно получили. Одиннадцать лет спустя великодушному Мюрату будет отказано в подобном же великодушии.


   Так завершилось это прискорбное и гнусное предприятие, которое имело целью уничтожить Наполеона, но возвело его на трон; которое стоило трагической смерти французскому принцу, вовсе не принимавшему участия в заговоре; наконец, которое закончилось ссылкой Моро, единственного генерала того времени, которого можно было назвать соперником генерала Бонапарта. Поразительный урок для партий: всегда возвеличиваются правительство, партия или человек, которых пытаются уничтожить преступными средствами.

   Отныне всякое сопротивление было сломлено. В 1802 году Наполеон преодолел некоторое гражданское сопротивление, отменив Трибунат; в 1804 году победил сопротивление военных, разоблачив заговор эмигрантов с республиканскими генералами. Теперь он всходил на трон, а Моро уезжал в изгнание. Им предстояла еще одна встреча, когда они окажутся на расстоянии пушечного выстрела друг от друга под стенами Дрездена, оба несчастные и виновные: Моро вернется из-за границы, чтобы воевать с родиной, а Наполеон злоупотребит своим могуществом и вызовет всеобщую реакцию против величия Франции; один погибнет от французского ядра, другой одержит последнюю победу, но впереди уже будет видеть бездну, которая поглотит его.

   Однако до этих великих событий было еще далеко. Могущество Наполеона казалось нерушимым. Конечно, за последнее время ему пришлось пережить кое-какие неприятности, ибо, независимо от великих несчастий, Провидение нередко приправляет некоторой преждевременной горечью и само счастье, как бы для предупреждения человеческой души и приготовления ее к великим страданиям. Эти две недели были для него мучительны, но они быстро прошли. Выказанное им милосердие пролило мягкий свет на начало его правления. Смерть Жоржа никого не опечалила, хоть его храбрость, достойная лучшей участи, и вызвала сожаления. Однако вскоре все сдались чувству восхищенного любопытства, какое люди испытывают при всяком необыкновенном зрелище.

   Так закончилась, по прошествии двенадцати лет, не Французская революция, по-прежнему живая и нерушимая, но Республика, которую считали вечной. Она окончила свои дни от руки победоносного солдата, как всегда и заканчиваются республики, если не засыпают в объятиях олигархии.

II Коронация

   Заговор Жоржа, процесс, который за ним последовал, и изменения в форме правления, к которым он привел, заполнили всю зиму 1803–1804 годов и приостановили великий поход Наполеона против Англии. Но император не переставал о нем думать, и теперь с удвоенной тщательностью и энергией готовил его исполнение к середине лета 1804 года. Впрочем, промедление не заставляло жалеть о себе, ибо в нетерпении осуществить столь обширный план Наполеон сильно преувеличивал возможность подготовиться уже к концу 1803 года. Постоянные испытания, производившиеся в Булони, каждый день обнаруживали необходимость принятия новых мер предосторожности, и не было такой уж неудачей ударить полугодом позднее, если взамен обреталось средство нанести более надежный удар. Разумеется, потерю времени вызывала не армия – ибо в то время армия всегда была в готовности, – но флотилия и эскадры. Строительство плоскодонных судов и их объединение в четырех портах пролива было завершено. Но голландская флотилия запаздывала; эскадры Бреста и Тулона не были готовы, поскольку восьми месяцев не могло хватить на их оснащение. Зима 1804 года ушла на завершение всех этих дел. Таким образом время, на первый взгляд потерянное, было употреблено с большой пользой: главным образом потрачено на создание финансовых средств, которые всегда тесно связаны с военными, а на этот раз – более чем когда-либо. В самом деле, если и удается, при большой изворотливости и терпя значительные неудобства, вести сухопутную войну при небольших деньгах, живя среди неприятеля, война на море не может обойтись без денег, ибо в необъятных просторах океана невозможно найти ничего, кроме того, что взято на борт по выходе из портов. Таким образом, финансовые средства представляли не самую малозначащую часть гигантских приготовлений Наполеона, и потому они заслуживают того, чтобы уделить им некоторое время.

   Финансовые средства на XII год были таковы: 560 миллионов обычных контрибуций, 22 миллиона итальянской субсидии, 48 миллионов испанской субсидии, 52 миллиона от продажи Луизианы, 20 миллионов по залогам, еще несколько миллионов в национальном имуществе. Эти средства превышали сумму в 700 миллионов, необходимую на этот год (сентябрь 1803 – сентябрь 1804).

   Но финансовый XII год уже близился к завершению, ибо стояло лето 1804 года. Необходимо было позаботиться о XIII годе (сентябрь 1804 – сентябрь 1805), в котором будет недоставать значительных средств – американской субсидии, полностью выделенной в XII году. Приходилось думать о том, как незамедлительно добыть эти средства.

   Наполеон уже давно пребывал в убеждении, что революция, хотя и создала великие возможности для налогового равенства, тем не менее дурно обошлась с земельной собственностью, переложив бремя общественных расходов на нее одну путем отмены непрямого налогообложения. Население, особенно городское, пользуется первыми же беспорядками, чтобы отказаться платить потребительский налог, установленный, в частности, на напитки, составляющие величайшую из его радостей. Так было и в 1830 году, когда эти налоги не платили более шести месяцев; и в 1815-м, когда их отмена оказалась фальшивым обещанием, с помощью которого Бурбоны вызвали недолгие рукоплескания в свой адрес; наконец, в 1789 году, когда первые беспорядки были направлены против внутренних таможен. Но эти налоги, самые ненавистные у городского населения, являются в то же время самыми характерными для воистину процветающих стран, ложась гораздо более на плечи богатых, нежели бедных, и меньше, чем другие, вредят производству. В то время как налог на землю отбирает у сельского хозяйства средства, то есть скот и удобрения, обедняет почву и ударяет тем самым по самому верному источнику богатства. В восемнадцатом веке царил предрассудок, покоившийся тогда, следует признать, на неоспоримом основании. Земельная собственность, сосредоточенная в руках аристократии и духовенства, в неравной мере облагаемая налогом в зависимости от положения ее владельцев, была объектом ненависти благородных умов, желавших облегчить участь бедных классов. Именно в эту эпоху придумали теорию единого поземельного налога, удовлетворяющего все нужды государства. Так можно было отменить подати и косвенные налоги, обременявшие, казалось, один народ.

   Однако теория эта, благородная по замыслу, но в действительности ложная, не выдержала проверки опытом. С 1789 года земля, поделенная между тысячами владельцев и подпадавшая под равный налог, не заслуживала более неприязни, напротив, в ней следовало видеть главный капитал сельского хозяйства. Пришлось признать, что, обременяя ее сверх меры, задевали интересы сельского населения, лишали его средств в пользу торговцев и потребителей спиртных напитков. Пришлось также признать, что, во избежание банкротства и возвращения к бумажным деньгам, нужно уравнять доходы с расходами, а для этого следует варьировать источники налогов, дабы не истощить их.

   Человеку, который восстановил порядок во Франции и вытащил финансы из хаоса, восстановив регулярное взимание прямых налогов, надлежало завершить начатое дело, вновь открыв закрытый источник косвенных налогов. Но для этого нужна была большая власть и большая энергия. Верный своему характеру, Наполеон не побоялся в самую минуту, когда стремился к трону, восстановить косвенный налог под названием сведенного налога, наиболее непопулярный, но и наиболее полезный из налогов.

   Император внес предложение об этом налоге в Государственный совет и защитил свой проект с чудесной проницательностью, будто изучал финансы всю жизнь. Теории единого налога он противопоставил простую и верную теорию искусно варьирующего налога, которым следует облагать все виды собственности и все производства, не взимая ни с одного из них слишком большой доли и не приводя тем самым к вынужденному движению цен;

   черпая богатство из всех каналов, где оно протекает в изобилии, и черпая так, чтобы не вызвать их обмеления. Эта система, плод времени и опыта, может вызвать лишь одно возражение: разнообразие налога влечет разнообразие форм взимания и, тем самым, рост издержек;

   но она предоставляет столько преимуществ, что небольшой рост издержек не может считаться серьезным возражением. Заставив Государственный совет усвоить его взгляды, Наполеон послал проект в Законодательный корпус, где он не встретил серьезных трудностей, благодаря предварительным совещаниям соответствующих секций Трибуната и Государственного совета. Вот каковы были его постановления.

   Для сбора налога создавалась Дирекция сведенного налогообложения. Эта Дирекция должна была взимать новые налоги с помощью налоговых инспекторов, признанных единственно эффективными: они искали облагаемые предметы на местах, где они собираются или производятся. Такими предметами были вина, бренди, пиво, сидр и т. д. Единственным и весьма умеренным налогом облагалась их первая продажа, согласно ведомости, заведенной во время сбора или производства. Налог уплачивался при первом перемещении. После напитков главным облагаемым предметом был табак. Уже существовал таможенный налог на иностранные табаки и налог на производство французских табаков (ибо монополию еще невозможно было себе представить), но эти последние налоговые поступления ускользали от казны вследствие отсутствия надзора. Создание Дирекции сведенного налогообложения предоставляло возможность взимать в целости этот слабый налог, которому назначено было стать весьма значительным. Соль вовсе не вошла в облагаемые налогом предметы, ибо побоялись пробудить в народе воспоминания о прежних проблемах. В то же время в Пьемонте учредили дирекцию соляного налога, ставшую одновременно полицейским и финансовым учреждением. Пьемонт, берущий соль в Генуе либо в устьях По и терпящий временами жестокую дороговизну из-за торговых спекуляций, никогда не мог обойтись без вмешательства правительства. Создав соляную дирекцию, занимавшуюся и поставками, и сбытом по умеренным ценам, пресекали опасность слухов и взвинчивания цен и доставили себе средство, сколь надежное, столь и простое, взимать налог достаточно прибыльный, хоть и скромный по величине.

   Все эти комбинации ничего не приносили на XII год – год создания; но давали надежду на поступление 15–18 миллионов в XIII году, 30–40 миллионов в XIV, а поступления в последующие годы оценить было трудно, однако в любом случае их хватило бы на нужды войны, даже продолжительной.


   Таким образом обеспечили ресурсы на текущий финансовый XII год, добыв 700 миллионов, и подготовили надежный доход на будущее. Однако в первое время имелись довольно большие трудности практического свойства. Два основных нынешних ресурса состояли в цене за Луизиану и ежемесячной субсидии, предоставляемой Испанией. Неизбежные отсрочки, которые влекло голосование по американским средствам, задерживали их поступление в казну. Тем не менее компания «Хоуп и Кo» предполагала предоставить часть средств к концу 1804 года. Что до Испании, то из 44 миллионов, которые она должна была за одиннадцать истекших месяцев, она предоставила лишь около 22 миллионов, то есть половину. Финансы этой несчастной страны были как никогда расстроены; и хотя моря были открыты галеонам благодаря нейтралитету, предоставленному ей Францией, золото, поступавшее из Мексики, бездумно растрачивалось.

   Чтобы возместить эти отсроченные поступления, жили за счет дисконтирования ценных бумаг Казначейства. Хотя Наполеон много работал над восстановлением финансов и преуспел в этом, Казначейство не пользовалась еще достаточным доверием в коммерческих кругах, чтобы успешно выпускать ценные бумаги от своего имени. Только облигации генеральных сборщиков, содержащие персональное обязательство бухгалтера и беспрекословно передаваемые в фонд погашения в случае протеста, получили доверие. Они подписывались в начале финансового года на всю стоимость прямых налогов и последовательно оплачивались из месяца в месяц. Последние из них были сроком на пятнадцать или восемнадцать месяцев. Чтобы реализовать заранее доходы государства, их во время короткого Амьенского мира дисконтировали (учитывали) суммами в 20–30 миллионов, по цене половины процента в месяц (шесть процентов в год), а после войны – по три четверти процента в месяц (девять процентов в год).

   В отличие от правительства, Казначейство внушало так мало доверия, что самые уважаемые банковские дома отказывались от такого рода операций. Жили тогда в Париже весьма опытный в таких сделках банкир Депре, известный поставщик, ловкий в искусстве снабжения войск Ванлерберг, и наконец, один из самых плодовитых и изобретательных спекулянтов во всякого рода делах Уврар, знаменитый в то время благодаря своему огромному состоянию. Все трое лично пошли на контакт с правительством: Депре по поводу дисконтирования облигаций Казначейства; Ванлерберг по вопросу поставок продовольствия; Уврар по поводу всех крупных операций по снабжению и банковским операциям. Уврар организовал вместе с Депре и Ванлербергом ассоциацию, возглавил ее и постепенно стал, как при Директории, главным финансовым агентом правительства. Он сумел внушить доверие Марбуа, министру Казначейства, который, чувствуя свою некомпетентность, был счастлив иметь при себе изобретательный ум, способный придумывать средства, которых он не умел найти сам. Уврар предложил скупить векселя по обязательствам Казначейства. В апреле 1804 года он заключил первый договор, которым обязывался приобрести не только значительную сумму облигаций генеральных сборщиков, но и обязательства самой Испании, которая, не имея возможности выплачивать субсидию в деньгах, платила ее переводными долгосрочными векселями. Уврар без труда принял испанские векселя и перечислил деньги. Он находил в этой комбинации особенное преимущество. Ванлерберг и он были кредиторами государства на значительные суммы, вследствие предшествующих поставок. Им было разрешено, дисконтируя облигации генеральных сборщиков и испанские облигации, поставлять часть кредитов наличными деньгами. Так, продолжая дисконтировать, они сами себе платили. Под названием «Объединенных негоциантов» эта кампания начала завладевать делами государства.

   Таковы были средства, использованные для незамедлительного удовлетворения всех военных нужд без необходимости прибегать к займам. Наполеон решил осуществить свой великий замысел в кратчайшие сроки. Он хотел пересечь пролив к июлю или августу 1804 года;

   и если бы недоверчивые, сомневавшиеся в его проекте, могли прочесть его личную переписку с министром морского флота, бесконечное множество его приказов и тайную исповедь его надежд Камбасересу, то от их неуверенности не осталось бы и следа. Все суда флотилии были собраны в Этапле, Булони, Вимрё и Амблетезе, кроме тех, что строились от Бреста до Байонны, ибо род каботажа, задуманного для их объединения, так и не позволил им обогнуть остров Уэссан. Но поскольку почти все суда строились между Брестом и устьем Эско, недоставало совсем незначительного количества. Собрали сто двадцать тысяч человек, которым назначалось переплыть на речных канонерских шлюпах. Остальные, как мы помним, должны были погрузиться на флоты Бреста и Текселя.

   Голландская флотилия, строившаяся и собиравшаяся в Эско, запаздывала. Наполеон отдал командование ею адмиралу Верюэлю, которого весьма уважал и который того заслуживал. Голландцы, не особенно усердные и не особенно верившие в этот необыкновенный проект, чересчур дерзкий для их холодного и методического ума, участвовали в нем без всякого рвения. Однако усердие адмирала и настойчивые просьбы Семонвиля, нашего посла в Гааге, ускорили снаряжение судов в Голландии. Флот из семи линейных кораблей, в сопровождении многочисленных торговых судов, был готов перевезти из лагеря в Утрехте двадцать четыре тысячи человек под командованием генерала Мармона.

   В то же время в Эско завершалась организация флотилии, состоящей из нескольких сотен канонерских лодок и крупных рыболовных судов. Оставалось уйти с этой якорной стоянки и пробраться через проходы Эско, гораздо более доступные неприятелю, чем берега Франции. Адмирал Верюэль, лично возглавивший свои подразделения, дал несколько блестящих сражений между Эско и Остенде. Несмотря на потерю пяти-шести лодок, он расстроил усилия англичан и обратил недоверчивость голландских моряков в доверие.

   Голландская флотилия к весне 1804 года завершала свое объединение в Остенде, Дюнкерке и Кале и была готова принять на борт корпус маршала Даву, стоявший лагерем в Брюгге. Наполеону хотелось большего; ему хотелось собрать голландскую и французскую флотилии в портах, расположенных по левую руку от мыса Гри-Не, под одним ветром. Его желание старались исполнить, постепенно сближая лагерные стоянки войск и флотилий.

   Наконец работы по снаряжению кораблей у побережья Булони были завершены, форты построены, доки вырыты. Справившись со своей задачей, войска вернулись к военным упражнениям. Они обрели дисциплину и поистине восхитительную точность движений и являли собой армию, не только закаленную многими кампаниями и приученную к тяжелому труду, но и маневренную, будто она годы провела на плацу. Эта прекраснейшая армия, какой доводилось когда-либо командовать королям и генералам, с нетерпением ждала прибытия своего только что коронованного полководца. Она горела желанием поздравить его и последовать за ним к театру новой и необычайной славы.

   Наполеон испытывал не меньшее нетерпение. Но у флотоводцев возникли сомнения, смогут ли канонерские лодки, составлявшие флотилию, «скорлупки», как их называли, противостоять английскому флоту. Адмирал Брюи и адмирал Верюэль питали к этим лодкам величайшее доверие. Оба уже участвовали в стычках с английскими фрегатами, выходили из портов в любую погоду и обрели убежденность, что этих легких суденышек совершенно достаточно для переправы через пролив. Адмирал Декре, склонный противоречить всем на свете, и адмиралу Брюи охотнее, чем другим, думал иначе. Те из морских офицеров, что не были заняты во флотилии, то ли из предубеждения, то ли по обычной склонности критиковать всё, что делают не они, склонялись к мнению министра Декре. Адмирал Гантом, переведенный из Тулона в Брест, стал свидетелем одного происшествия, которое вселило в него большую тревогу за судьбу армии и императора. Вид канонерской лодки, перевернувшейся на его глазах на Брестском рейде, так что над водой показался ее киль, исполнил его беспокойства, и он тут же написал об этом морскому министру. На самом деле этот случай ничего не значил: груз на той лодке был размещен без предосторожностей, артиллерия дурно поставлена, люди не достаточно опытны, плохо распределенный вес в соединении с растерянностью экипажа привели к кораблекрушению.

   Но адмирал Декре опасался не недостатка устойчивости лодок: Булонская флотилия, маневрировавшая уже два года при самых шквальных ветрах, сняла всякую неуверенность на этот счет. Вот что он возражал императору и адмиралу Брюи.

   «Разумеется, – говорил Декре, – 24-фунтовое ядро, будь оно выпущено канонеркой или линейным кораблем, имеет одну и ту же силу. Будучи выпущено хрупким суденышком, которое трудно поразить и которое целится с линии погружения, оно причиняет те же разрушения, а часто даже большие. Добавьте сюда ружейную пальбу, страшную на коротком расстоянии, добавьте опасность абордажа, и станет невозможно не признать ценность канонерских шлюпов. На них установлено более трех тысяч орудий большого калибра, то есть столько же, сколько на целом флоте из 30–35 линейных кораблей, какой редко удается собрать. Но где эти шлюпы мерялись силой с большими английскими судами? В одном только месте, у побережья, при малой глубине, где большие корабли опасаются заплывать далеко, преследуя слабого, но многочисленного неприятеля, готового изрешетить их своими ядрами. Это похоже на армию, растянутую цепью и осаждаемую с высоты недосягаемых позиций тучей ловких и неутомимых стрелков. Но представьте эти шлюпы не на мелководье, а посреди пролива и в присутствии кораблей, уже не боящихся приблизиться к ним; представьте, кроме того, сильный ветер, который облегчит маневр кораблям и затруднит вашим шлюпам. Не окажутся ли они во множестве растоптанными и потопленными теми гигантами, с которыми их заставили сражаться?» «Возможно, мы и потеряем сотню шлюпов из двух тысяч, – отвечал адмирал Брюи, – но тысяча девятьсот переправится, и этого будет довольно для погибели Англии». «Да, но только если крушение сотни шлюпов не посеет ужас на тысяче девятистах оставшихся, – возражал Декре, – если сама их многочисленность не причинит неизбежной неразберихи, и если морские офицеры сохранят хладнокровие и не утратят присутствия духа, что может вызвать всеобщую катастрофу».

   Кроме того, обсуждали возможность летнего штиля или зимнего тумана, в равной степени благоприятных, ибо в штиль английские суда не могли преследовать наши корабли, а в тумане были лишены средства их видеть, и в обоих случаях мы избегали устрашающей встречи с ними. Но сами по себе подобные обстоятельства, хоть и случались по два-три раза за сезон, не доставляли достаточной безопасности. Чтобы вывести всю флотилию, требовалось время двух приливов, то есть двадцать четыре часа, на переход – десять-двенадцать часов, а с потерями времени, всегда неизбежными, – примерно сорок восемь часов. Не следовало ли опасаться, что за два дня внезапные перемены в атмосфере захватят флотилию врасплох в самый разгар операции?

   Таким образом, возражения министра Декре были весьма существенны. Наполеон черпал ответы в своем характере, в своей вере в удачу, в воспоминаниях о Сен-Бернаре и Египте. Он говорил, что самые его блистательные операции, несмотря на столь же великие препятствия, удавались; что нужно оставлять на волю случая как можно меньше, но всё же нужно что-то оставлять. Однако, не переставая отвечать на возражения, он умел их оценить. Этот человек, без конца испытывавший удачу и в конце концов отвративший ее, никогда не пренебрегал возможностью лишний раз избавить себя от опасности и добавить шанс своим планам. Дерзкий в замыслах, он привносил в их исполнение безупречную предусмотрительность. Именно чтобы устранить эти возражения, он и обдумывал непрестанно план неожиданного маневра, с помощью которого он мог бы ввести большой флот в пролив. Если бы этот флот, обогнав лишь на три дня английский флот из Дюн, прикрыл переход флотилии, все препятствия отпали бы. Адмирал Декре признавал, что в таком случае у него не останется возражений, и покоренный Океан откроет Великобританию удару французов. Если бы французы обеспечили себе превосходство более чем на два дня (ибо английский флот, наблюдавший за Булонью, не мог быстрее оповестить флот, который блокировал Брест, чтобы тот немедленно воссоединился с ним), этого времени было бы достаточно, чтобы флотилия вернулась от берегов Англии за новыми войсками, оставленными в лагерях, десятью-пятнадцатью тысячами лошадей и боеприпасами. Тогда силы становились так велики, что всякое сопротивление со стороны Англии делалось невозможным.


   В Бресте Наполеон располагал 18 кораблями, которых вскоре должно было стать 21; в Рошфоре – 5 и 5 – в Ферроле, одним кораблем в порту Кадиса и, наконец, 8 кораблями в Тулоне, где их число должно было увеличиться до 10. Английский адмирал Корнуоллис блокировал Брест с 15–18 кораблями, а Рошфор – с 4–5. Небольшая английская дивизия блокировала Ферроль. Наконец, Нельсон с его эскадрой крейсировал у Йера, наблюдая за Тулоном.

   Таково было взаимное расположение сил и поле для комбинаций Наполеона. Он задумал скрыть один из своих флотов и неожиданным маневром привести его в Ла-Манш, чтобы оказаться там на несколько дней раньше англичан. Когда он собирался действовать зимой, то есть в прошлом феврале, он рассчитывал направить флот Бреста к берегам Ирландии, чтобы тот высадил на месте 15–18 тысяч человек и затем внезапно появился в Ла-Манше. Этот дерзкий план имел шансы на успех только зимой, потому что в это время года постоянно блокировать Брест становилось невозможным, и можно было воспользоваться дурной погодой, чтобы приготовиться к отплытию. Но летом, когда англичане присутствовали там постоянно, отплыть без сражения было затруднительно. В это время года гораздо легче было отплыть из Тулона. Сильный мистраль, дующий довольно часто в июне и июле, вынуждал англичан искать убежища за Корсикой и Сардинией. Воспользовавшись их уходом, эскадра могла сняться с якоря с наступлением темноты, выиграть за ночь двадцать лье, обмануть Нельсона, взяв ложный курс на Восток, и привлечь его, по возможности, к устьям Нила; ибо, с тех пор как Наполеон ускользнул от него в 1798 году, Нельсон постоянно был озабочен возможностью французов перебросить армию в Египет и не хотел быть захваченным врасплох во второй раз.

   Наполеон задумал вверить Тулонский флот самому отважному из своих адмиралов Латуш-Тревилю, составив его из 10 кораблей и нескольких фрегатов, расположить в окрестностях Тулона лагерь, дабы навести на мысль о новой экспедиции в Египет, в действительности же взять совсем немного войск и отправить этот флот, предписав ему следующий путь. Сначала он должен был плыть к Сицилии, затем, переменив курс на западный, направиться к Гибралтарскому проливу, пройти через него, забрать по пути корабль «Орел» из Кадиса, сторониться Ферроля, куда постарается прийти Нельсон, когда узнает, что французы вышли из пролива, выйти в Гасконский залив, соединиться там с французской дивизией из Рошфора и, наконец, встав южнее островов Силли и севернее Бреста, воспользоваться первым же благоприятным ветром, чтобы войти в Ла-Манш. Флот, состоящий из 10 кораблей при отплытии, усиленный еще шестью за время плавания, был достаточно велик, чтобы несколько дней удерживать Па-де-Кале. Обмануть Нельсона было несложно, ибо этот великий флотоводец, гений сражений, не всегда обладал здравым суждением и к тому же его ум постоянно тревожили воспоминания о Египте. Обойти стороной Ферроль и подойти к Рошфору для соединения с тамошней эскадрой также было совсем нетрудно. Труднее всего было проникнуть в Ла-Манш, пройдя меж английских крейсеров, стерегущих подходы к Ирландии, и флотом адмирала Корнуоллиса, который блокировал Брест. Эскадра Гантома, пребывавшая всегда наготове, не могла не приковать внимание адмирала Корнуоллиса, заставляя его как можно плотнее замыкать узкий выход из гавани Бреста. Если же он устремится к Латуш-Тревилю, сняв блокаду с Бреста, Гантом тут же поднимет якоря, и одному из двух французских флотов, а может быть, и обоим, обязательно удастся подойти к Булони. Разгадать подобную комбинацию и успеть принять против нее меры английскому адмиралтейству было почти невозможно.

   «Если вы хотите доверить великий замысел человеку, – говорил Декре императору, – вы должны сначала увидеть его, поговорить с ним и воодушевить его своим гением. Это тем более необходимо с морскими офицерами, чей дух подорван нашими неудачами на море. Они всегда готовы геройски умереть, но думают скорее о благородной гибели, чем о победе».

   Итак, Наполеон вызвал к себе Латуш-Тревиля, который после возвращения из Сен-Доминго находился в Париже. Этот офицер не обладал ни умом, ни организаторскими талантами адмирала Брюи, но в действии выказывал отвагу и верность глаза, которые, вероятно, сделали бы его соперником Нельсона, если бы он продолжал жить. Он не был деморализован, как его товарищи по оружию, и был готов испытать судьбу. К несчастью, в Сан-Доминго он подхватил болезнь, от которой уже умерло немало смельчаков и должно было умереть еще больше.

   Наполеон развернул перед ним свой план, заставил поверить в возможность его исполнения, открыл ему его величие и неизмеримые последствия, словом, вдохнул в его душу весь пыл, который воодушевлял его собственную. Вдохновленный Латуш-Тревиль покинул Париж, не успев выздороветь, и отправился лично присматривать за снаряжением своей эскадры. Всё было рассчитано для того, чтобы операция могла осуществиться в июле или, самое позднее, в августе.

   Адмирал Гантом, командовавший в Тулоне до Латуша, был переведен в Брест. Император рассчитывал на преданность Гантома и был к нему весьма привязан. Он вверил ему эскадру Бреста, которой, вероятно, предстояло перебросить войска в Ирландию, и поручил ему завершить ее снаряжение, чтобы она была в состоянии действовать совместно с эскадрой Тулона.

   Между тем флот сильно запаздывал по причине неслыханных усилий, прилагаемых ради снаряжения флотилии. Как только последняя была готова, все средства морского ведомства перенесли на снаряжение эскадр. Корабли строились в портах Антверпена, Шербура, Бреста, Лорьяна, Рошфора, Тулона. Наполеон сказал, что хочет за два года получить сто линейных кораблей и двадцать пять из них – в Антверпене; что именно на этот порт он возлагает надежды по возрождению французского морского флота; а кроме того, в такой обширной программе судостроения он находил случай занять праздные руки в портах. Но огромный расход материалов, перегруженность судовых верфей и недостаток рабочей силы замедляли исполнение его великих замыслов. На антверпенских верфях с трудом заложили лишь несколько кораблей, поскольку люди и материалы отправлялись во Флиссинген, Остенде, Дюнкерк, Кале, Булонь для непрестанно растущих нужд флотилии. В Бресте снарядили только восемнадцатый корабль; в Рошфоре – пятый. В Ферроле, из-за скудости испанских средств, задерживался ремонт дивизии, укрывающейся в этом порту. В Тулоне были готовы к немедленному отплытию только восемь кораблей, но зимние месяцы были использованы весьма активно.

   Наполеон неотступно давил на морского министра Декре, не давая ему передышки. Он даже приказал, работать в Тулоне ночами при свете факелов, тогда десять кораблей для Латуша будут готовы вовремя. Не менее чем материалов и рабочих, не хватало матросов: адмиралы Гантом в Бресте, Вильнев в Рошфоре, Гурдон в Ферроле, Латуш в Тулоне в один голос жаловались на их нехватку. После нескольких опытов Наполеон утвердился в мысли возместить неполноту экипажей за счет молодых солдат, которые, имея в полках опыт пушечной стрельбы и обращения с орудиями, могли выгодно дополнить состав команд. Адмирал Гантом уже опробовал эту меру в Бресте и остался доволен, найдя позаимствованных с суши моряков весьма полезными, особенно для артиллерии. Только он просил, чтобы ему давали не опытных солдат, относившихся к новому обучению с отвращением, а молодых новобранцев, которые, еще ничего не умея, были более способны к обучению и более послушны. Сначала их испытывали и оставляли только тех, кто выказывал вкус к морю. Так удалось увеличить общую численность матросов на четверть или на пятую часть.

   Франция располагала тогда примерно 45 тысячами матросов: 15 тысячами во флотилии, 12 тысячами в Бресте, 4–5 тысячами от Лорьяна до Рошфора, 4 тысячами от Ферроля до Кадиса, примерно 8 тысячами в Тулоне, не считая нескольких тысяч матросов в Индии. К ним можно было добавить 12, а возможно, и 15 тысяч человек, что увеличивало число взятых на борт людей до 60 тысяч. Один только флот Бреста получил прибавление в 4 тысячи новобранцев.

   Наполеон размышлял о новом пополнении своих военно-морских сил и с этой целью хотел присвоить себе флот Генуи. Он думал, что, держа в этом порту эскадру из 7–8 кораблей и нескольких фрегатов, сумеет рассеять внимание англичан между Тулоном и Генуей, заставит их держать в этих водах двойной наблюдательный флот или же вынудит оставлять один из портов без присмотра, когда другой будет блокироваться. Он приказал Саличетти, французскому посланнику в Генуе, заключить с республикой договор, по которому она предоставит Франции свои доки, чтобы построить там десять кораблей и столько же фрегатов. Взамен Франция обязывалась принять в свой флот количество генуэзских офицеров, пропорциональное количеству кораблей, с содержанием, равным содержанию французских офицеров. Более того, она обязывалась набрать шесть тысяч генуэзских матросов, которых Лигурийская республика должна была, в свою очередь, в любой момент ей предоставить. В мирное время Франция обязывалась предоставлять генуэзцам свой императорский флаг, что обеспечивало им весьма полезное покровительство Франции, особенно против берберов.


   По завершении всех приготовлений Наполеон собрался уехать. Но прежде он хотел принять послов с новыми верительными грамотами, в которых он именовался Императором. В воскресенье 8 июля перед ним предстали в надлежащей форме, принятой при всех дворах, папский нунций, послы Испании и Неаполя, посланники Пруссии, Голландии, Дании, Баварии, Саксонии, Бадена, Вюртемберга, Гессена и Швейцарии и, вручая ему грамоты, впервые обращались к нему как к коронованному государю. В собрании недоставало лишь посла венского двора, с которым еще продолжались переговоры о том, какой императорский титул дать Австрийскому дому; российского посла, с которым мы поссорились из-за ноты, направленной в Регенсбург, и наконец, посла Англии, с которой мы вели войну. Можно сказать, что Наполеон был признан всей Европой, за исключением Великобритании, ибо Австрия собиралась прислать формальный акт признания, а Россия сожалела о содеянном и, чтобы признать императорский титул семьи Бонапартов, просила только объяснения, которое спасло бы ее достоинство.

   Несколько дней спустя раздали награды Почетного легиона. Хотя этот институт был учрежден два года назад, его организация потребовала много времени и едва завершилась. Наполеон лично вручил великую награду первым гражданским и военным деятелям Империи в церкви Инвалидов, к которой он питал совершенно особое расположение. Церемонию награждения он со всей пышностью провел в годовщину 14 июля. Император еще не обменивался орденом Почетного легиона с иностранными орденами. В ожидании обменов, которые предполагал совершить, чтобы поставить свою новую монархию во всех отношениях на равную ногу с другими, он подозвал к себе, прямо во время церемонии, кардинала Капрару и, сняв с груди ленту Почетного легиона, вручил ее престарелому и почтенному кардиналу, глубоко растроганному столь разительным знаком отличия. Таким образом, представитель папы стал первым иностранным членом ордена, который, хоть и был учрежден недавно, вскоре стал предметом устремлений всей Европы.

   Стараясь придать значительности вещам по видимости самым суетным, Наполеон послал крест великого офицера ордена адмиралу Латуш-Тревилю. «Я назначил вас, – писал он ему, – великим офицером Империи, инспектором берегов Средиземного моря; но я весьма желаю, чтобы операция, которую вы вскоре предпримете, сделала возможным возвысить вас до такой степени уважения и почестей, что вам уже нечего будет желать… Будем хозяевами пролива шесть часов – и станем хозяевами мира!»


   Всецело поглощенный своими обширными планами, Наполеон выехал в Булонь, поручив Камбасересу помимо обычной заботы председательствовать в Государственном совете и в Сенате, осуществление верховной власти в случае необходимости. Великий канцлер был единственным человеком в Империи, которому император доверял достаточно, чтобы вверить такие огромные полномочия.

   Двадцатого июля он прибыл в Пон-де-Брик и без промедления отправился в Булонский порт, чтобы осмотреть флотилию, форты и новые укрепления. И сухопутная, и морская армии приняли своего императора с воодушевлением и приветствовали его появление единогласными возгласами. Девятьсот пушечных выстрелов из фортов и с линии якорных стоянок от Кале до Дувра оповестили англичан о прибытии человека, который уже восемнадцать месяцев так глубоко нарушал привычную безопасность их острова.

   В ту же минуту взойдя на борт, несмотря на волнение на море, Наполеон пожелал осмотреть каменные форты Ла Креш и Эр, а также деревянный форт, размещенный между ними; все три форта предназначались для прикрытия линии якорных стоянок. Он велел тут же произвести несколько пробных выстрелов, дабы убедиться, что данные им инструкции по достижению наибольшей дальности стрельбы были исполнены.

   В последующие дни Наполеон объехал все лагеря от Этапля до Кале; затем произвел смотр расположенным в некотором удалении от берега кавалерийским войскам, и в особенности прекрасной гренадерской дивизии, организованной генералом Жюно в окрестностях Арраса. Она включала десять батальонов по шестьсот человек в каждом. Именно этих гренадеров Наполеон хотел высадить первыми на английское побережье, переправив через пролив на уже описанных нами легких парусных шлюпах. Когда он увидел их выправку, дисциплину и боевой дух, то почувствовал удвоенную веру и не сомневался более, что завоюет в Лондоне скипетр суши и моря.

   Вернувшись на побережье, он захотел осмотреть флотилию, судно за судном, дабы убедиться, что они снаряжены именно так, как он замыслил, и по первому же сигналу на них можно будет погрузить с необходимой быстротой всё собранное на булонских складах. Он нашел всё таким, каким желал. Однако не всё было готово. Две вещи расходуются во время великих операций с быстротой и размахом, всегда превосходящими предположения самых позитивных умов, – это деньги и время. В первых числах августа Наполеон увидел, что не успеет полностью подготовиться ранее сентября, и приказал передать адмиралу Латушу, что экспедиция откладывается на месяц.

   Тем временем он захотел устроить для армии большой праздник, способный поднять дух войск, если возможно было поднять его еще выше. Раздав великие награды Почетного легиона главным деятелям Империи, он задумал лично раздать в армии кресты, вместо отмененного почетного оружия, и провести церемонию награждения в свой день рождения, прямо на берегу океана, на виду у английских эскадр. Результат ответил его пожеланиям; современники сохранили долгую память об этом великолепном зрелище.

   Он приказал выбрать место, расположенное справа от Булони, вдоль моря, неподалеку от колонны, которую теперь там установили. Место это, имея форму полукруглого амфитеатра, будто нарочно устроенного у края побережья, было приготовлено, казалось, самой природой для великого национального празднества. Пространство рассчитали таким образом, чтобы поместить там всю армию. В центре амфитеатра возвели трон для императора, спиной к морю, лицом к суше. Справа и слева поставили скамьи для сановников, министров и маршалов. В продолжении, на обоих крыльях, должны были поместить подразделения императорской гвардии. Впереди, на наклонном полу эту природного амфитеатра, должны были выстроить, как в былые времена римский народ на обширных аренах, различные армейские корпуса в форме плотных колонн, расположенных лучами, завершавшимися в центре, у трона императора. Каждую колонну возглавляла пехота, а за ней уже, возвышаясь над пехотой на высоту своих коней, становилась кавалерия.

   Шестнадцатого августа, на следующий день после дня святого Наполеона, войска явились на место праздника, пробравшись через толпы населения, стекавшегося со всех соседних провинций, чтобы присутствовать при этом зрелище. Сто тысяч человек, почти все – ветераны Республики, не сводя глаз с Наполеона, ожидали награды за подвиги. Солдаты и офицеры, получавшие кресты, вышли из рядов и приблизились к подножию императорского трона. Наполеон встал и зачитал прекрасные слова клятвы ордена Почетного легиона, и все хором, под звуки фанфар и артиллерийского салюта, отвечали: «Клянемся!» Затем в течение нескольких часов они по очереди подходили к Наполеону и получали кресты, явившиеся на смену благородству крови. Бывшие дворяне наряду с простыми крестьянами поднимались по ступеням трона, одинаково счастливые получением знака отличия за доблесть, и все обещали пролить свою кровь на берегах Англии, чтобы обеспечить родине и человеку, который ею правил, бесспорное мировое господство.

   Это блистательное зрелище взволновало все сердца, а одно неожиданное обстоятельство сделало его глубоко значительным. Одна из дивизий флотилии, недавно отплывшая из Гавра, входила в эту минуту в Булонь при бурном волнении на море и живо обмениваясь пушечными выстрелами с англичанами. Время от времени Наполеон покидал трон, чтобы взять подзорную трубу и своими глазами наблюдать поведение своих солдат в присутствии неприятеля.


   Подобные сцены должны были весьма беспокоить Англию. Британская пресса, язвительная и надменная, как любая пресса в свободной стране, высмеивала Наполеона и его приготовления, но так, будто насмешник сам трепещет от того, над чем потешается. В действительности тревога в Англии была всеобщей и глубокой. Обширные приготовления, совершаемые для обороны страны, тревожили население, не вполне ободряя людей, сведущих в военном деле. Сожалея о неимении большой армии, Англия захотела улучшить свое военное состояние посредством резервного корпуса. Часть людей, назначенных жеребьевкой служить в резерве, перешли в линейные войска, что довело их численность примерно до 170 тысяч солдат. К этому добавилось местное ополчение, в неопределенном количестве, служившее исключительно в провинциях; и наконец, 150 тысяч волонтеров, которые набрались во всех трех королевствах и выказывали большое усердие в военном обучении. Говорили о 300 тысячах волонтеров, но тех, кто действительно готовился к службе, было вполовину меньше. Дабы воодушевить население, первые лица Англии сами облачились в волонтерскую форму.

   За обычными вычетами, Англия могла выставить против французов 100–120 тысяч солдат регулярных войск превосходного качества, неорганизованное ополчение и 150 тысяч неопытных волонтеров под руководством посредственных офицеров за неимением генерала. Все эти силы распределялись в Ирландии и Англии по тем пунктам побережья, где опасность представлялась наиболее грозной. В Ирландии регулярных и волонтерских войск насчитывалось 70 тысяч человек; остальные 180–200 тысяч приходились на Шотландию и Англию.

   Таким образом, подлинная оборона была возможна только в океане. Англичане располагали 100 тысячами матросов, 89 линейными кораблями, рассеянными по всем морям, двумя десятками 50-пушечных кораблей, 132 фрегатами, соответственным количеством кораблей на судоверфях и в доках. Вслед за Наполеоном совершенствуя свои приготовления, они создали морских защитников, наподобие защитников сухопутных. Под таким названием соединялись рыбаки и моряки, не подлежащие принудительной вербовке, которые, будучи рассеяны в количестве около 20 тысяч в доках вдоль побережья, несли там постоянную охрану, независимо от выдвинутых на стражу в море фрегатов, бригов и корветов, растянутых цепью от Эско до Соммы. В других местах эта система предосторожностей, усовершенствованная за истекшие пятнадцать месяцев, дополнялась ночными сигнальными огнями и телегами для перевозки войск эстафетой. Кроме того, в берегах Темзы рыли углубления, куда ставили фрегаты, связанные железными цепями, создавая таким образом непрерывный и прочный барьер для небольших шлюпов. От Дувра до острова Уайт вся открытая береговая линия была укреплена артиллерией.

   Затраты на эти приготовления и сумятица, которая из них проистекала, были огромны. Взволнованные умы, как обычно случается при опасности вторжения, никакие меры не находили ни годными, ни ободряющими, и при слабом правительстве, способности которого все считали себя вправе оспаривать, не существовало никакой моральной власти, которая могла сдержать яростное порицание и домыслы. По поводу каждой меры говорили, что она недостаточна, или дурна, или не довольно хороша, и предлагали другое. Питт сдерживался некоторое время, но поощренный всеобщим неистовством, наконец нарушил молчание. Он желчно порицал меры, принимаемые министрами, то ли потому что решил, что настало время их сместить, то ли в самом деле находил их меры недостаточными или дурно просчитанными.

   Переходя всё более в оппозицию, он сблизился, если не мнениями и чувствами, то по крайней мере поведением, с прежней оппозицией вигов, то есть с Фоксом. Двое соперников, бившихся друг с другом двадцать пять лет, казалось, примирились, и ходили слухи, что они собираются сформировать вместе правительство. Прежнее большинство было разбито. Две объединившиеся и усилившиеся оппозиции, одна за счет поднятия щитов Пит-та, другая в счет будущей удачи Фокса, почти уравновешивали большинство правительства Аддингтона.

   Несколько последовательных голосований обнаружили вскоре серьезность положения вещей для кабинета. В марте месяце Питт внес резолюцию с запросом о сравнительном состоянии английского военно-морского флота в 1797, 1801 и 1803 годах. С помощью друзей Фокса ему удалось собрать 130 голосов за свою резолюцию против 201. Министры получили лишь 70 голосов перевеса. Каждый день их большинство ослаблялось, и в мае месяце объявили о третьей резолюции, которая должна была окончательно оставить министров в меньшинстве, когда лорд Хоксбери объявил, в выражениях достаточно ясных, чтобы быть понятым, что последняя резолюция бессмысленна, ибо кабинет будет распущен.

   Старый король, который очень любил Аддингтона и Хоксбери и совсем не любил Питта, тем не менее призвал в конце концов последнего. Таким образом, этот знаменитый и могущественный деятель, столь долго бывший врагом французов, вновь забрал бразды правления государством, имея миссию возродить по возможности пошатнувшееся благополучие Англии. Питт обладал таким влиянием на умы, его личности настолько и так давно доверяли, что его одного было достаточно для восстановления власти. Войдя в правительство, он тотчас затребовал выделения 60 миллионов секретных фондов. Поговаривали, что они нужны для возобновления связей Англии с континентом; ибо Питта по праву считали наиболее способным из всех министров создавать коалиции, в силу большого веса его в глазах дворов, враждебных Франции.


   Таковы были события в Англии, в то время как Наполеон принимал императорскую корону и, переместившись в Булонь, готовился преодолеть Океан. Казалось, Провидение привело этих двух людей на сцену, чтобы в последний раз столкнуть их в борьбе с небывалым ожесточением и силой, когда Питт будет создавать коалиции, что он умел делать превосходно, а Наполеон – разрушать их ударами меча, что он умел делать еще лучше.

   Наполеон был вполне равнодушен к тому, что происходило по ту сторону пролива. Военные приготовления англичан вызывали у него улыбку, а политические события в Англии могли тронуть его только в случае, если бы вернули к делам Фокса. Веря в искренность этого государственного деятеля и в его благорасположение к Франции, он мог тогда переменить мысли об ожесточенной войне на мысли о мире или даже союзе. Но приход Питта, напротив, еще лучше доказал ему, что с Англией нужно покончить дерзким и отчаянным ударом, в котором обе нации поставят на кон свое существование. Однако запрос 60 миллионов секретных фондов, объяснимый только делами тайной природы на континенте, весьма его обеспокоил. Он находил, что Австрия чересчур медлит с присылкой новых верительных грамот и ведет себя чересчур скрытно в деле русской ноты. Наконец, он только что получил от Убри ответ кабинета Санкт-Петербурга на депешу, в которой он намекал на смерть Павла I. Ответ России наводил на мысль о неких дальнейших ее планах. Наполеон, с его обычной прозорливостью, предчувствовал уже начало коалиции в Европе, пенял Талейрану на его доверчивость и снисходительность к обоим Кобенцелям и добавлял, что при малейшем сомнении в намерениях континента он перейдет в наступление, но уже не на Англию, а на ту из держав, которая возбудит его тревогу; ибо он не безумец, чтобы переплывать Ла-Манш, когда не полностью уверен в безопасности на Рейне. Но как раз когда он писал Талейрану из Булони о том, что надо вызвать Австрию и Россию на объяснения, произошло непоправимое несчастье, покончившее с его сомнениями и вынудившее вновь отложить планы высадки на несколько месяцев.

   Доблестный и несчастливый Латуш-Тревиль, снедаемый не до конца излеченной болезнью, скончался 20 августа в Тулонском порту, накануне выхода в море. Об этом печальном событии Наполеон узнал в Булони, в последние дни августа 1804 года. Тулонский флот потерял флотоводца, и экспедицию в Англию пришлось отложить, ибо выбор нового адмирала, его назначение, прибытие, ознакомление с эскадрой – всё это требовало больше одного месяца. Однако стоял уже конец августа;

   таким образом, отплытие из Тулона переносилось на октябрь, а прибытие в Ла-Манш – на ноябрь. Значит, предстояла зимняя кампания, и нужно было придумать новые комбинации.

   Наполеон тотчас стал искать, кого назначить на место адмирала Латуша. С этого дня он осознал, что созданное им в Булони военно-морское расположение будет более долговечным, чем он предполагал поначалу, и без промедления занялся его упрощением, делая его менее дорогостоящим и более маневренным. «До сей поры я полагал флотилию экспедицией, – писал он Декре. – Отныне ее следует считать неподвижным формированием и с этой минуты перенести величайшее внимание на всё, что должно быть недвижимым, управляя ею по иным правилам, нежели эскадрой» (18 сентября 1804).

   В самом деле, он упростил управление, упразднив двойные должности, возникавшие от объединения сухопутной и морской армий, ревизовал жалованья, словом, постарался превратить Булонскую флотилию в самостоятельное расположение, способное при минимальных затратах существовать всё время, пока длится война, и даже в том случае, если армии придется на время покинуть побережье Ла-Манша.

   Наполеон задумал также деление на эскадрильи, чтобы упорядочить передвижение 2300 шлюпов. Окончательно принятое распределение было таким: девять шлюпов или канонерских лодок формировали одно отделение и перевозили батальон; два отделения формировали дивизию и перевозили полк. Пениши, способные перевозить вдвое меньше людей, должны были удвоиться численностью. Дивизия пенишей состояла из 4 отделений или 36 пени-шей, вместо 18, чтобы вместить полк из двух батальонов. Несколько дивизий шлюпов, лодок и пенишей формировали эскадрилью и перевозили несколько полков, то есть армейский корпус. К каждой эскадрилье присоединялось некоторое число рыболовных и каботажных судов, предназначенных для перевозки кавалерийских лошадей и тяжелых грузов. Флотилия в целом делилась на восемь эскадрилий: две в Этапле для корпуса маршала Нея, четыре в Булони для корпуса маршала Сульта, две в Вимрё для авангарда и резерва. Согласно новому плану порт Амблетез назначался для голландской флотилии, а ей поручалась перевозка корпуса Даву. Каждая эскадрилья состояла под командой высшего офицера и маневрировала независимым образом, хотя и в сочетании с ходом всей операций. Таким образом новое деление флотилии было полностью приспособлено к распределению армии.

   Тем временем Декре призвал к себе адмиралов Вильнева и Миссиесси, чтобы предложить им освободившиеся командные должности. Сочтя Брюи незаменимым в Булони, а Розили слишком отвыкшим от моря, он полагал, что для командования Тулонской эскадрой наиболее подходит Вильнев, а Миссиесси подойдет для Рошфорской. К адмиралу Вильневу Декре питал дружеские чувства, восходящие к раннему детству. Он рассказал ему о тайных планах императора и огромной операции, для которой предназначалась Тулонская эскадра, и возбудил его воображение, показав, какие великие дела ему предстоит совершить и каких великих почестей удостоиться. Плачевная попытка старой дружбы! Минутное воодушевление сменилось у Вильнева пагубным унынием и обернулось для французского флота самыми кровавыми последствиями.

   Министр поспешил написать императору о результате своих бесед с Вильневом и о впечатлении, произведенном на этого офицера перспективами опасности и славы, которые он открыл ему.

   Наполеон, который глубоко знал людей, вовсе не рассчитывал на заместителя адмирала Латуша. Беспрестанно обдумывая свой план, он вновь изменил его и сделал еще более обширным, в соответствии с изменившими обстоятельствами. Зима сообщала флоту Бреста свободу передвижения, снимая непрерывную блокаду. Хотя в 1801 году Гантому недостало характера, он не в одном случае выказывал храбрость и преданность, и Наполеон решил доверить ему блестящую и трудную часть плана. Он собирался начать экспедицию после 18 брюмера (9 ноября), назначенного дня коронации, и предполагал отправить Гантома в море в это суровое время года. Гантому назначалось высадить 15–18 тысяч человек в Ирландии, а затем быстро вернуться в Ла-Манш для защиты перехода флотилии.

   Измененный план отводил адмиралам Миссиесси и Вильневу совершенно иную роль, нежели та, что отводилась Тулонской и Рошфорской эскадрам, когда ими командовал Латуш-Тревиль. Адмирал Вильнев, выйдя из Тулона, должен был плыть в Америку и отвоевать Суринам и голландские колонии Гвианы. Одной дивизии, отделяемой от эскадры Вильнева, назначалось по пути захватить остров Святой Елены. Адмирал Миссиесси получал приказ доставить 3–4 тысячи человек в подкрепление французским Антилам, затем опустошить английские Антилы, захватив их почти беззащитными. Объединившись, оба адмирала должны были вернуться в Европу, совместно снять блокаду с эскадры Ферроля и возвратиться в Рошфор в составе двадцати кораблей. Им предписывалось выйти в море прежде Гантома, чтобы англичане, узнав об их отплытии, бросились за ними в погоню и перенесли свое внимание с Бреста. Наполеон хотел, чтобы Вильнев отплыл из Тулона 12 октября, Миссиесси из Рошфора – 1 ноября, а Гантом из Бреста – 2 декабря 1804 года. Он был уверен, что двадцать кораблей Вильнева и Миссиесси уведут за собой из морей Европы по меньшей мере тридцать английских кораблей; ибо англичане, атакованные неожиданно со всех сторон, не могли не выслать повсюду подкреплений. И тогда, вероятно, адмирал Гантом получит достаточную свободу передвижения для выполнения порученной ему операции.


   Поскольку все приказы высылались прямо из Булони, где он тогда находился, Наполеон захотел воспользоваться оставшимся ему до зимы временем, чтобы прояснить дела на континенте. Направляя поведение Талейрана путем ежедневной переписки, он предписал ему совершить некоторые дипломатические демарши, которые привели бы к этой цели.

   Мы, конечно, помним о необдуманной ноте русского правительства по поводу нарушения германской территории и жесткий ответ Франции. Молодой Александр глубоко прочувствовал этот ответ и признал, хоть и слишком поздно, что обстоятельства его вступления на трон лишают его права давать столь высокомерные уроки морали другим правительствам. Когда первые волнения улеглись, благоразумные люди в Петербурге нашли, что в деле герцога Энгиенского было проявлено слишком большое легкомыслие. Они винили в этом молодых людей, управлявших империей, и в их числе князя Чарторижского: более чем других, потому что он был поляк и владел портфелем министра иностранных дел после удаления канцлера Воронцова. Не было ничего более несправедливого, чем подобное суждение о князе Чарторижском, ибо он сопротивлялся горячности двора, как только мог, а теперь хотел выйти с достоинством из затруднительного положения, в котором все очутились. Он предписал парижскому поверенному в делах Убри составить ноту, одновременно твердую и сдержанную, попенять в ней на аффектацию, вложенную французским правительством в напоминание о некоторых событиях; засвидетельствовать мирные намерения, но потребовать ответа по таким обычным предметам рекламаций российского правительства, как оккупация Неаполя, вечно откладываемая компенсация королю Пьемонта и вторжение в Ганновер. При получении по этим пунктам хотя бы благовидных объяснений, Убри предписывалось ими и удовольствоваться и оставаться в Париже. Но в случае, если французская сторона замкнется в упорном и пренебрежительном молчании, он должен был затребовать свои паспорта.

   Между тем Талейран, не придав русской ноте большого значения, счел, что разберется с ней позже. Убри, прождав весь август месяц, потребовал, наконец, ответа. Наполеон, которому докучал Убри, пожелал ответить, тем более что после возвращения Питта в правительство он был склонен решительно объясниться с континентальными державами. Он сам послал Талейрану образец ноты для передачи Убри, и тот, по своему обыкновению, смягчил по возможности ее содержание и форму. Но и в таком виде ее было совершенно недостаточно для спасения достоинства Петербургского кабинета.

   Против ошибок, в которых упрекали Францию, эта нота выставляла ошибки, в которых можно было упрекнуть Россию. Россия, говорилось там, не должна иметь войск на Корфу, а она с каждым днем увеличивает их численность. Она должна отказывать во всяком расположении врагам Франции, а она не только предоставляет убежище эмигрантам, но сверх того жалует им государственные должности при иностранных дворах, чем определенно нарушает последние договоренности. Более того, российские агенты повсюду выказывают враждебные чувства к Франции. Такое положение вещей исключает всякую мысль о сближении и делает невозможным согласие, достигнутое двумя кабинетами по поводу Италии и Германии. Что касается оккупации Ганновера и Неаполя, это было вынужденное последствие войны. Если Россия обязуется заставить англичан уйти с Мальты, то и страны, оккупированные Францией, будут тотчас оставлены, поскольку исчезнет сама причина войны. Несправедливо и неуместно давить на Францию, не пытаясь равным образом давить на Англию. Если Россия притязает на роль арбитра между двумя воюющими державами и хочет судить не только о существе спора, но и о средствах для его исчерпания, следует быть арбитром беспристрастным и твердым. Франция решительно настроена не допускать иного. Если Россия хочет войны, то Франция к ней совершенно готова, и последние кампании русских на Западе не дают им права позволять себе с Францией столь высокомерный тон, какой они, похоже, усвоили в настоящее время. Следует хорошенько понять, что Император Французов – не император турок или персов. Если же, напротив, с ним хотят наилучших отношений, он к ним вполне расположен, и тогда не откажется совершить всё обещанное, а именно в отношении короля Сардинии. Но при настоящем состоянии дел от него ничего не получат, ибо угрозы в его адрес – наименее действенное из средств.

   Эта столь гордая нота вовсе не оставила Убри предлога счесть себя удовлетворенным. Согласно полученным им инструкциям, он почел необходимым затребовать паспорта; однако, чтобы следовать им в точности, добавил, что отъезд его означает только разрыв дипломатических отношений двух дворов, но не объявление войны;

   что когда в отношениях нет более ничего приятного или полезного, нет никакой причины их продолжать; что Россия, впрочем, не думает прибегать к оружию, и Франция решит из ее последующего поведения, должна ли за разрывом последовать война.

   После этой холодной и тем не менее мирной декларации Убри покинул Париж. Рейневалю, французскому поверенному в делах в Петербурге, был послан приказ возвратиться во Францию. Убри отбыл в конце августа, но остановился на несколько дней в Майнце, чтобы дождаться известий о предоставлении свободного выезда Рейневалю.

   Было очевидно, что Россия, пытаясь выразить свое неудовольствие путем разрыва отношений с Францией, обратится к войне лишь в случае, если такую выгодную возможность предоставит ей новая европейская коалиция. Следовательно, по мнению Наполеона, всё зависело от Австрии. Поэтому, прежде чем целиком посвящать себя морским проектам, он обратил на нее самый пристальный взгляд. Признание принятого им императорского титула еще заставляло себя ждать, и он безапелляционно потребовал его. Планы посетить берега Рейна вскоре должны были привести его в Экс-ла-Шапель;

   и Наполеон потребовал, чтобы Кобенцель прибыл воздать ему честь и вручить верительные грамоты в тот самый город, где германские императоры принимали корону Карла Великого. Он объявил, что если ему не предоставят удовлетворения в этом отношении, Шампаньи, назначенный министром внутренних дел, не будет иметь преемника в Вене, а отзыв послов меж такими соседствующими державами, как Франция и Австрия, не пройдет столь же мирно, как между Францией и Россией. Наконец, он захотел, чтобы русская нота, рассмотрение которой в Регенсбурге пока только отложили, была окончательно отвергнута, или же он обратится к Сейму с таким ответом, из которого неизбежно воспоследует война.


   Наполеон покинул Булонь, где провел полтора месяца, и направился к рейнским провинциям. Перед отъездом он имел случай присутствовать при сражении флотилии с английской дивизией. Двадцать шестого августа в два часа пополудни он был на рейде, инспектируя на своей лодке линию якорной стоянки, составленную, по обыкновению, из ста пятидесяти – двухсот шлюпов и пенишей. Английская эскадра, стоявшая на якоре в открытом море, насчитывала два корабля, два фрегата, семь корветов, шесть бригов, два люггера и один куттер, в целом – двадцать судов. Один корвет, отделившись от неприятельской дивизии, передвинулся к оконечности нашей якорной стоянки и дал по ней несколько залпов. Тогда адмирал отдал приказ первой дивизии канонерских лодок под командованием капитана Лерея поднять якоря и всем вместе двигаться на корвет; что они исполнили, и что вынудило последний тотчас отступить. Увидев это, англичане сформировали отряд из фрегата, нескольких корветов и бригов и куттера, чтобы заставить французские канонерские лодки отойти и помешать им занять их обычные позиции.

   Император, находившийся в своей лодке вместе с адмиралом Брюи, военным и морским министрами и несколькими маршалами, передвинулся в середину сражавшихся шлюпов и, чтобы показать им пример, приказал взять курс на фрегат, который приближался на всех парусах. Он знал, что солдаты и моряки, восхищаясь его храбростью на суше, спрашивали себя иногда, будет ли он столь же отважен на море. Он хотел их наставить в этом отношении и приучить дерзко бросать вызов крупным судам неприятеля. Он выдвинул свою лодку далеко вперед французской линии и как можно ближе к фрегату. Тот, завидев императорскую лодку, всю разукрашенную флагами, и догадавшись, быть может, о ее драгоценном содержимом, воздержался от огня. Морской министр, дрожа последствий такой бравады для императора, хотел броситься к штурвалу, чтобы переменить направление, но повелительный жест Наполеона остановил министра, и лодка продолжала наступать на фрегат. Наполеон наблюдал за ним в подзорную трубу, когда тот вдруг выпустил залп, от которого прежде воздерживался, и забросал снарядами лодку, которая несла Цезаря и его фортуну. Никого не ранило, отделались рикошетными ударами осколков, а все французские суда, ставшие свидетелями этой сцены, тотчас выдвинулись вперед на самой большой скорости, дабы поддержать огонь и прикрыть, обогнав, лодку императора. Английская дивизия, осаждаемая в свою очередь градом ядер и шрапнели, стала понемногу отступать. Ее преследовали, но она подошла снова, выпустив залп по суше. Тем временем вторая дивизия канонерских шлюпов под командованием капитана Певрьё подняла якоря и двинулась на неприятеля. Вскоре поврежденный и едва не теряющий управление фрегат был вынужден уйти в открытое море. Корветы последовали за ним, несколько из них весьма сильно попорченные, а куттер был так изрешечен, что пошел ко дну.

   Наполеон покинул Булонь, восхищенный сражением, при котором присутствовал, тем более что секретные донесения, поступившие с берегов Англии, приводили ему самые удовлетворительные подробности о моральном и материальном воздействии, произведенном этим сражением. С французской стороны был один убитый и семь раненых, один из которых – смертельно. Англичане, согласно донесениям, потеряли 12–15 человек убитыми и 60 ранеными, а их судна получили весьма сильные повреждения. Английские офицеры были поражены стойкостью французских суденышек, их резвостью и точностью огня. Было очевидно, что если шлюпам и надлежит бояться кораблей по причине их массы, они могут противопоставить им силу и весьма устрашающую множественность огня.


   Наполеон пересек Бельгию, посетил Монс, Валансьен и 3 сентября прибыл в Экс-ла-Шапель. Императрица, которая ездила на воды в Пломбьер во время пребывания Наполеона на берегах океана, присоединилась к нему, чтобы присутствовать на празднествах, которые готовились в рейнских провинциях. Талейран и многие сановники и министры также находились там. Кобенцель честно явился на назначенную ему встречу. Император Франциск, чувствуя неуместность дальнейших проволочек, торжественно принял 10 августа императорский титул, пожалованный его дому, и стал именоваться выборным императором Германии, наследственным императором Австрии, королем Богемии и Венгрии, эрцгерцогом Австрии, герцогом Стирии и проч. Затем он приказал Кобенцелю отправиться в Экс-ла-Шапель и вручить императору Наполеону его верительные грамоты. К этому демаршу присоединялось формальное заверение, на ту минуту искреннее, в желании жить в мире с Францией, а также обещание не придавать никакого значения русской ноте в Регенсбурге, как того и желал Наполеон. В самом деле, рассмотрение ноты было отложено на неопределенное время.

   Вместе с Кобенцелем явились Суза, доставивший признание Португалии, бальи де Феретт – с письмом от Мальтийского ордена, и множество иностранных послов. Их принимали с предупредительностью и любезностью, какую всегда умеют выказывать удовлетворенные государи. Собрание было особенно блистательным – Наполеон мало скрывал свое намерение пробудить воспоминания о Карле Великом. Он спустился в склеп, где был погребен великий человек, с любопытством осмотрел реликвии и представил духовенству разительные знаки своей щедрости.

   Едва празднества закончились, император вернулся к серьезным делам и объехал всю страну между Мезой и Рейном, Юлих, Венло, Кельн, Кобленц, осматривая дороги и укрепления, улучшая повсюду проекты своих инженеров и приказывая произвести новые работы, которым сделали бы неуязвимой эту часть рейнских границ.

   В Майнце, куда он прибыл к концу сентября (начало XIII года), его ожидали новые торжества. Все государи Германии, земли которых находились в окрестностях и которым выгодно было поберечь могущественного соседа, съехались представить ему свои поздравления и заверения в верности, не через посредников, а лично. Архиканцлер [Дальберг], обязанный Франции сохранением титула и богатства, пожелал воздать честь Наполеону в Майнце, своей бывшей столице. Вместе с ним прибыли государи Гессенского дома, герцог и герцогиня Баварские, почтенный курфюрст Баденский [Карл-Фридрих], старейший из государей Европы, явившийся с сыном и внуком.

   Празднества, имевшие место в Экс-ла-Шапели, возобновились в Майнце, на глазах французов и германцев, съехавшихся отовсюду, чтобы увидеть вблизи зрелище, возбуждавшее в ту минуту любопытство всей Европы. Большинство государей, прибывших к нему с визитом, Наполеон пригласил на церемонию своей коронации.


   Проведя в Майнце и новых департаментах столько времени, сколько необходимо было для его планов, Наполеон отбыл в Париж, посетил по пути Люксембург и прибыл в Сен-Клу 12 октября 1804 года.

   Недолго он обольщал себя мыслью представить Франции и Европе необыкновенное зрелище, перейдя пролив со 150-тысячной армией и возвратившись в Париж властелином мира. Провидение, припасшее для него столько славы, не позволило придать такой блеск коронации. Наполеону оставался другой способ ослепить умы, а именно – заставить папу спуститься с трона понтифика и приехать прямо в Париж благословить его скипетр и корону. Он знал, что так одержит огромную моральную победу над врагами Франции, и не сомневался в успехе.

   Всё готовилось к коронации, на которую пригласили всех главных сановников Империи, многочисленные депутации от сухопутных и морских армий и множество иностранных государей. Тысячи рабочих трудились на подготовке церемонии в соборе Нотр-Дам. Поскольку слух о приезде папы просочился везде, общественное мнение было им захвачено и очаровано, набожное население восхищено, эмиграция глубоко опечалена, Европа удивлена и исполнена зависти.

   Вопрос решался там, где решались все вопросы, то есть в Государственном совете. Услышав о намерении подчинить в каком-либо смысле коронацию нового монарха главе Церкви, Совет, всё еще сохранявший полнейшую свободу мнений, во весь голос повторил возражения, вызванные Конкордатом. Разом пробудилась застарелая ненависть к ультрамонтанству, столь давняя во Франции, даже среди религиозных людей. Говорили, что это значит вновь возбудить притязания духовенства, провозгласить господствующую религию, заставить всех считать, что новоизбранный император принимает корону не по воле нации и за воинские подвиги, а от верховного понтифика – опасное предположение, ибо тот, кто дает корону, может и забрать ее.

   Наполеон, раздраженный столькими возражениями против церемонии, которая должна была стать подлинным триумфом над европейским недоброжелательством, сам взял слово. Он показал все выгоды от присутствия папы на церемонии, воздействие его на религиозное население и на весь мир; силу, которую оно придаст новому порядку вещей; он показал, как мало опасности связано со званием понтифика, дающего корону; что, к тому же, без религиозной пышности нет настоящего великолепия, особенно в католических странах, и если уж звать на коронацию священников, то надо звать самых великих, самых влиятельных и, если возможно, верховного надо всеми, самого папу. Беспощадно тесня своих оппонентов, как он теснил неприятеля на войне, Наполеон закончил словами, которые тут же оборвали всякие обсуждения. «Господа! – воскликнул он. – Вы заседаете в Париже, в Тюильри; но представьте, что вы в Лондоне, в Сент-Джеймском кабинете, что вы министры короля Англии, и вам сообщают, что в эту минуту папа переходит Альпы, чтобы короновать Императора Французов. Сочтете вы это триумфом Англии или Франции?» При этом столь пылком и справедливом вопросе все смолкли, и путешествие папы в Париж не встретило более никаких возражений.

   Но согласие Государственного совета было еще не всем, теперь нужно было добиться его от римского двора, а это представлялось чрезвычайно трудным делом. Для успеха пришлось бы употребить большое искусство и к величайшей мягкости примешать величайшую твердость, а посол Франции кардинал Феш, с его вспыльчивым нравом и непоколебимой гордыней, подходил для этой цели гораздо менее своего предшественника Како.

   Как только Пий VII узнал, что задумал Наполеон, его охватили самые противоположные чувства, и он долгое время оставался в их власти. Папа хорошо понимал, что ему представляется случай оказать новые услуги религии, добиться для нее новых уступок, в которых до сих пор ему постоянно отказывали, быть может, даже добиться возвращения богатых провинций, отнятых у престола святого Петра. Но зато и скольким опасностям придется бросить вызов! Сколько неприятных речей придется выслушать от Европы! Сколько возможных неприятностей, ожидающих его среди революционной столицы, зараженной духом философов, всё еще наполненной их приверженцами и населенной самым насмешливым народом на земле! Представившись одновременно уму чувствительного и раздражительного понтифика, все эти перспективы разволновали его до такой степени, что его здоровье значительно пошатнулось. Министр, любимый советник и государственный секретарь кардинал Консальви тотчас стал поверенным его треволнений. Папа поведал ему о своих тревогах, получил признание в его собственных, и оба почти во всем согласились друг с другом.

   Несколько ободрившись, папа вознамерился согласиться с желаниями Наполеона, но тем временем в Рим доставили текст сенатус-консульта от 28 флореаля, где формула клятвы императора содержала слова: «…клянусь уважать и заставлять уважать законы Конкордата… и свободу культов». Законы Конкордата, получалось, включали основные законы, а свобода культов, получалось, включала признание ересей. Рим никогда не взял бы на свой счет подобной свободы, и клятва стала внезапно причиной категорического отказа.

   Кардинал Феш поспешил разъяснить основное затруднение, проистекающее из обязательства государя уважать свободу культов. Он сказал, что обязательство это означает не каноническое одобрение раскольнических верований, а обещание допускать свободное осуществление всех культов и не преследовать ни один из них, что соответствовало духу Церкви и принципам, усвоенным в настоящем веке всеми государями. Но эти весьма здравые объяснения носили, по мнению кардинала Консальви, частный, а не публичный характер, и не могли извинить римский двор в глазах верующих и в глазах Бога.

   Аббат Бернье, ставший к тому времени епископом Орлеанским, человек, чей глубокий и острый ум помог победить все трудности Конкордата, оказался весьма полезен и в этих обстоятельствах. Ему поручили составлять ответы римскому двору. Епископ договорился на этот счет с кардиналом Капрара и дал ему понять, что, после надежд, испытанных императорской семьей, и ожиданий, родившихся во французском обществе, невозможно отступить, не оскорбив Наполеона и не подвергнув себя риску самых тяжелых последствий. Затем он написал депешу, которая сделала бы честь самым ученым и искусным дипломатам. Он напомнил об услугах, которые Наполеон оказал Церкви, о благе, которого религия еще могла ожидать от него, а особенно – о впечатлении, которое произведет на французский народ присутствие Пия VII, и религиозном воодушевлении, которое оно зажжет в сердцах. Он объяснил клятву и ее выражения о свободе культов так, как и следует их понимать, и предложил к тому же выход, а именно, провести две церемонии: гражданскую, в ходе которой император принесет клятву и примет корону; и религиозную, во время которой эту корону благословит понтифик. Наконец, он объявил определенно, что присутствия папы в Париже просят именно в интересах религии и связанных с нею дел. Скрытых в этих словах надежд было довольно, чтобы святейший отец был лично ими покорен и мог представить христианскому миру предлог, который оправдает его снисходительность к Наполеону.

   Перенесшись обратно в Рим, переговоры должны были завершиться успешно. Папа и кардинал Консальви, прочитав письма легата и епископа Орлеанского, поняли невозможность отказа и, под нажимом кардинала Феша, в конце концов сдались. Пий VII повелел объявить, что он согласен ехать в Париж при условии, что клятва будет объяснена как не подразумевающая одобрения еретических догм; что его выслушают, когда он выступит против некоторых основных законов и за интересы Церкви и Святого престола (папские провинции не были упомянуты); что епископов, отказавшихся от подчинения Святому престолу, допустят к нему только после полного подчинения с их стороны; что соблюдаемый церемониал будет римским церемониалом коронации императоров, либо реймским церемониалом коронации французских королей; что будет только одна церемония, проведенная исключительно папой; что депутация из двух французских епископов доставит Пию VII пригласительное письмо, в котором император укажет, что, удерживаемый многочисленными причинами в своей империи и желая обсудить со святейшим отцом интересы религии, он просит его прибыть во Францию, чтобы благословить его корону и побеседовать об интересах Церкви.

   В этих условиях не было ничего неприемлемого, ибо, обещая выслушать претензии папы к некоторым основным законам, не нужно было обещать их исправить, в случае, если они будут противоречить принципам французской церкви. Можно было и без всяких угрызений обещать единственную церемонию, соблюдение римского или французского церемониала; надежду на улучшение территориального положения Святого престола, ибо Наполеон часто и сам об этом подумывал; отправку депутации для торжественного приглашения папы в Париж; репрессии против четырех епископов, которые передумали примиряться и досадным образом возмущали мнения. Можно было, наконец, обязаться не просить у Пия VII ничего неуместного и сохранить его свободу, ибо противоположная мысль никогда и не приходила в голову Наполеону и его правительству.

   Как только согласие было получено, кардинал Феш объявил, что император возьмет на себя все расходы на путешествие: для разоренного римского правительства это снимало еще одну трудность.

   Наполеон полагал великой победой то, чего уже удалось добиться, победой, которая последней печатью скрепляла его права и не оставляла ему желать большего в плане легитимности. Однако он не хотел потерять собственный характер среди этой внешней пышности; не хотел обещать ничего, что было бы противно его достоинству и принципам его правления. Поскольку кардинал Феш сказал, что к папе будет довольно отправить генерала, обладающего высоким авторитетом, он отправил к нему генерала Каффарелли, чтобы тот вручил приглашение, составленное в уважительном, даже ласковом тоне, но дающее понять, что папу зовут только ради коронации.

   К письму присоединялись пылкие настояния, чтобы папа приезжал не 25 декабря, а в последних числах ноября. Наполеон не говорил о настоящей причине, заставлявшей его желать быстрейшего проведения церемонии; причина была ни в чем ином, как в его плане высадки в Англии, подготовленном на декабрь.

   Генерал Каффарелли, отбывший со всей поспешностью, прибыл в Рим в ночь с 28 на 29 сентября. Кардинал Феш представил его папе, который оказал тому совершенно отеческий прием. Было решено, что по причине праздника Всех Святых Пий VII отбудет 2 ноября и прибудет в Фонтенбло 27-го.


   Пока эти события происходили в Риме, Наполеон всё устраивал в Париже, чтобы придать церемонии необычайный блеск. Он пригласил на нее государей Баденских, принца-эрцгерцога Германской империи и множество депутаций от администрации, магистратуры и армии. Он повелел епископу Бернье и великому канцлеру Камбасересу изучить церемониал коронации императоров и королей и предложить изменения, которые требовали внести в него нравы настоящего века, дух времени и сами предубеждения Франции против римской власти. Оба ритуала, и римский и французский, содержали действия, равным образом неприемлемые для умов. Согласно и тому, и другому церемониалу монарх прибывал в церковь без таких атрибутов верховной власти, как скипетр, меч, корона, и получал их только из рук понтифика. Более того, корону возлагали ему на голову. Наполеон, ссылаясь на дух армии и народа, утверждал, что не может получать корону от понтифика; что народ и армия, благодаря которым он стал ее обладателем, будут оскорблены, увидев, что церемониал не соответствует реальному положению вещей и независимости трона. В этом отношении он был непреклонен, говоря, что ему, как никому, известны подлинные чувства Франции, несомненно предрасположенной к религиозным идеям, но всегда готовой осудить того, кто переходит некоторые пределы в этом отношении. Наполеон соглашался получить благословение и помазание, но только не корону.

   Камбасерес, поддержав всё то, что было истинного в мнении Наполеона, предупредил о не менее великой опасности оскорбить понтифика и лишить церемонию драгоценного соответствия ее древней форме, используемой со времен Пипина Короткого и Карла Великого. Кардинал Капрара, зная, насколько для его двора важна форма, подумал, что не нужно ничего решать без мнения папы, но также не нужно и ничего давать знать Святому престолу, чтобы не вызвать новых осложнений. Убежденный, что папа будет ободрен и очарован приемом, который его ожидал во Франции, кардинал решил, что в Париже, под влиянием неожиданного удовлетворения, всё устроится легче, нежели в Риме под влиянием смутных страхов.

   Преодолев эти трудности, осталось разрешить другие, происходившие из самой императорской семьи. Речь шла о закреплении в церемонии коронации роли жены, братьев и сестер императора. Прежде всего нужно было понять, будет ли Жозефина коронована и помазана, как сам Наполеон. Она горячо желала этого, ибо то была еще одна связь с супругом, новая гарантия, защищающая от будущего развода, который был постоянной тревогой ее жизни. Наполеон колебался между нежностью к ней и тайными предчувствиями своей политики, когда вдруг семейная сцена едва не привела к погибели несчастной Жозефины. Все суетились вокруг нового монарха: братья, сестры, союзники. В торжестве, которое, казалось, должно было освятить их всех, каждому хотелось получить роль, сообразную его нынешним притязаниям и будущим надеждам. При виде этой суеты и будучи свидетельницей неотступных просьб, особенно со стороны одной из сестер Наполеона, встревоженная Жозефина, снедаемая ревностью, высказала оскорбительные подозрения относительно этой сестры и своего мужа, подозрения, сходные с ужасающей клеветой эмигрантов. Наполеона охватила вспышка бурного гнева и, обретя в гневе силу против своей привязанности, он сказал Жозефине, что расстанется с ней. Наученная советом, Жозефина выказала покорное страдание и подчинение. Противоположность ее скорби ярко выразившемуся удовлетворению остальной части императорской семьи тронула Наполеона, и он не смог решиться сослать и сделать несчастной эту женщину, спутницу его молодости, сослать и сделать вместе с ней несчастными детей, ставших предметом его отеческой нежности. Он заключил Жозефину в объятия, пылко сказал ей, что у него никогда не достанет силы с ней разлучиться, хоть его политика, возможно, того и потребует, а затем обещал, что Жозефина будет коронована вместе с ним и получит божественное помазание от руки папы.

   Наполеон, тайно помышляя восстановить однажды Империю Запада, хотел окружить свой трон вассальными королями. Сначала он сделал своих братьев Жозефа и Луи великими сановниками Империи; вскоре он задумал сделать их королями, и уже даже подготавливал трон в Ломбардии для Жозефа. При этом он хотел, чтобы, став королями, они оставались его сановниками. Таким образом, во Французской империи им надлежало стать тем, чем были в Германской империи государи Саксонские, Бранденбургские, Богемские, Баварские, Ганноверские и проч. Нужно было, чтобы церемония коронация отвечала такому проекту и стала эмблемой подготавливаемого им плана.

   Император потребовал, чтобы его братья, когда он, облаченный в парадную мантию, будет переходить внутри церкви от трона к алтарю и от алтаря к трону, поддерживали полы его мантии. Он потребовал этого не только для себя, но и для императрицы. Его сестры-принцессы должны были так же служить Жозефине, как его братья – ему. Наполеону пришлось весьма энергически выразить свою волю, чтобы этого добиться.

   Наступил ноябрь; в соборе Нотр-Дам всё было готово. Прибыли депутации, прекратили работу суды, шесть епископов и архиепископов в сопровождении своих клиров оставили служение у алтарей. Собрались генералы, адмиралы, выдающиеся сухопутные и морские офицеры, маршалы Даву, Ней, Сульт, даже адмиралы Брюи и Гантом, вместо того чтобы быть в Булони и Бресте, находились в Париже. Наполеон был этим раздосадован; ибо торжества, хоть он их и любил, казались ему гораздо менее важны, чем дела.

   Папа наконец решился покинуть Рим. Пий VII хотел, несмотря на свою бедность, привезти несколько подарков, достойных хозяина, к которому он ехал в гости. Со свойственным ему тактом он выбрал для Наполеона две античные камеи, замечательные как своей красотой, так и значением. Одна изображала Ахилла, другая – воздержание Сципиона. Жозефине он предназначил также античные вазы восхитительной работы. По совету Талейрана для придворных дам везли великое множество четок.

   Итак, папа выехал, проехал через Тоскану, среди толп итальянцев, опускавшихся на колени при его появлении, через Пьяченцу, Парму и Турин. Он не въехал еще во Францию, но его уже окружали французские власти и войска. На границе Пьемонта, которые были и границами империи, явились высланные вперед Камбасерес и префект дворца Сальматорис и вручили ему письмо Наполеона, полное выражений благодарности и пожеланий быстрейшего и благополучного путешествия. С каждым часом ободряясь всё более, Пий VII постепенно перестал страшиться последствий своего решения.

   Чтобы сделать переезд понтифика и сопровождавших его престарелых кардиналов через Альпы наиболее простым и безопасным, были приняты необычайные меры предосторожности. И вот наконец он прибыл в Лион. Там его страхи сменились настоящим восхищением. Толпы стекались из Прованса, Дофине, Франш-Конте и Бургундии, чтобы увидеть своими глазами наместника Бога на земле. Видя коленопреклоненным народ, который ему описывали вечно бунтующим против властей неба и земли, который опрокидывал троны и даже держал одного понтифика в плену, Пий VII был покорен, воспрянул духом и наконец согласился со своим старым советником Капрарой, утверждавшим, что это путешествие принесет великое благо религии, а самому папе доставит бесконечное удовлетворение.

   Пий VII должен был остановиться в Фонтенбло. Наполеон устроил всё так, чтобы иметь возможность выйти навстречу святейшему отцу и обеспечить ему два-три дня отдыха в этом прекрасном уединенном месте. К тому часу, когда кортеж должен был достичь креста Сент-Эрема, Наполеон направил туда своего коня, чтобы встретить папу, который почти тотчас и появился. Он тут же представился ему и обнял его. Растроганный таким усердием Пий VII с волнением и любопытством смотрел на нового Карла Великого, о котором он уже несколько лет думал как об орудии Бога на земле.

   Стояла середина дня. Оба государя сели в карету и поехали в замок Фонтенбло, притом что Наполеон усадил главу Церкви справа. На пороге дворца, выстроившись полукругом, Пия VII встречали императрица, высшие сановники Империи и военачальники. Папа, хоть и привыкший к римской пышности, не видел прежде ничего более великолепного. Затем его проводили в апартаменты, ему отведенные, и, после нескольких часов отдыха, следуя правилам этикета меж государями, он нанес визит императору и императрице, которые незамедлительно вернули ему визит. С каждым разом всё более ободряясь, всё более очаровываясь обольстительными речами хозяина, который обещал себе не только не испугать его, но ему понравиться, Пий VII ощутил к Наполеону привязанность, которую сохранил до конца своей жизни, несмотря на многочисленные и ужасные перемены в жизни изгнанного героя.

   Настало время отправляться в Париж и вступить наконец в этот пугающий город, где уже целый век работал человеческий разум, где уже несколько лет вершились судьбы мира. Двадцать восьмого ноября, после трехчасового отдыха, император и папа сели в ту же карету, чтобы ехать в Париж, папа по-прежнему по правую руку от Наполеона. В Париже его разместили в павильоне Флоры, отвели ему весь день 29-го для отдыха, а 30-го представили ему Сенат, Законодательный корпус, Трибунат и Государственный совет. Президенты этих четырех корпусов обратились к папе с торжественными речами, прославляя в блестящих и достойных выражениях его добродетели, мудрость и благородную снисходительность к Франции. Папа выказал живейшее восхищение благородным слогом этих речей, прекраснейшим со времен Людовика XIV.

   Население Парижа, собравшееся под окнами, просило понтифика показаться: по всей столице уже разнеслась слава о его доброте и благородном лице. Пий VII несколько раз выходил на балкон Тюильри, всегда в сопровождении Наполеона. Их приветствовали пылкими возгласами, и он видел парижан – парижан, которые сотворили 10 августа и поклонялись богине Разума, – коленопреклоненными и ожидающими его папского благословения.

   Мрачные страхи, делавшие решение папы столь горьким, полностью рассеялись. Пий VII оказался рядом с государем, исполненным почтения и заботливости, соединяющим любезность с гениальностью, и посреди великого народа, возвращенного к старым христианским традициям примером славного вождя. Он был в восхищении от того, что своим присутствием добавлял силы его воодушевлению.


   Дело шло к кануну великих торжеств, то есть к 1 декабря. Жозефина, понравившаяся его святейшеству своим благочестием, весьма похожим на благочестие итальянок, пришла к нему, чтобы сделать признание, из которого надеялась извлечь большую выгоду. Она объявила ему, что состоит с Наполеоном лишь в гражданском браке, ибо, когда заключался их брак, религиозные церемонии были запрещены. Шокированный ситуацией, которая в глазах Церкви означала незаконное сожительство, папа тут же попросил встречи с Наполеоном и в ходе беседы заявил, что мог бы короновать его одного (ибо совесть императоров никогда не исследовалась Церковью, когда речь шла об их коронации), но не может короновать Жозефину, освятив тем самым сожительство. Рассердившись на Жозефину за ее небескорыстную нескромность, но опасаясь принуждать папу, который был непреклонен в делах веры, и не желая к тому же менять церемонию, программа которой была уже обнародована, Наполеон согласился получить брачное благословение. Жозефина, выслушивая горячие упреки мужа, но восхищенная тем, чего добилась, получила церковное освящение своего брака в часовне Тюильри, в ночь накануне коронации. Кардинал Феш, при свидетелях Талейране и маршале Бертье, в глубокой тайне совершил бракосочетание императора и императрицы. Эта тайна надежно хранилась до самого развода.

   В воскресенье 2 декабря, в холодный, но ясный зимний день, население Парижа, которое мы увидим сорок лет спустя собравшимся в такую же погоду вокруг бренных останков Наполеона, торопилось присутствовать при проезде императорского кортежа. Папа отбыл первым еще в десять часов утра и гораздо раньше императора, дабы два кортежа не помешали друг другу. Его сопровождал многочисленный клир, облаченный в самые роскошные одеяния, и эскортировали подразделения императорской гвардии. По всей окружности площади Нотр-Дам соорудили богато украшенный портик для встречи по выходе из карет государей и князей, собиравшихся приехать к старинному собору. Архиепископство, украшенное с роскошью, достойной гостей, подготовили для того, чтобы папа и император могли там передохнуть. После краткой остановки папа вошел в церковь, где уже нескольких часов назад собрались депутации городов, представители магистратуры и армии, шестьдесят епископов с клиром, Сенат, Законодательный корпус, Трибунат, Государственный совет, государи Нассау, Гессена, Бадена, эрцгерцог Германской империи и посланники всех держав. Большая дверь собора была закрыта, потому что изнутри к ней приставили императорский трон. В собор входили через боковые двери на оконечностях поперечного нефа.

   Когда папа, предшествуемый крестом и атрибутами преемника святого Петра, появился в старинной базилике святого Людовика, все присутствующие встали и пять сотен музыкантов торжественно запели священный гимн Tu es Petrus. Впечатление было внезапным и глубоким. Папа медленно подошел к алтарю, преклонил колени, а затем занял место на троне, приготовленном для него справа от алтаря. Шестьдесят прелатов французской церкви один за другим подходили поклониться ему, и на всех, и законных, и незаконных, он смотрел одинаково ласково. Затем стали ждать прибытия императорской семьи.

   Церковь Нотр-Дам была украшена с беспримерным великолепием. Бархатные драпировки, усеянные золотыми пчелами, спускались от свода до самого пола. У подножия алтаря стояли простые кресла, в которые император и императрица должны были сидеть до коронации. В противоположном конце церкви, между колоннами, поддерживающими фронтон, своего рода монумент в монументе, на возвышении из двадцати четырех ступеней стоял огромный трон, ожидающий коронованного императора и его супругу. Так было заведено и по римскому и по французскому обряду: монарх поднимался на трон лишь после коронации.

   Ждали императора и прождали его долго. Наполеон выехал из Тюильри в карете, отделанной зеркалами, увенчанной золотыми гениями, держащими корону, – известной во Франции карете, с тех пор всегда узнаваемой парижанами, когда они видели ее вновь во время других церемоний. Он был облачен в одежды, задуманные великим художником того времени и весьма похожие на костюмы шестнадцатого века: на нем был ток с пером и короткая мантия. Облачиться в императорское одеяние ему предстояло в архиепископстве, перед входом в церковь. Сопровождаемый конными маршалами, предшествуемый великими сановниками в каретах, он медленно продвигался по улице Сент-Оноре, набережной Сены и площади Нотр-Дам среди возгласов народа, восхищенного видом своего любимого генерала, превратившегося в императора, будто совершил это не он, с его бурными страстями и воинским героизмом, а взмах волшебной палочки.

   Прибыв к уже описанному портику, Наполеон вышел из кареты, вошел в архиепископство, взял там корону, скипетр, императорскую мантию и направился к церкви. Рядом несли большую корону в форме тиары, сделанную наподобие короны Карла Великого. В эти первые минуты на Наполеоне была корона цезарей, то есть золотой лавровый венец. Все любовались его лицом под золотым венцом, прекрасным, как античная медаль.

   Войдя в церковь при звуках наполняющей ее музыки, он преклонил колени, а затем направился к креслу, которое должен был занять. И церемония началась. Корона, скипетр, меч и мантия были возложены на алтарь. Папа начертал на лбу, руках и кистях императора полагающиеся помазания, затем благословил меч, которым его опоясал, скипетр, который вложил ему в руку, и подошел взять корону. Следивший за его движениями Наполеон взял корону из его рук, без резкости, но решительно, и сам возложил ее себе на голову. Это действие, понятое всеми присутствующими, произвело неизгладимое впечатление. Затем Наполеон взял корону императрицы и, приблизившись к Жозефине, опустившейся перед ним на колени, с видимой нежностью возложил ее на голову заливающейся слезами подруги своей фортуны. Сделав это, он двинулся к большому трону и взошел на него в сопровождении братьев, которые поддерживали полы императорской мантии. Тогда, следуя обычаю, папа подошел к подножию трона, благословил нового государя и пропел слова, которые звучали в ушах Карла Великого в соборе Святого Петра, когда римское духовенство внезапно провозгласило его Императором Запада: Vivat in aeternum semper Augustus. При звуках этого гимна крики «Да здравствует Император!» раздались под сводами Нотр-Дам; пушечные залпы присоединились к ним и оповестили весь Париж о торжественной минуте, когда Наполеон был окончательно коронован в соответствии со всеми принятыми формами.

   Затем великий канцлер Камбасерес поднес ему текст клятвы, а епископ подал Евангелие, и император принес клятву, содержавшую великие принципы Французской революции. Затем отслужили большую папскую мессу, и было уже далеко за полдень, когда оба кортежа возвратились в Тюильри, пробираясь через огромные толпы народа.


   Такова была величественная церемония, которая заключила возвращение Франции к монархическим принципам. Это был не самый малый триумф нашей Революции – коронация простого солдата, вышедшего из народа, самим папой римским, специально для этого покинувшим столицу христианского мира.

   Пятнадцать лет миновало с начала революции. После трех лет монархии и двенадцати лет республики страна превращалась теперь в военную монархию, основанную тем не менее на гражданском равенстве, законности и свободном принятии всеми гражданами восстановленных социальных различий. Такой путь прошло за пятнадцать лет французское общество, распавшееся и возродившееся со стремительностью, характерной для массовых страстей.

III Римский двор. Третья коалиция

   Через три дня после церемонии коронации Наполеон пожелал раздать армии и Национальной гвардии золотых орлов, которыми должны были теперь венчаться древки знамен Империи. Церемония, устроенная так же благородно, как и предыдущая, состоялась на Марсовом поле. Представители всех корпусов подходили за предназначенными им орлами к подножию великолепного трона, установленного перед зданием Военной школы, и приносили клятву защищать их до самой смерти; клятву, которую потом сдержали. В тот же день в Тюильри состоялся банкет, где папа и император сидели за столом рядом, облаченные парадные одежды, и им прислуживали великие офицеры короны.

   Папа не хотел надолго задерживаться в Париже, но надеялся найти удобный случай выразить Наполеону тайные пожелания римского двора и смирился с тем, что его визит затянется на два-три месяца. К тому же, время года не позволяло ему немедленно переправиться через Альпы. Наполеон, желавший видеть его рядом с собой и показать ему Францию, дабы он оценил ее дух, понял условия, в каких стало возможным восстановление религии, наконец, добиться его доверия откровенными и ежедневными беседами, применял для его удержания совершенную обходительность и в конце концов полностью покорил святого понтифика.

   Проживая в Тюильри, Пий VII мог свободно следовать своим скромным религиозным привычкам, но при выездах его окружали все атрибуты верховной власти и сопровождал эскорт Императорской гвардии; словом, он был осыпан величайшими почестями. Его привлекательное лицо с явным отпечатком добродетели живо трогало сердца парижан, которые следовали за ним повсюду со смесью любопытства, симпатии и уважения. Папа обходил один за другим приходы Парижа, где при необычайном стечении народа служил мессы. Его присутствие усиливало религиозный подъем, который уже задал умам Наполеон, и святой понтифик был этим счастлив. Он осматривал общественные памятники, обогащенные Наполеоном музеи и, казалось, сам восхищался величием нового режима. При посещении одного из общественных заведений он повел себя с особым тактом и учтивостью, что обеспечило ему всеобщее одобрение. Окруженный коленопреклоненной толпой, испрашивающей его благословения, он заметил человека, чье суровое и печальное лицо еще носило печать угасших страстей и который отворачивался, стараясь уклониться от папского благословения. Святейший отец, приблизившись, мягко сказал ему: «Не прячьтесь, сударь. Благословение старика никому еще не приносило зла». Эти благородные и трогательные слова были подхвачены и покорили весь Париж.


   Празднества и хлопоты гостеприимства, расточаемые почтенному гостю, не могли отвлечь Наполеона от его великих дел. Флоты, которым предназначалось содействовать высадке, продолжали поглощать всё его внимание. Флот Бреста был наконец готов выйти в море. Снаряжение Тулонского флота, выросшего с восьми до одиннадцати кораблей, потребовало всего декабря. С тех пор как оно завершилось, отплытию на протяжении всего января препятствовал встречный ветер. Адмирал Миссиесси, с пятью оснащенными кораблями в Рошфоре, ждал бури, чтобы скрыть свой выход в море от неприятеля. А Наполеон посвящал это время управлению своей новой империи.

   Самое неотложное дело представляла окончательная организация Итальянской республики. Этой республике, дщери Французской, надлежало во всём следовать судьбе матери. В 1802 году Консульта, собравшаяся в Лионе, учредила ее в подражание Франции, установив правление республиканское по форме, но монархическое по сути. Теперь ей предстояло вслед за Францией из республики превратиться в монархию.

   Первые шаги в этом отношении, сделанные Камбасересом и посланником Итальянской республики в Париже Марескальчи, нашли благосклонный прием у членов Консульты и ее вице-президента Мельци, хотя последний и примешал к своему ответу довольно желчные соображения. Итальянцы без сожалений принимали превращение своей республики в монархию, потому что надеялись добиться хотя бы частичного исполнения своих пожеланий. Они, конечно, хотели короля, и в качестве такового – одного из братьев Наполеона, но при условии, что выбор падет на Жозефа или Луи, а не на Люсьена, которого они исключали категорически. Затем они хотели, чтобы король принадлежал им целиком и полностью и постоянно пребывал в Милане; чтобы короны Франции и Италии незамедлительно разделились; чтобы все чиновники были итальянцами; чтобы не нужно было более платить субсидии на содержание французской армии; и чтобы Наполеон, наконец, заставил Австрию признать новые перемены.

   При таких условиях, говорил вице-президент Мельци, итальянцы будут удовлетворены, ибо до сих пор они обнаруживали преимущества своего освобождения лишь в увеличении налогов.

   Столь низкие доводы вызывали негодование Наполеона, но не удивляли его, ибо он невысоко ставил людей, хоть и не пытался их унижать. В самом деле, ведь не об унижении думают, когда требуют от них великих деяний. Поэтому доводы Мельци и вызвали его негодование. «Как! – восклицал он. – Итальянцы чувствительны лишь к деньгам, которые платят за независимость! Можно подумать, что они настолько низки и трусливы: однако я далек от того, чтобы считать их таковыми. Могут ли они сами освободиться и защитить себя без французских солдат? А если не могут, то не справедливо ли, что они вносят свой вклад в содержание солдат, которые проливают за них кровь? Кто объединил в единое государство и единый народ пять или шесть провинций, которыми правили ранее пять или шесть разных государей? Кто, если не французская армия и не я во главе ее? Если бы я захотел, то поделил бы верхнюю Италию на кусочки и раздал – частью папе, частью австрийцам, а частью испанцам. Такой ценой я мог обезоружить державы и добиться для Франции мира на континенте. Разве итальянцы не понимают, что с государства, которое включает уже треть всей Италии, начинается восстановление их нации? Разве их правительство состоит не из итальянцев и основано не на принципах справедливости, равенства и благоразумной свободы, на принципах самой Французской революции, наконец? Чего же они еще хотят? Разве я могу сделать всё в один день?»

   Наполеон был совершенно прав относительно Италии. Без него Ломбардия удовлетворила бы своими клочками папу, императора Германии, Испанию и Сардинию, послужив возмещением за присоединение Пьемонта к Франции. Это правда, что Наполеон трудился над восстановлением итальянской нации в интересах французской политики. Но разве такое понимание французской политики не оборачивалось великим благодеянием для итальянцев? Разве не должны были они содействовать такой политике всеми своими силами?

   Коронация предоставляла случай собрать в Париже делегатов от различных итальянских властей и пригласить вице-президента Мельци. Камбасерес, Марескальчи и Талейран вступили с ними в переговоры и достигли согласия по всем пунктам, кроме одного – уплаты субсидии Франции, ибо итальянцы хотя и полагали французскую оккупацию своим спасением, но не хотели нести за нее расходы.

   Затем Камбасерес приступил к переговорам с Жозефом Бонапартом о его вступлении на трон Италии. К великому удивлению Наполеона, Жозеф отказался от трона по двум причинам, первая из которых была весьма естественна, а вторая – весьма самонадеянна. Жозеф объявил, что, поскольку в силу принципа разделения корон владение итальянским троном станет отречением от трона французского, он желает оставаться французским принцем со всеми правами наследования империи. Поскольку у Наполеона нет детей, он предпочитает отдаленную возможность царствовать во Франции немедленному восхождению на трон Италии. Такое притязание было более чем естественным и патриотическим. Второй мотив отказа Жозефа состоял в том, что ему предлагали королевство, расположенное в чересчур близком соседстве, а следовательно зависимое, и потому он смог бы там править лишь под властью главы Французской империи, а ему не подходило царствование такой ценой. Такое желание освободиться от могущества брата являло собой весьма недальновидную неблагодарность, ибо стремиться к изоляции во главе новообразованного итальянского государства значило стремиться как к погибели Италии, так и к ослаблению Франции.

   Настояния в отношении Жозефа оказались тщетны, и, хоть о его назначении уже объявили всем дворам, с которыми Франция состояла в сношениях, то есть Австрии, Пруссии и Святому престолу, следовало вернуться к другим мыслям и придумать новую комбинацию. Наполеон решил сам надеть железную корону и именоваться Императором Французов и Королем Италии. Против такого плана имелось лишь одно возражение: он слишком явно напоминал о присоединении Пьемонта к Франции. Существовал риск глубоко оскорбить таким образом Австрию и увести ее от миролюбивых мыслей к воинственным идеям Питта, который со времени своего возвращения к делам старался завязать новую коалицию. Во избежание такой неприятности Наполеон собирался категорически заявить, что корона Италии останется на его голове лишь до наступления мира и что когда придет время, он приступит к разделению королевств, выбрав себе преемника среди французских принцев. В настоящее время он выбрал Евгения Богарне, сына Жозефины, которого любил как собственного, и сделал его вице-королем Италии.

   Постановив таким образом, он не слишком обеспокоился тем, понравится ли его решение Мельци, чьи неразумные жалобы начинали его утомлять. В данном случае Наполеон отказался от использования конституционных форм; он действовал как творец, сделавший из Италии то, чем она стала, и имеющий право поступить с ней так, как считал для нее полезным. Талейран подготовил доклад, в котором показал, что итальянские провинции, зависевшие прежде от бывшей Венецианской республики, Австрийского дома, герцога Моденского и Святого престола, объединившись в единое государство, зависели теперь от воли Императора Французов; что он должен предоставить им справедливое правление, сообразное их интересам и основанное на принципах Французской революции, и что он может придать сему правлению такую форму, какая наилучшим образом будет соответствовать его обширным замыслам. За сим последовал декрет, учреждающий новое королевство и подлежащий принятию Консультой и итальянскими депутатами, присутствующими в Париже, с последующей его передачей во французский Сенат и утверждением на императорском заседании в качестве одного из важнейших конституционных актов Империи.

   Однако нужно было, чтобы и Италия каким-то образом поучаствовала в принятии новых решений. Задумали и для нее провести церемонию коронации. Решили извлечь из сокровищницы Монцы знаменитую железную корону ломбардских государей, чтобы Наполеон возложил ее себе на голову после того как ее благословит архиепископ Миланский, – сообразно с древним обычаем германских императоров, которые получали в Риме корону Запада, а в Милане – корону Италии. Зрелище должно было взволновать итальянцев, пробудить их надежды, завоевать партию дворян и священников, которые особенно сожалели о монархических формах австрийского владычества, и удовлетворить народ, всегда пленяющийся роскошью своих властителей; ибо роскошь, не переставая ласкать его взор, в то же время питает и промышленность. Что до просвещенных либералов, им пришлось бы в конце концов понять, что лишь воссоединение судеб Италии с судьбами Франции может обеспечить ее будущее.

   Решено было, что после принятия нового декрета итальянские депутаты, посланник Марескальчи и обер-церемониймейстер Сегюр отбудут в Милан прежде Наполеона, чтобы организовать итальянский двор и подготовить торжества коронации.

   Но прежде депутатов собрали в Париже, представили им декрет, который они единогласно приняли, а затем на 17 марта 1805 года назначили императорское заседание Сената. Император явился в Сенат в два часа, со всей помпой конституционных государей Англии и Франции, когда они проводят королевские заседания. Встреченный у дверей Люксембургского дворца большой депутацией, он воссел затем на трон, вокруг которого разместились принцы, шесть великих сановников, маршалы и великие офицеры короны. Он приказал оповестить присутствующих об актах, которые должны были стать предметом заседания. Талейран зачитал доклад, а после него императорский декрет. Затем вице-президент Мельци зачитал на итальянском языке копию декрета, одобренную ломбардскими депутатами, а посланник Марескальчи представил Наполеону депутатов, которые передали ему клятву верности как королю Италии. По окончании церемонии Наполеон, сидя и с покрытой головой, произнес твердую и сжатую речь, смысл которой понять было нетрудно.

   «Сенаторы! Мы пожелали в данных обстоятельствах явиться к вам, чтобы сообщить вам наш замысел по поводу одного из важнейших предметов государственной политики.

   Мы покорили Голландию, три четверти Германии, Швейцарию, Италию. Мы проявили умеренность среди величайшего процветания. Из множества провинций мы оставили за собой лишь необходимое для поддержания того уважения и могущества, каким всегда пользовалась Франция. Раздел Польши, изъятие провинций у Турции, покорение Индии и почти всех колоний нарушили, в ущерб нам, всеобщее равновесие. Мы вернули всё, что сочли бесполезным для его восстановления.

   Мы ушли из Германии, возвратив ее провинции потомкам знаменитых домов, которые погибли бы навсегда, если бы мы не оказали им великодушной защиты.

   Сама Австрия, после двух неудачных войн, получила Венецию. В любые времена она с радостью обменяла бы на Венецию все утраченные ею провинции.

   Мы провозгласили независимость Голландии тотчас после ее покорения. Ее присоединение к нашей Империи стало бы дополнением нашей торговли, ибо крупные реки половины нашей территории текут в Голландию. Однако Голландия независима, и ее таможни, торговля и администрация управляются волей ее правительства.

   Наши войска оккупировали Швейцарию, мы защитили ее от объединенных сил Европы. Ее присоединение укрепило бы нашу военную границу, однако Швейцария независима и свободна и управляется через Акт посредничества, волей ее девятнадцати кантонов.

   Присоединение территории Итальянской республики к Французской империи стало бы полезно для развития нашего сельского хозяйства; однако после второго завоевания мы утвердили в Лионе ее независимость. Ныне мы делаем больше и провозглашаем принцип разделения корон Франции и Италии, назначая временем сего разделения минуту, когда оно станет возможным и безопасным для наших народов.

   Мы принимаем и возлагаем на нашу главу железную корону древних ломбардцев, чтобы вновь закалить ее и сделать еще тверже. Мы без колебаний заявляем, что передадим корону одному из наших законных детей, собственных или приемных, в тот день, когда будем спокойны за независимость, которую гарантировали другим государствам Средиземноморья.

   Тщетно будет злой гений искать предлог вновь развязать войну на континенте; то, что присоединено к нашей Империи конституционными законами государства, останется к ней присоединенным. Однако никаких новых провинций к ней присоединено не будет, а законы Голландской республики, Акт посредничества и первый статут королевства Италии будут пребывать под постоянной защитой нашей короны, и мы не потерпим причинения им какого-либо ущерба».

   После столь возвышенной и решительной речи Наполеон принял присягу нескольких новоназначенных сенаторов и возвратился, в сопровождении того же кортежа, во дворец Тюильри. Мельци, Марескальчи и другие итальянцы получили приказ отправляться в Милан и подготовить всё к грядущим торжествам. Кардинал Капрара, папский легат при Наполеоне, был назначен архиепископом Миланским. Он принял сей сан лишь из послушания, ибо преклонный возраст, болезни и долгая жизнь при дворах более располагали его оставить мир, нежели продолжать в нем свою роль. По просьбе Наполеона и с согласия папы он отбыл в Италию, дабы короновать там нового короля сообразно древнему обычаю ломбардской церкви. Свой собственный отъезд Наполеон назначил на апрель, а коронацию – на май.


   Поездка в Италию совершенно согласовывалась с его военными планами и даже весьма им споспешествовала. Всю зиму Наполеону пришлось ждать, когда его эскадры будут готовы к отплытию из Бреста, Рошфора и Тулона. В январе 1805 года сравнялось около двадцати месяцев после начала морской войны с Англией, ибо разрыв с ней состоялся в мае 1803 года; однако высокобортные корабли никак не могли выйти в море. Следует всё же сказать, что флоты Бреста и Тулона подготовились бы и раньше, если бы не пришлось увеличивать их численный состав. Впрочем, флот Бреста в ноябре был уже готов. Флот Рошфора был готов в то же время. Только флот Тулона, увеличивавшийся с восьми до одиннадцати кораблей, потребовал всего декабря. Генерал Лористон, адъютант Наполеона, получил приказ сформировать корпус в шесть тысяч человек, тщательно подобранных, с пятьюдесятью пушками и боеприпасом для осады, и погрузить его целиком на Тулонский флот. Этому флоту, как мы и говорили, назначалось по пути высадить одну дивизию на остров Святой Елены, чтобы завладеть им, отправиться в Суринам, отвоевать голландские колонии, затем соединиться с флотом Миссиесси, который, со своей стороны, должен был оказать помощь нашим Антилам и опустошить английские. Оба флота, уведя таким образом за собой англичан к Америке и освободив от их внимания Гантома, имели приказ затем возвратиться в Европу. Гантом, полностью подготовившийся, прождал всю зиму, пока Миссиесси и Вильнев уведут англичан за собой.

   Миссиесси, которому недоставало устремленности, но не храбрости, отплыл из Рошфора 11 января, во время ужасной бури, и, пройдя узкими проходами, вышел в открытое море, оставшись незамеченным англичанами, которые не бросились за ним в погоню. Он поплыл к Антильским островам с пятью кораблями и четырьмя фрегатами. Его судна потерпели несколько поломок, которые исправили в море.

   Что до Вильнева, которому министр Декре придал немного поверхностного воодушевления, то он вдруг остыл, увидав вблизи Тулонскую эскадру. Чтобы сделать одиннадцать экипажей из восьми, требовалось разделить их и, следовательно, ослабить. Их доукомплектовали новобранцами, позаимствованными в сухопутной армии. Материалы, которые использовались в Тулонском порту, оказались дурного качества, обнаружилось, что цепи, снасти, рангоуты легко рвались и ломались. Вильнева чрезвычайно угнетала рискованная необходимость бросать вызов с такими судами и такими экипажами неприятельским кораблям, имеющим за плечами двадцатимесячное плавание. Душа его дрогнула еще прежде, чем он вышел в море. Однако, побуждаемый Наполеоном, Дек-ре и Лористоном, он всё-таки поднял якорь к концу декабря. С конца декабря до 18 января встречный ветер удерживал его на Тулонском рейде. Восемнадцатого ветер переменился, Вильнев снялся с якоря и сумел, взяв ложный курс, ускользнуть от неприятеля. Но ночью началась сильная буря, и неопытность экипажей и дурное качество материалов привели многие корабли к досадным поломкам. Эскадра рассеялась. Поутру Вильнев не досчитался четырех кораблей и одного фрегата. У одних в мачтах поломались марсы, другие дали течь и получили поломки, весьма трудные для исправления в море.

   Помимо этих злоключений, два английских фрегата заметили поход, и адмирал опасался встретиться с неприятелем, когда у него оставалось лишь пять кораблей. Тогда он решил вернуться в Тулон, несмотря на то, что прошел уже семьдесят лье, и на настояния генерала Лористона, который, имея еще при себе четыре тысячи и несколько сотен человек, просил, чтобы его доставили в пункт назначения. Двадцать седьмого числа Вильнев вернулся в Тулон, и ему удалось благополучно привести туда всю свою эскадру.

   Время не пропало даром: принялись за починку кораблей и подтягивание такелажа, чтобы снова выйти в море. Но адмирал Вильнев впал в угнетенное состояние, а Наполеон продемонстрировал сильнейшее неудовольствие, узнав о бесполезном выходе в море. Что же мне делать с адмиралами, говорил он, которые при первом происшествии падают духом и думают о возвращении? Пришлось бы отказаться от планов и ничего не предпринимать даже в самое прекрасное время года, если операции может помешать временная потеря нескольких судов.

   К сожалению, благоприятное время для экспедиции в Суринам миновало, и Наполеон, с его обыкновенной изобретательностью, придумал новую комбинацию. Новая потеря, утрата адмирала Брюи, равного адмиралу Латушу по крайней мере в заслугах, добавляло трудностей морским операциям. Несчастный Брюи, столь замечательный своим характером, опытом и умом, скончался, пав жертвой своего усердия и преданности делу организации флотилии. Если бы он остался жив, Наполеон, без сомнения, поставил бы его во главе эскадры, призванной осуществить задуманный им великий маневр. Можно сказать, что судьба ополчилась на французский морской флот, захотев отнять у него за десять месяцев двух главных адмиралов, обоих безусловно способных померяться с английскими адмиралами. Но пока военные события не обнаружат новые таланты, приходилось пользоваться услугами адмиралов Гантома, Вильнева и Миссиесси.


   Одно важное событие случилось тем временем на морях, весьма существенно переменив положение воюющих держав. Англия неожиданным и весьма несправедливым образом объявила войну Испании. С некоторого времени англичане стали подмечать, что нейтралитет Испании, хоть и не слишком благожелательный в отношении Франции, оказывался в то же время ей во многих отношениях полезен. Французская эскадра, стоявшая в Ферроле в ожидании снятия блокады, производила там ремонт. Корабль «Орел» так же пребывал на якорной стоянке в Кадисе. Наши корсары заходили в порты Пиренейского полуострова, чтобы продавать там свою добычу. Англия имела право пользоваться теми же преимуществами, но предпочла лишиться их, лишь бы не оставлять их нам. Вследствие чего она объявила мадридскому двору, что всё происходящее в портах Пиренейского полуострова она рассматривает как нарушение нейтралитета, и пригрозила войной, если французские корабли будут и далее там снаряжаться, а корсары – находить прибежище и рынок сбыта. Более того, она потребовала, чтобы Карл IV защитил Португалию от всякого посягательства со стороны Франции. Последнее требование было чрезмерно и превышало пределы нейтралитета, которого требовали от Испании. Тем не менее Франция позволила мадридскому двору выказать сговорчивость в отношении Англии. Но Англия, по мере того как уступали ее претензиям, становилась всё более требовательной и пожелала, чтобы в испанских портах тотчас прекратилось всякое снаряжение, подразумевая, что нужно незамедлительно выдворить французские корабли из Ферроля, то есть отдать их ей. Наконец, открыто поправ морское право, она приказала без какого-либо предварительного уведомления, арестовывать все встреченные в морях испанские корабли. В это самое время четыре испанских фрегата везли из Мексики в Испанию двенадцать миллионов пиастров (примерно 60 миллионов франков) и были остановлены английским крейсерством. Испанский офицер, отказавшись сдать англичанам свои корабли, подвергся варварскому нападению неизмеримо превосходящей его силы и, после составившей ему честь обороны, был взят в плен. Один из четырех фрегатов взорвался, а три других отвели в порты Великобритании.

   Сия гнусная акция возбудила негодование Испании и порицание всей Европы. Карл IV без колебаний объявил Англии войну. В то же время он приказал арестовывать всех англичан, схваченных на земле полуострова, и секвестровать всю их собственность в возмещение имущества испанских коммерсантов.

   Таким образом, в результате морского насилия Англии, несмотря на собственную беспечность и искусные предосторожности Франции, испанский двор оказался поневоле втянутым в войну.

   Наполеон, не имея более возможности требовать от Испании субсидии в сорок восемь миллионов, поспешил урегулировать вопрос ее участия в военных действиях, особенно постаравшись вдохновить ее на решения, достойные ее былого величия.

   Испанский кабинет, желая угодить Наполеону и воздать по справедливости заслугам, выбрал в качестве посла во Франции адмирала Гравину. Первый офицер испанского морского флота под обыкновенной наружностью скрывал редкий ум и бесстрашие. Наполеон весьма сильно привязался к адмиралу, а тот к Наполеону. По тем же причинам, по каким его назначили послом, ему поручили и главное командование испанским морским флотом и, перед тем как он покинул Париж, согласование с французским правительством плана военно-морских операций. С этой целью адмирал подписал 4 января 1805 года конвенцию, в которой определялась доля участия в войне каждой из держав. Франция обязывалась постоянно поддерживать в море 47 линейных кораблей, 29 фрегатов, 14 корветов и 25 бригов и скорейшим образом добиться завершения строительства и снаряжения 16 кораблей и 14 фрегатов, находящихся в настоящую минуту на судовых верфях. Кроме того, требовалось собрать войска, которые встанут лагерями у портов погрузки, из расчета пятьсот человек на линейный корабль, двести человек на фрегат; и наконец, постоянно поддерживать французскую флотилию в готовности перевезти девяносто тысяч человек, не считая тридцати тысяч, которым предстояло погрузиться на голландскую флотилию. Если оценить мощь флотилии в кораблях и фрегатах и присоединить к мощи французского высокобортного флота, можно сказать, что Франция располагала в целом шестьюдесятью линейными кораблями и сорока фрегатами.

   Испания, в свою очередь, обещала немедленно снарядить 32 линейных корабля с запасом воды на четыре месяца и провиантом на полгода. Распределялись они по портам следующим образом: 15 в Кадисе, 8 в Картахене, 9 в Ферроле. В пунктах погрузки надлежало собрать испанские войска, из расчета четыреста пятьдесят человек на линейный корабль и двести человек на фрегат. Кроме того, надлежало приготовить транспортные средства на оснащенных парусных баржах из расчета четыре тысячи повозок в Кадисе, две тысячи в Картахене, две тысячи в Ферроле. Договорились, что адмирал Гравина будет осуществлять верховное командование испанским флотом и напрямую подчиняться французскому морскому министру Декре. Это означало, что он будет получать инструкции от самого Наполеона, и испанская честь могла, не стыдясь, принять такое руководство.

   Военные договоренности сопровождались некоторыми политическими условиями. Со дня начала военных действий Англии против Испании выплата ею субсидии, естественно, прекращалась. Более того, обе дружественные нации обязались не заключать сепаратного мира. Франция обещала добиться возвращения Испании Тринидада и даже Гибралтара, если война завершится убедительной победой.

   Нужно сказать, что обязательства, принятые мадридским двором, серьезно превосходили его возможности. Хорошо, если вместо тридцати двух кораблей Испании удалось бы снарядить двадцать четыре весьма посредственных, хоть и с бравыми экипажами.

   Таким образом, сложив силы Франции, Испании и Голландии, получалось, что три государства располагали совместно девяносто двумя линейными кораблями, шестьдесят из которых принадлежали Франции, двадцать четыре – Испании и восемь – Голландии. В то же время, приравняв флотилию к пятнадцати кораблям, можно довести действительную мощь высокобортного флота трех государств до семидесяти семи кораблей. Англичане обладали восьмьюдесятью девятью великолепно оснащенными, экипированными, опытными кораблями, во всём превосходившими корабли союзников, и собирались вскоре довести их число до ста. Так что преимущество было на их стороне, они могли быть побеждены лишь превосходством остроумных комбинаций, которые никогда и близко не имеют такого влияния на море, как на суше.

   К несчастью, Испания, обладавшая некогда столь богатым морским флотом и всё еще желавшая обладать им по причине обширных колоний, пребывала, как мы уже говорили, в абсолютной нужде. Ее арсеналы были заброшены и не содержали ни дерева, ни пеньки, ни железа, ни меди. Великолепные верфи в Ферроле, Кадисе и Картахене были пусты и необитаемы: не хватало ни материалов, ни рабочих. Матросы, весьма малочисленные с тех пор как торговля в Испании свелась почти к одной перевозке драгоценных металлов, стали еще более редки из-за желтой лихорадки, свирепствовавшей на побережье и заставлявшей их бежать за границу или вглубь страны. Если добавить к этой картине сильный неурожай и финансовую депрессию, усилившуюся вследствие потери недавно украденных галеонов, можно составить себе почти точное представление о великой нужде, охватившей державу, прежде столь великую, а тогда пребывающую в столь печальном упадке.

   Наполеон, часто и тщетно советовавший ей во время последнего мира посвятить по крайней мере часть своих ресурсов реорганизации морского флота, захотел в последний раз совершить усилие в отношении испанского двора даже без надежды быть услышанным. На сей раз вместо угроз, как в 1803 году, он прибег к ласке и поощрительным мерам. Он вызвал из Португалии маршала Ланна, чтобы поставить его во главе гренадеров, которые должны быть первыми высадиться в Англии, а генералу Жюно поручил заменить его в Португалии. Жюно получил приказ остановиться по дороге в Португалию в Мадриде и, сыграв там роль чрезвычайного посла, попытаться несколько оживить пришедший в упадок двор.


   Теперь следовало как можно лучше распорядиться ресурсами трех морских держав – Франции, Голландии и Испании. Намерение внезапно привести более или менее значительную часть своих военно-морских сил в Ла-Манш беспрестанно занимало Наполеона. Но неожиданно его отвлекла, хоть и ненадолго, одна великая мысль.

   Наполеон часто получал донесения от командующего французскими факториями в Индии генерала Декана, удалившегося на Иль-де-Франс со времени возобновления войны и совместно с адмиралом Линуа чинившего великий вред британской торговле. Генерал Декан, обладавший пылким умом и весьма способный командовать в независимой и опасной ситуации, вступил в сношения с маратхами, еще не до конца покоренными. Он раздобыл любопытные сведения о расположении этих недавно завоеванных принцев и решил, что шесть тысяч французов, высадившись с достаточным боеприпасом и при незамедлительной поддержке восставших, которым не терпится свергнуть иго, смогут пошатнуть британское владычество в Индии. Именно Наполеон, как мы помним, направил генерала Декана на сей путь, и тот пустился по нему с воодушевлением.

   Но Наполеону хотелось предпринять не дерзкую вылазку, а нечто вроде большой экспедиции, достойной его египетского похода, способной отнять у англичан важное завоевание, составлявшее в настоящем веке их величие и славу. Огромное расстояние делало такую экспедицию трудной совсем в другом смысле, нежели экспедицию в Египет. Перевоз тридцати тысяч человек из Тулона в Александрию в военное время уже представлял собой довольно значительную операцию; но транспортировка их из Тулона на берег Индии, в обход мыса Доброй Надежды, становилась гигантским предприятием. Успех подобного предприятия требовал соблюдения глубочайшей тайны и великого искусства, чтобы обмануть английское адмиралтейство. Однако Наполеон уже давно располагал всем, чтобы ввергнуть последнее в настоящее смятение ума. Обладая войсками, собранными и готовыми погрузиться повсюду, где у него имелись эскадры, то есть в Тулоне, Кадисе, Ферроле, Рошфоре, Бресте и Текселе, он всегда мог отправить армию так, чтобы англичане не проведали об этом тотчас и не сумели догадаться ни о ее мощи, ни о конечном назначении. План высадки оказался весьма полезен тем, что приковывал к себе внимание неприятеля, заставляя его непрестанно опасаться экспедиции к Ирландии или к английскому берегу. Таким образом, ситуация благоприятствовала попытке совершить одну из тех необычайных экспедиций, которые Наполеон столь стремительно умел задумывать и осуществлять. Он предполагал, к примеру, что возможность отнять у англичан Индию стоит того, чтобы согласиться отложить на время все другие планы, даже план высадки;

   и склонялся к тому, чтобы употребить с этой целью все свои морские силы.

   Вот каковы были его расчеты. В портах погрузки, помимо готовых выйти в море эскадр, он располагал резервом из старых кораблей, мало пригодных к активным боевым действиям. И в экипажах, помимо бывалых матросов, имелись совсем молодые новички или недавно переведенные на борт кораблей с суши новобранцы. Именно на этом двойном соображении Наполеон и построил свой план. Он хотел присовокупить к некоторому количеству новых кораблей те, что уже отслужили свое, но еще могли осуществить переход; снарядить их как баржи, то есть убрать с них артиллерию, заменив большой массой войск, укомплектовать экипажи людьми всякого рода, набранными в портах, и отправить таким образом из Тулона, Кадиса, Ферроля, Рошфора и Бреста флоты, которые, не ведя с собой никаких транспортных судов, сумели бы перебросить в Индию значительный воинский контингент. Он предполагал отправить из Тулона тринадцать кораблей, из Бреста – двадцать один, всего тридцать четыре, по крайней мере половину из которых составят старые суда, и добавить к ним еще двадцать фрегатов, из которых десять будут почти вышедшими из строя. Два флота, выйдя почти в одно время и встретившись у Иль-де-Франса, могли перевезти сорок тысяч человек – как солдат, так и матросов. По прибытию в Индию следовало пожертвовать кораблями в дурном состоянии, оставив лишь те, которые будут способны к плаванию, то есть около 15 кораблей из 34 и 10 фрегатов из 20.

   Так же требовалось разделить и экипажи. Все хорошие матросы должны были подняться на борт сохранившихся кораблей, в то время как матросы посредственные, но способные воевать, превратившись в боевой состав, – перейти в армию высадки. Наполеон предполагал, что для хорошего снаряжения пятнадцати кораблей и десяти фрегатов, которым предстояло вернуться в Европу, понадобится примерно 14–15 тысяч матросов. Таким образом оказывалось возможным получить в Индии 25–26 тысяч человек из 49 тысяч солдат-моряков, отбывших из Европы, и вернуть обратно флот, превосходный во всех отношениях: и качеством оснащения, и выбором людей, и опытом, приобретенном в долгом плавании. Флот лишь очистился бы от старых развалин и отбросов экипажей, а в Индии осталась бы армия, совершенно достаточная для победы над англичанами, особенно если она будет состоять под командованием столь предприимчивого человека, как генерал Декан. Кроме того, Наполеон предполагал отправить в Индию три тысячи французов с голландским флотом из Текселя, две тысячи – в новой флотской дивизии, которая снаряжалась в Рошфоре, и четыре тысячи – с испанским флотом из Кадиса. Это составляло новое подкрепление в девять тысяч человек и доводило численность солдат в армии генерала Декана до 35–36 тысяч.

   Таким образом, план строился на принципе принесения в жертву посредственной и дурной части флота – как в людях, так и в кораблях – и возвращения наилучшей части. Такой ценой могло осуществится чудо переброски в Индию армии в 36 тысяч человек. Жертва, к тому же, была не столь велика, как могло казаться, ибо нет моряка, который не знает, что в море качество сил означает всё и что можно сделать больше с десятью отличными кораблями, нежели с двадцатью посредственными.

   Сей план означал временную отсрочку высадки, но мог и поспособствовать ей весьма необычайным образом, ибо через некоторое время англичане, уведомленные об отправке наших флотов, должны были отправиться вслед за ними и очистить тем самым моря Европы, в то время как эскадра из пятнадцати кораблей и десяти фрегатов на обратном пути из Индии могла появиться в проливе, где Наполеон, поджидая удобного случая, всегда был готов воспользоваться и самой краткой милостью фортуны. Правда, последняя часть комбинации предполагала двойную удачу – и успешный поход в Индию, и благополучное возвращение, – а фортуна редко одаривает человека до такой степени, каким бы великим он ни был.

   В течение четырех недель Наполеон колебался между мыслью отправить экспедицию в Индию и мыслью пересечь Па-де-Кале. Однако в итоге его окончательно увлекла Булонская экспедиция. Этот удар Наполеон рассматривал как более стремительный, решающий и даже почти непогрешимый, если французский флот внезапно появится в Ла-Манше. Он снова заставил свой ум работать в полную мощь и придумал третью комбинацию соединения всех его военно-морских сил между Дувром и Булонью, комбинацию еще более великую, глубокую и беспроигрышную, чем две предыдущие.

   Его план был завершен в первые дни марта, и тут же были разосланы соответствующие приказы. Как и Суринамский план, он состоял в привлечении англичан к Вест-Индии и Антильским островам, куда их внимание уже привлекла отбывшая 11 января эскадра адмирала Миссиесси, и внезапном возвращении в моря Европы в соединении сил, превосходящих любую английскую эскадру. Конечно, частично новый план повторял декабрьский, но он расширился и дополнился присоединением военно-морских сил Испании. Адмиралу Вильневу надлежало отплыть при первом благоприятном ветре, пройти через пролив, подойти к Кадису, соединиться с адмиралом Гравиной с его шестью-семью испанскими кораблями, а также с французским кораблем «Орел», затем отправиться к Мартинике, соединиться с Миссиесси, если тот будет еще там, и ожидать нового подкрепления, более значительного, чем все предыдущие. Такое подкрепление являл собой флот Гантома, который, воспользовавшись первой же бурей равноденствия и отходом англичан от берега, должен был выйти из Бреста с двадцать одним кораблем, подойти к Ферролю, соединиться там с французской и испанской дивизиями и направиться к Мартинике, где ждал его Вильнев. После всеобщего воссоединения, которое не представляло реальных трудностей, на Мартинике оказывалось двенадцать кораблей Вильнева, шесть-семь Гравины, пять Миссиесси, двадцать один Гантома, а также франко-испанская эскадра Ферроля, то есть примерно пятьдесят-шестьдесят кораблей – сосредоточение огромной силы, прежде невиданной ни в каких морях. На сей раз комбинация была столь полной и хорошо рассчитанной, что вселило в Наполеона подлинную надежду. Сам министр Декре согласился с тем, что она предоставляла наибольшие шансы на успех.

   Были приняты тщательные меры для соблюдения строжайшей тайны. Ее не доверили даже испанцам, которые обязывались послушно следовать указаниям Наполеона. В тайну решили посвятить только Гантома и Вильнева, но не при отплытии, а уже в море, когда они лишатся сообщения с сушей. Предстоящий маршрут они могли узнать из депеш, вскрыть которые имели приказ на определенной широте. Капитаны не посвящались в тайну предприятия, зная только назначенные пункты встречи в случае вынужденного разделения кораблей. Никто из министров не был осведомлен о плане за исключением Декре. Ему же недвусмысленно рекомендовалось сообщаться напрямую с Наполеоном и писать ему депеши собственной рукой. Между тем во всех портах распространили слух об экспедиции в Индию. Делался вид погрузки множества войск, в то время как в действительности эскадре Тулона предписывалось взять от силы три тысячи человек, а эскадре Бреста – шесть-семь тысяч. Половину этих сил адмиралам предстояло оставить на Антильских островах для усиления их гарнизонов, а затем вернуться в Европу с четырьмя-пятью тысячами лучших солдат, чтобы соединить их с силами Булонской экспедиции.

   В результате флоты оказывались не перегруженными, подвижными и не стесненными. Все они располагали запасом провианта на полгода, чтобы выдержать долгое плавание без заходов в порты. Курьеры, отправленные в Ферроль и Кадис, везли приказ о постоянной готовности сняться с якоря, поскольку в любую минуту можно было ожидать снятия блокады союзническим флотом, причем не указывалось, каким именно и каким образом.

   Ко всем предосторожностям по убеждению англичан в перемене намерений добавилась последняя, но не менее способная обмануть их, а именно – поездка Наполеона в Италию. Он предполагал, что его флоты, отплыв к концу марта и потратив апрель на путь до Мартиники, май на воссоединение, а июнь на возвращение, вернутся в Ла-Манш в первых числах июля. В это время он предполагал оставаться в Италии, заниматься парадами, устраивать празднества, скрывать свои тайные замыслы под видимостью суетной и пышной жизни; а затем, в назначенное время, тайно отбыть на почтовых, за пять дней добраться из Милана до Булони и, пока его будут считать всё еще находящимся в Италии, нанести Англии удар.


   Устроив всё таким образом, твердо решившись предпринять высадку и с глубокой верой в успех, Наполеон готовился отбыть в Италию. Папа всю зиму оставался в Париже. Поначалу он думал пуститься в обратный путь к середине февраля, но обильные снегопады в Альпах послужили поводом вновь отсрочить отъезд. Наполеон примешивал к своей настойчивости столько обходительности, что святейший отец уступил и согласился отложить отъезд до середины марта. Наполеон был не прочь показать Европе продолжительный визит высокого гостя, еще более усилить свое сближение с Пием VII и, наконец, попридержать его по эту сторону Альп, пока французские агенты подготавливают в Милане вторую коронацию.

   Пий VII, проникшись к Наполеону полным доверием, в конце концов открыл ему свои тайные пожелания. Он был восхищен оказанными ему личными почестями, которые приносили несомненную пользу религии в целом, тем благом, которое, казалось, доставляло его присутствие, и даже тем, что новый император совершал во Франции ради восстановления культа. Но каким бы святым Пий VII не был, он был человеком и государем;

   и торжество духовных интересов, исполнив его удовлетворения, не позволило ему забыть о земных интересах Святого престола, весьма пострадавших после утраты провинций, управляемых папским легатом.

   Пий VII лично вручил Наполеону составленную в Риме памятную записку, которая касалась потерь Святого престола за последний век, как в доходах, так и в территориях. В ней перечислялись налоги, право на взимание которых имел некогда Святой престол во всех католических странах и которые, под воздействием французского духа, были уменьшены или вовсе отменены во Франции, Австрии и даже в Испании. Поговаривали, что при таком сокращении доходов Святой престол уже не справляется с вынужденными расходами во всех частях мира. Он не мог ни поддерживать кардиналов в положении, сообразном их достоинству, ни питать иностранные миссии, ни заботиться о защите своих слабых владений. Рим рассчитывал, что новый Карл Великий сравняется щедростью с прежним.

   Наполеон воспользовался тем, что в записке не говорилось напрямик о Папской области, и нашел простой ответ, вытекающий из самой ситуации. Он не мог предать государство, избравшее его своим главой, и это была законная и не допускающая возражений причина не говорить о бывших папских провинциях; однако он объявил о намерении улучшить ситуацию Святого престола позднее.

   Но отложенные на будущее добрые намерения позволили зародиться неудовольствию, вскоре ставшему источником досадных последствий.

   Наполеон и папа расстались не настолько не довольные друг другом, как можно было опасаться вследствие заявленных и получивших отказ просьб. Вместо западни, которую пророчили ему безумцы, когда он покидал Рим, папа нашел в Париже великолепный прием, усилил своим присутствием религиозные устремления общества, наконец, занял во Франции место, достойное величайших эпох Церкви. В любом случае он уезжал удовлетворенным, даже если его корыстные советники и остались недовольны. Он самым теплым образом попрощался с императором и императрицей и отбыл из Парижа 4 апреля 1805 года, осыпанный богатыми подарками и при стечении народа, еще более значительном, чем при его прибытии. Теперь ему предстояла остановка на несколько дней в Лионе, где он собирался отпраздновать Пасху.

   Наполеон принял необходимые меры, чтобы отправиться в поездку в то же время. Отдав последние приказы армии и флоту, повторив просьбы к испанскому двору о приготовлениях в Ферроле и Кадисе и оставив на Камбасереса не показное, а настоящее управление империей, он отправился 1 апреля в Фонтенбло, где собирался остановиться на два-три дня. Он был воодушевлен своими планами и полон веры в их успешное осуществление. Первый верный залог такового он видел в благополучном отплытии адмирала Вильнева. Тридцатого марта последний наконец снялся с якоря при благоприятном ветре, и его потеряли из виду с высот Тулона, убедившись, что он избежал встречи с англичанами. Одно досадное обстоятельство мешало полному удовлетворению. До 1 апреля ветра равноденствия еще не давали себя знать в Бресте, а тихая ясная погода, не способная отогнать англичан от побережья или скрыть от них выход в море эскадры, делала невозможным отплытие Гантома. Итак, 3 апреля Наполеон покинул Фонтенбло, направляясь через Труа, Шалон и Лион и опережая папу быстротой езды, дабы два кортежа не помешали друг другу.

   Пока император двигался в сторону Италии, предаваясь великим мыслям и позволяя себе время от времени отвлекаться на приветствия населения, взволнованная по разным причинам Европа трудилась над созданием третьей коалиции. Беспокоящаяся за свою безопасность Англия; оскорбленная в своей гордыне Россия; весьма раздраженная тем, что готовилось в Италии, Австрия; в без конца раздираемой противоположными страхами Пруссии терпели завязывание новой европейской лиги, которая, став не более счастливой, чем предыдущие, доставит Наполеону колоссальное величие, слишком непомерное, чтобы быть продолжительным.

   Русский кабинет, сожалея об ошибках, допущенных из-за горячности молодого государя, желал найти в ответах Франции какой-нибудь предлог, чтобы исправить свои необдуманные демарши. Но гордость Наполеона, не пожелавшего дать хотя бы благовидного объяснения по поводу оккупации Неаполя, отказа возместить ущерб Савойскому дому и вторжения в Ганновер, вынудила российского императора отозвать Убри из Парижа. Император Александр, не обладавший достаточной твердостью характера, чтобы выдержать последствия первого движения, чувствовал растерянность и почти испуг. Окружавшие его Строганов, Новосильцев и Чарторижский, более твердые, но, возможно, менее проницательные, заставляли его чувствовать необходимость защитить в глазах Европы достоинство его короны. Они вернулись к неосуществимым, но соблазнительным идеям высшего арбитража в Европе во имя справедливости и правого дела. Две державы, Франция и Англия, нарушали покой в Европе и угнетали ее в интересах своего соперничества. Следовало встать во главе обиженных народов и предложить им совместный план мирного урегулирования, в котором их права будут гарантированы, а спорные пункты между Францией и Англией разрешены. Следовало заставить Европу присоединиться к плану, предложить его от ее имени Англии и Франции и встать на сторону той из держав, которая с ним согласится, против той, которая его отвергнет, чтобы одолеть ее силой и неопровержимым правом всего мира. Люди не такие молодые и не столь увлеченные теориями понимали, что это просто-напросто план коалиции с Англией и частью Европы против Франции. В самом деле, план задумывался как полностью благоприятный для Англии и неблагоприятный для Франции, он должен был оказаться почти приемлемым для Питта и совсем не приемлемым для Наполеона и мог более или менее скоро привести к войне против последнего. Он прямо вел к третьей коалиции. В предложениях, представленных императору Александру, смешалось столько благовидных и блестящих идей, в том числе весьма благородных и правильных, что живое воображение молодого царя, поначалу испуганное предложениями, наконец воспламенилось и соблазнилось настолько, что он без промедления приступил к их осуществлению.

   Прежде рассказа о последовавших за сим переговорах, надобно изложить сам план европейского арбитража и указать его автора. Значительность последствий вынуждает считать, что они заслуживают известности.

   Один из тех авантюристов, что одарены порой выдающимися способностями и умеют принести на Север дух и знание Юга, обрел применение своим талантам в Польше. Он был аббатом, прозывался Пиатоли и состоял поначалу секретарем последнего короля Польши. Превратности судьбы заставили его перебраться в Курляндию, а из Курляндии в Россию. То был один из деятельных умов, которые, не имея возможности возвыситься до управления государством, для них недосягаемого, задумывают планы, обыкновенно химерические, но не всегда достойные презрения. Тот, о ком идет речь, много размышлял о судьбах Европы и, благодаря случаю, сведшему его с молодыми друзьями Александра, имел возможность осуществлять скрытое влияние, довольно значительное, и отстаивать в решениях держав часть своих воззрений. Подначальным мыслителям редко выпадает такая честь. Таким образом аббат Пиатоли получил печальное преимущество представить в 1805 году несколько основных идей, которые в конечном счете оказались приняты в договорах 1815 года. Сей иностранец, найдя в князе Чарторижском более созерцательный и серьезный ум, нежели у других молодых людей, правивших тогда Россией, сошелся с ним ближе, и их взгляды стали общими, так что предложенный императору план принадлежал почти настолько одному, насколько и другому. Вот каков был план.

   Притязания северных держав и победы Французской революции почти тридцать лет кряду потрясали Европу и угнетали второстепенные народы. Следовало позаботиться о них путем учреждения нового международного права, взятого под защиту великой европейской конфедерацией. Для выполнения предложенной задачи требовалась совершенно бескорыстная держава, которая вынудит всех других разделить это бескорыстие.

   Единственная держава имела все признаки для этой благородной миссии, и такой державой была Россия. Ее подлинные притязания должны были состоять, если она возьмется за эту роль, не в приобретении территорий, к чему стремились Англия, Пруссия или Австрия, но в моральном влиянии. Для большого государства влияние значит всё. После длительно осуществляемого влияния появляются и территории. Под видом защиты крупных и мелких государей Европы, напуганных тем, что называется Революцией, Россия приобрела Польшу, и не так уж невозможно было теперь приобретение и Константинополя. Сначала оказывают влияние, затем приобретают.

   Итак, Россия предложит всем дворам не войну против Франции, что было бы несправедливо и недипломатично, а посреднический союз для мирного урегулирования в Европе. Без сомнения, не составит труда заставить Австрию и Англию примкнуть к нему; но опасно было бы не заручиться содействием Пруссии. Следовало пресечь корыстные колебания коварного двора или попрать его ногами европейских армий.

   Все европейские государства, объединившись против Франции, сформируют три крупные силы: одну на юге, из русских и англичан, прибывших в Италию морским путем и имеющих целью восхождение, совместно с неаполитанцами, по Апеннинскому полуострову на соединение со стотысячной колонной австрийцев, действующей в Ломбардии; другую на востоке, из великих австрийской и русской армий, направляющихся через долину Дуная к Швабу и Швейцарии; и, наконец, третью на севере, из русских, пруссаков, шведов, датчан, движущуюся с севера на юг к Рейну. Все три силы будут действовать независимо друг от друга.

   Когда они сформируются, можно будет говорить от имени конгресса, представляющего посреднический союз. Франции предложат условия, совместимые с ее нынешним величием, о которых будет предварительно договорено с Англией, и только в случае отказа Франции принять их объявят ей войну. Условия состояли в возврате к статьям Люневильского и Амьенского договоров, но, разумеется, в истолковании Европы.

   Франция сохранит Альпы и Рейн, то есть Савойю, Женеву, рейнские провинции, Майнц, Кельн, Люксембург и Бельгию. Пьемонт будет возвращен. Новое государство, созданное в Ломбардии, будет не разрушено ради возвращения его лоскутов Австрии, но использовано для учреждения независимой Италии. С этой целью от Австрии даже потребуют оставить Венецию. Швейцария, сохранив организацию, которую дал ей Наполеон, будет закрыта для французских войск и провозглашена навеки нейтральной. Так же поступят и с Голландией. Словом, Франция, удержав обширные пределы от Альп до Рейна, будет вынуждена полностью оставить Италию, Швейцарию и Голландию, не считая Ганновера.

   В ответ на уступки Англии придется оставить Мальту и возвратить колонии, которыми она завладела. Наконец, она будет обязана договориться со всеми народами о справедливом кодексе морского права. После соблюдения последнего условия все дворы признают Наполеона Императором Французов.

   План, задумывавшийся поначалу искренне и с благородными намерениями, был бы во всех отношениях справедлив, если бы его приняли во всей целостности. Но лицемерная коалиция искала предлог, который привел бы Францию к отказу. Последующие события это докажут.

   Если Франция откажется, что было вероятно, ей объявят войну. В последнем случае надлежало скорее скрывать, нежели выказывать намерение переменить ее правительство, щадить ее гордость, успокаивать приобретателей национального имущества, обещать армии сохранение званий (что и было сделано в 1814 году) и, если усталость от воинственного и беспокойного правительства приведет умы Франции к желанию вернуть старую династию, только тогда думать о ее восстановлении, потому что Бурбоны, получив трон из рук Европы, удовольствуются урезанным государством, которое им вручат, гораздо с большей легкостью, чем семья Бонапарт.

   Война может завершиться по-разному. Если она станет успешной лишь наполовину, у Франции отнимут Италию и Бельгию; но если она окончится полной победой, у Франции заберут и рейнские провинции, то есть территорию, заключенную между Маасом и Рейном.

   При таком двойном допущении более или менее удачного исхода войны Европа распределится следующим образом.

   Важнее всего предохраниться от французской нации, наделенной столь опасными талантами и столь предприимчивым характером. Для этого необходимо окружить ее могучими государствами, способными постоять за себя. Прежде всего нужно укрепить Голландию и с этой целью отдать ей Бельгию, чтобы сделать из двух стран то, что получит название Королевства Обеих Бельгий и будет отдано Оранскому дому, столь пострадавшему от последствий Французской революции. Пруссию удержат в прежних границах: возможно, ей возвратят мелкие провинции, которые она уступила Французской республике, такие как герцогства Клевское и Гельдернское, и, настолько возможно, сохранят в Вестфалии рядом с Голландией, чтобы отделить от всякого контакта с Францией. Вслед за Королевством Обеих Бельгий, которое будет расположено к северу от Франции, к югу и к востоку от нее создадут королевство Пьемонт, под названием Субальпийского королевства, и присудят его Савойскому дому, ныне лишенному трона и пострадавшему за общее королевское дело еще более дома Оранского. Савойю ему не вернут, но отдадут весь Пьемонт, всю Ломбардию и даже Венецианское государство, которое заберут с этой целью у Австрии, с последующим ей за него возмещением. Наконец, к его обширной территории присоединят Геную. Субальпийское королевство, образовав таким образом самое значительное государство в Италии, будет способно удерживать равновесие между Францией и Австрией и послужит позднее основой для итальянской независимости.

   Италия, красивая и интересная страна, будет обустроена самостоятельно и таким образом, чтобы наслаждаться независимостью, столь сильно и тщетно ею желаемой. Объединить ее в единое национальное государство пока невозможно. Ее составят из нескольких государств, объединив их федеративной связью, достаточно прочной, чтобы сделать их совместные действия как скорыми, так и простыми. Помимо Субальпийского королевства, включающего весь север Италии от приморских Альп до Альп юлианских с двумя важными портами, Генуей и Венецией, у другой оконечности полуострова будет располагаться Королевство Обеих Сицилий, сохраненное в его нынешних пределах. В центре будет властвовать папа, которому возвратят его провинции, который будет хранить вечный нейтралитет и, подобно архиепископу Майнца в германском государстве, будет осуществлять функции канцлера конфедерации. Также в центре будет находиться королевство Этрурии, оставляемое за Испанией; а в промежутках и на оконечностях – Луккская республика, орден Мальты, Республика Рагузы и Ионические острова. Весь Италийский корпус в своей федеративной организации будет иметь единого главу, подобно германскому, но не выборного: король Пьемонта и король Обеих Сицилий будут по очереди принимать это достоинство.

   Савойю, отобранную у Сардинской короны, не возвратят Франции, а вместе с Вальтеллиной и Гризоном превратят в один швейцарский кантон. Поделенную на кантоны Швейцарию присоединят к Германии в качестве одного из конфедеративных государств.

   Германская империя подчинится совершенно новому режиму. Ее по очереди угнетали Австрия и Пруссия, спорившие за владычество над ней. Обе державы будут выведены из Конфедерации, в которой играют лишь роль амбициозных вождей. Германское государство, предоставленное таким образом самому себе, уменьшится на две огромные территории, но возрастет за счет Королевства Обеих Бельгий и Швейцарии. Освободившись от всякого докучливого влияния и заботясь лишь о германских интересах, оно не станет уже поневоле вовлекаться в несправедливые либо чуждые его интересам войны. Корона в нем перестанет быть выборной. Главные государства Конфедерации будут править ею по очереди, так же как в Италии. Посредством новых территориальных границ укрепятся Баден, Вюртемберг, Бавария. Закончится вечная распря Баварии и Австрии, поскольку последней будет определена граница по Инну.

   Таким образом три крупных государства континента – Франция, Пруссия и Австрия – будут отделены друг от друга тремя великими независимыми Конфедерациями: Германской, Швейцарской и Итальянской, протянувшимися от Зюйдерзее до Адриатики.

   Такова была без сомнения благородная и хитроумная комбинация, ради которой Франции пришлось бы пойти на жертвы, если бы молодые умы, правившие Россией, оказались способны всерьез и сильно пожелать чего-нибудь великого. Хотя принципом предложенного плана заявлялось бескорыстие, таковое бескорыстие могло доходить до отказа от приобретений и удовлетворения лучшему устройству Европы как единственному возмещению военных расходов, но не могло простираться до потерь. Поэтому Австрии полагалось возмещение за Венецию, от которой ее просили отказаться. Вследствие чего ей давали Молдавию и Валахию, чтобы вывести к Черному морю и предохранить от будущей опасности оказаться заблокированной Россией.

   Оттоманская империя сохранялась в неизменном виде, кроме некоторых оговорок, о которых мы сообщим.

   Оставался Север. Там предстояло сделать многое, если следовать мысли необыкновенного реорганизатора Европы, столь свободно обращавшегося с картой мира. Граница, отделявшая Пруссию от России, была дурна, а Польша – разделена между двумя державами. Аббат Пиатоли и молодые люди, чью политику он вдохновлял, особенно князь Чарторижский, и даже сам Александр считали раздел Польши великим преступлением. Но как восстановить ее и поместить меж двух соперничающих держав, которые и поделили ее? Существовало одно средство: восстановить ее целостность, вернуть все части, из которых она прежде состояла, и затем отдать императору России, который пожалует ей независимые институции. Так Польша, которой в прежних европейских идеях отводилась роль барьера Германии против России, станет служить барьером, вернее авангардом, России против Германии. Вот о чем мечтали молодые политики, вот какие притязания они взращивали в Александре! Великое негодование против преступления прошлого века, благородная незаинтересованность, вменявшаяся всем дворам ради подавления притязаний Франции, приводила в конечном счете к восстановлению Польши и передаче ее в руки России! Не в первый раз показные добродетели скрывают великое тщеславие и великое честолюбие. Российский двор, притворяясь в высочайшей степени справедливым и бескорыстным и притязая с сей недосягаемой моральной высоты преподать урок Англии и Франции, оказывается, мечтал в глубине души полностью завладеть Польшей!

   Но за проектами крылось и достойное уважения чувство, а именно – чувство князя Чарторижского, который, не видя пока никакой возможности восстановить Польшу руками самих поляков, хотел, за неимением других, воспользоваться русскими руками. Затруднительно предлагать посредническому союзу, основанному на принципе незаинтересованности, отдать Польшу России;

   но имелся способ добиться и этой цели. Миролюбивая нейтральная Пруссия, вероятно, не захочет присоединиться к союзу. И тогда, чтобы наказать ее за отказ, через нее просто перешагнут и заберут у нее Варшаву и Вислу; а соединив обширные области старой Польши с теми, которыми Россия уже владеет, учредят новую Польшу, королем и законодателем которой станет Александр.

   Эти идеи дополнялись некоторыми другими, порой странными, порой справедливыми и благородными.

   Англию следует обязать вернуть Мальту ордену. России придется оставить Корфу, который войдет с той поры в состав Ионических островов. Индию, которой завладела Англия, нужно, конечно, ей оставить, но из Египта можно извлечь огромную выгоду для цивилизации, общей торговли и равновесия на морях. Его заберут у Порты и передадут Франции, чтобы она взяла на себя труд цивилизовать его. Там учредят восточное королевство, имеющее сюзереном Францию, и посадят править Бурбонов, если с наступлением мира Наполеон удержится на троне; и Наполеона, если будут восстановлены Бурбоны. Порте возвратят варварские страны, ей даже помогут вновь их покорить, чтобы она искоренила там пиратство, которое было бесчестным бедствием для всей Европы. Наконец, некоторые владения, противные природе вещей, хоть и освященные временем и завоеваниями, благоразумнее и гуманнее будет ликвидировать. Например, Гибралтар служит англичанам для поддержания в Испании постыдной и коррумпирующей страну контрабанды; острова Джерси и Гернси помогают англичанам разжигать гражданскую войну во Франции; Мемель на территории России в руках Пруссии представляет своего рода Гибралтар для мошенничества. Нужно, по возможности, посредством компенсаций, заставить владельцев отказаться от территорий, которые используются столь недостойным образом.

   Испания и Португалия примирятся друг с другом и образуют федерацию, которая с одной стороны освободит их от французского, а с другой стороны – от английского влияния. Англию следует обязать возместить убытки Испании, надавить на нее, чтобы она вернула похищенные галеоны, и таким образом мадридский двор, который о большем и не мечтает, вырвется из-под тирании Франции.

   В довершение сего великого труда по реорганизации Европы, император России должен обратиться ко всем ученым Европы и попросить их составить новый кодекс международного права, включая и новое морское право. Ученым, которые предложат наилучшую систему международного права, будут пожалованы награды.


   Вот такой смесью причудливых идей, частью возвышенных, частью весьма амбициозных, частью благоразумных, а частью химерических, воодушевляли ум и сердце молодого императора. Он верил, что в самом деле призван возродить Европу.

   Сия странная концепция не более заслужила бы честь столь долгого пересказа, чем тысячи иных предложений, которыми сочинители проектов нередко заваливают дворы, если бы не вступила в голову Александра и его друзей и, что еще серьезнее, не стала бы предметом переговоров, которые последовали в скором времени, чтобы послужить, наконец, основой договоров 1815 года.

   Было решено, что Новосильцев отправится в Лондон для совещания с Питтом и попытается добиться от него принятия планов российского двора. Предстояло убедить амбициозный Сент-Джеймский кабинет, дабы иметь возможность основать то, что назвали посредническим союзом, и уже от имени союза говорить с Францией. А кузен Строганова отбывал в Мадрид с двоякой целью – помирить Англию с Испанией и связать нерасторжимыми узами Испанию и Португалию. Однако прежде чем отправляться в Мадрид, Строганову надлежало заехать в Лондон, дабы начать свою миротворческую миссию в этой столице.

   Двое молодых русских пустились в путь с поручением заставить мир следовать политике их кабинета в последние дни 1804 года. Лорд Харроуби и Питт вскоре сумели распознать, с какими умами умеют дело, и повели себя соответствующим образом. Старый Питт был слишком счастлив обрести союзников на континенте, чтобы выказывать несговорчивость. Он продемонстрировал ровно столько любезности, сколько требовалось в отношении неопытных молодых людей, вскормленных химерами. Он выслушал необыкновенные предложения российского правительства, принял их, казалось, с великим почтением, но изменил, остерегшись отвергнуть, сообразно своей политике и ограничился отсылкой всего, что не совпадало с интересами Англии, ко времени наступления всеобщего мира. Попросив вручить ему предложения российского посланца, Питт написал параллельно им собственные замечания.

   Питт и Новосильцев достигли договоренности о том, что новый союз будет всячески афишировать свою величайшую незаинтересованность, дабы сделать еще более очевидным ненасытное корыстолюбие французского императора. Допуская, что весьма полезно освободить Европу от его устрашающей личности, они в то же время признали, чтобы было бы неосмотрительно возвещать о намерении навязать Франции новое правительство. Нужно подождать, пока страна сама выскажет свое мнение.

   Идею собрать внушительную массу сил, от имени которой будут вестись переговоры прежде начала военных действий, Питт, естественно, принял с чрезвычайной поспешностью. Он согласился на видимость предварительных переговоров, отлично понимая, что они не будут иметь последствий и предложенные условия никогда не подойдут гордому Наполеону. Последний ни в коем случае не потерпит, чтобы Италию, Швейцарию и Голландию кто-то организовывал без него и против его воли, под благовидным предлогом их независимости. Таким образом Питт позволил молодым русским верить, что они трудятся во имя великого посредничества, будучи сам убежден, что они просто-напросто сколачивают третью коалицию. Что до распределения сил, он высказал возражения против некоторых частей проекта. Он вполне допускал три большие массы сил: на юге из русских, неаполитанцев, англичан; на востоке из русских и австрийцев; на севере из пруссаков, русских, шведов, ганноверцев и англичан. Но в то же время объявил, что в настоящую минуту не может предоставить ни единого англичанина. Он утверждал, что, держа их на берегах Англии всегда готовыми к погрузке, можно добиться весьма полезного результата, а именно угрозы побережью Французской империи во всех пунктах одновременно. На деле за этим стоял страх британского правительства перед готовившейся в Булони экспедицией и его нежелание оголять свою территорию, что было, впрочем, совершенно естественно. Субсидии Питт обещал, но далеко не такие, каких у него просили; он соглашался дать примерно 6 миллионов фунтов стерлингов (150 миллионов франков).

   На одном предмете, к которому авторы русского плана относились, на его взгляд, весьма легкомысленно, Питт настаивал особенно, а именно – на содействии Пруссии. Без нее всё казалось ему трудным, почти невозможным. По его мнению, для уничтожения Наполеона требовалось содействие всей Европы. Он весьма одобрял решение о том, что если не получится привлечь Пруссию, ее попросту раздавят; ибо таким образом Россия навсегда связывала себя с английской политикой; он даже предлагал в этом случае перенаправить часть субсидий для Пруссии в Санкт-Петербург; но тем не менее считал такое положение опасным и предлагал ради привлечения Берлинского кабинета адресовать ему самые выгодные предложения.

   Питт видоизменил русский план фатальным как для Германии, так и для Франции образом. Он находил блестящей и глубокой идею окружить французские земли королевствами, способными противостоять французам, но полагал, что одной такой предосторожности недостаточно, и предлагал, вместо того чтобы разделять Францию и Пруссию Рейном, напротив, привести их в непосредственное соприкосновение, предоставив Пруссии, если она выступит за коалицию, всю территорию между Маасом, Мозелем и Рейном, которую сегодня мы называем Рейнской провинцией. Это казалось ему необходимым, чтобы в будущем Пруссия отказалась от своего корыстного нейтралитета и склонности к Наполеону, в котором она искала и всегда находила опору против Австрии. Этот план расширили в 1815 году, поместив на Рейн, помимо Пруссии, и Баварию, дабы лишить Францию всех е прежних германских союзников.

   В ходе совещаний родилась и новая идея: в дополнение к созданию Королевства Обеих Бельгий построить цепь крепостей, наподобие тех, какие Вобан возводил для укрепления неприкрытой французской границы, и возвести эти крепости на средства союза.

   Что до Германии и Италии, английский министр дал почувствовать, насколько предложенные обширные планы далеки от возможности осуществления в настоящее время и насколько они оскорбят Австрию и Пруссию, которых более всего необходимо привлечь на свою сторону. Ни та, ни другая не согласятся выйти из Германской конфедерации; Пруссия, в частности, откажется делать корону Германии наследственной; а Австрия отвергнет учреждение Италии, которое выдворит ее из этой страны. Из плана относительно Италии Питт согласился лишь добавить Савойю к тому, что русский план уже приписал Пьемонту.

   Наконец, о Польше и вовсе речь не заходила, ибо ее раздел предполагал войну с Пруссией, которой Питту особенно хотелось избежать. Русский дипломат, исполненный столь благородных идей, когда покидал Петербург, не осмелился даже заговорить о Египте, Гибралтаре, Мемеле. А два весьма важных предмета оказались для Питта неприемлемы и почти им отвергнуты – Мальта и морское право. Относительно Мальты Питт решительно оборвал беседу и отложил объяснения по этому пункту до поры, когда будут известны жертвы, на которые согласна пойти Франция. Что до нового международного морского права, он сказал, что это высокоморальное, но малоприменимое дело следует препоручить конгрессу, который соберется после войны для заключения мира и в ходе которого все интересы народов будут справедливо уравновешены.

   Строганов не добился ничего или почти ничего относительно Испании. Она предоставляет, заявил Английский кабинет, все свои ресурсы Франции, и будет глупостью щадить ее. Однако если она захочет выступить против Франции, ей вернут ее галеоны.

   Итак, Строганов отбыл в Мадрид, а Новосильцев – в Петербург. Лорд Гауэр (впоследствии лорд Гранвиль), тогдашний посол Англии в Петербурге, получил предписание обсудить детали договора на основаниях, выработанных двумя дворами.

   Русский план подвергся лишь нескольким дням переработки в Лондоне и лишился всего, что было в нем благородного, а также малоосуществимого. Он свелся к проекту уничтожения Франции. В Петербурге начались переговоры с лордом Гауэром по пунктам, принятым в Лондоне Питтом и Новосильцевым.


   Пока завязывалась лига с Англией, следовало провести ту же работу с Австрией и Пруссией, чтобы привести их в новую коалицию. Пруссия, имевшая обязательство перед Россией вступить в войну, если французы перейдут линию Ганновера, но в то же время обещавшая Франции хранить нерушимый нейтралитет, если число французов в Германии не будет увеличено, – не хотела выходить из такого рискованного равновесия. Она притворялась, будто не понимает, о чем толкует ей Россия, и замыкалась в своей старой, вошедшей в пословицу системе – нейтралитете севера Германии. Она уходила от проблемы с тем большей легкостью, что русские дипломаты не осмеливались объясниться с ней открыто, из страха, что тайны новой коалиции будут преданы Наполеону. Своими колебаниями Берлинский кабинет создал себе такую репутацию двуличия, что ему уже не считали возможным доверить какую-либо тайну, без того чтобы он не сообщил ее немедленно Франции. Поэтому с ним не говорили о плане, отвезенном в Лондон, и о последующих переговорах, не признавали, что коалиция уже начинает формироваться, что она в принципе заключена; а выражали лишь пожелание, чтобы Пруссия присоединилась к остальной Европе ради обеспечения поставленного под угрозу мирового равновесия.

   Дабы ближе подступиться к прусскому двору, туда отправили русского генерала, образованного офицера Главного штаба Винцингероде, который должен был постепенно открыться королю, но лишь ему одному, и который, зная военный план, мог, если ему удастся заставить себя выслушать, предложить средства его исполнения и обсудить в целом и в деталях будущую войну. Прибыв в Берлин в конце зимы 1804 года, когда Наполеон собирался отбыть в Италию, Винцингероде соблюдал крайнюю сдержанность с прусским правительством, но с королем продвинулся несколько дальше и, взывая к дружбе, завязавшейся меж двумя государями в Мемеле, попытался привлечь прусского государя во имя дружбы и общего дела. Видя, что на него давят всё сильнее, и поняв наконец о чем идет речь, молодой Фридрих-Вильгельм заверил его в своей личной привязанности к Александру и в горячем сочувствии делу Европы, но возразил, что он первый подвержен ударам Наполеона, что не считает себя достаточно сильным, чтобы бороться с таким могущественным соперником; что помощь, на которую его заставляют надеяться, прибудет слишком поздно, ибо она далека, и что прежде чем к нему придут на помощь, он будет побежден и, быть может, уничтожен. Он упрямо отказывался от всякого участия в коалиции, о которой ему позволили догадаться, не называя ее открыто.

   Чтобы ответить на посещение Винцингероде, король также захотел послать доверенного человека в Петербург. Застров поехал в Россию, чтобы объяснить императору Александру позицию прусского короля, заставить его принять проявленную им сдержанность, а самому проникнуть, по возможности глубже, в тайну новой коалиции, всё еще завуалированную. Отправляя Застрова в Петербург с такой миссией, Фридрих-Вильгельм в то же самое время хвалился перед Наполеоном своим сопротивлением предложениям России и говорил о нейтралитете севера Германии не как о настоящем нейтралитете, каким он и был на самом деле, а как о нерушимом союзе, который прикроет Францию с севера против всех будущих врагов.

   Винцингероде, затянув свое пребывание в Берлине до того, что надоел прусскому двору, который опасался быть скомпрометированным длительным присутствием русского агента, отправился в Вену, где предпринял те же усилия, что в Берлине. С Австрией не было нужды в такой скрытности, как с Пруссией. Австрия ненавидела Наполеона и пылко желала изгнания французов из Италии. С ней не было необходимости прикрываться благовидным бескорыстием и можно было называть вещи своими именами, ибо Австрия желала того же, чего желали в Петербурге. Более того, она умела хранить тайну. Если на первый взгляд она выказывала бесконечную предусмотрительность в отношении Франции, а для Наполеона всегда держала наготове льстивые речи, в глубине сердца она таила всю злобу страдающего честолюбия, уже десять лет терпящего непрестанные оскорбления. Поэтому Австрия с самого начала тайно разделяла чувства России, но, помня о своих поражениях, соглашалась связать себя с крайней осмотрительностью и приняла лишь условные обязательства и из чистой предосторожности. Она подписала с Россией тайную конвенцию, которая для юга Европы значила то же, что для севера – конвенция, подписанная Пруссией. В конвенции она обещала покончить со своей неактивной ролью, если Франция, совершив новые узурпации в Италии, расширит оккупацию королевства Неаполитанского, ограниченную ныне Тарентским заливом, либо произведет новые присоединения, вроде присоединения Пьемонта, либо станет угрожать Египту. В таком случае ее воинский контингент составят триста пятьдесят тысяч человек.

   Австрия получила гарантию, что в случае успеха армий коалиции ей вернут владения в Италии до Адды и По, без Милана. Кроме того, ей обещали вновь вернуть герцогов Тосканского и Моденского в их прежние государства, и отдать незанятые Зальцбург и Брайсгау. Савойский дом получал Миланскую область, Пьемонт и Геную.

   И вновь с русским планом произошло то же самое: в Вене, как и в Лондоне, от него осталась лишь часть, враждебная Франции и выгодная странам коалиции. Австрия пожелала и добилась того, чтобы конвенция сохранялась в глубокой тайне, дабы не оказаться слишком рано скомпрометированной перед Наполеоном. Но она хотя бы не выставляла напоказ фальшивые добродетели, подобно Пруссии и России, а следовала своим интересам, не отвлекаясь, без легкомыслия и шарлатанства. В данных обстоятельствах порицания заслуживает лишь лживость ее речей, обращенных к Парижу.

   Тем не менее, подписав конвенцию, Австрия хотела надеяться, что это лишь акт чистой предосторожности, ибо не переставала страшиться войны. После подписания она продолжала отказывать настойчивым просьбам российского императора незамедлительно приступить к военным приготовлениям; она даже приводила его в отчаяние своей бездеятельностью. Но при известии о новых комбинациях Наполеона в Италии она вдруг очнулась от пассивности. Принятие Наполеоном королевского титула, да еще общего титула короля Италии, распространявшегося, казалось, на весь полуостров, встревожило ее в высочайшей степени. Она тут же начала вооружаться и призвала в военное министерство знаменитого Мака, который хотя и был лишен достоинств генерал-аншефа, обладал талантом организации армии. С того времени Австрия с новым вниманием стала прислушиваться с настоятельным предложениям России и, пока еще не связывая себя письменным согласием на немедленную войну, предоставила ей заботу вести переговоры с Англией и договариваться по трудному вопросу субсидий. Между тем она обсуждала с Винцингероде план войны со всеми мыслимыми предположениями относительно ее исхода.


   Таким образом, именно в Петербурге окончательно завязалась новая, то есть третья коалиция, считая с начала Французской революции. Коалиция 1792 года распалась в 1797 году в Кампо-Формио под ударами генерала Бонапарта; коалиция 1798 года рассыпалась в 1801 году под ударами Первого консула; третью коалицию, 1804 года, ожидал не более счастливый конец под ударами императора Наполеона.

   Лорд Гауэр обладал, как мы говорили, всеми полномочиями своего двора, чтобы договариваться с русским двором. После долгих дебатов были выработаны следующие условия. Европейские державы сформируют коалицию, включающую прежде всего Англию и Россию, а затем и те державы, которые они сумеют привлечь. Целью коалиции является освобождение Ганновера и севера Германии, реальная независимость Голландии и Швейцарии, освобождение всей Италии, включая остров Эльбу, восстановление и расширение Пьемонтского королевства, укрепление Неаполитанского королевства, наконец, учреждение такого порядка вещей в Европе, который гарантирует все государства от захвата со стороны Франции. Более точным образом цель не формулировалась, дабы оставить некоторую свободу действий для переговоров с Францией, хотя бы фиктивных. Затем все державы будут приглашены примкнуть к коалиции.

   Коалиция решила собрать по меньшей мере 500 тысяч человек и начать действовать, как только наберется 400 тысяч. Англия предоставляла по 1 250 000 фунтов стерлингов (31 250 000 франков) на 100 тысяч человек. Кроме того, она предоставляла единожды уплаченную сумму, представляющую трехмесячную субсидию на расходы по вступлению в кампанию. Австрия обязывалась поставить под ружье 250 тысяч человек; остальных предоставляли Россия, Швеция, Ганновер, Англия и Неаполь. Весьма важный вопрос присоединения Пруссии решился самым смелым образом. Англия и Россия обещали друг другу выступить сообща против любой державы, которая своими враждебными мерами или даже тесными связями с Францией воспротивится замыслам коалиции. В действительности решили, что Россия, разделив свои силы на две части, пошлет одну из них через Галицию на помощь Австрии, а другую через Польшу к границе прусской территории. И если Пруссия откажется вступить в коалицию, Россия пересечет границу этой державы прежде, чем та успеет принять оборонительные меры. А поскольку не хотели пробуждать ее подозрения сосредоточением крупной армии на ее границе, решили воспользоваться предлогом оказания Пруссии помощи на тот случай, если Наполеон, не поверив ей, нападет на ее владения. Таким образом, Пруссия должна была считать своими союзниками и друзьями 80 тысяч русских, готовых попрать ее землю своими сапогами.

   Задуманное против Пруссии насилие хоть и показалось Англии несколько безрассудным, было весьма для нее приемлемо, ибо она, чтобы спастись от вторжения, только и мечтала разжечь обширный пожар на континенте и развязать там страшную войну, кто бы с кем там ни сражался и кто бы ни оказался победителем или побежденным.

   Военный план по-прежнему состоял в наступлении тремя массами сил; с юга – русскими с Корфу и неаполитанцами и англичанами, восходящими по Апеннинскому полуострову на соединение со стотысячной армией австрийцев в Ломбардии; с востока – великой австро-русской армией, действующей на Дунае; наконец, с севера – шведами, ганноверцами и русскими, движущимися с Рейна.

   Дипломатический план состоял в выступлении от имени посреднического союза и предложении предварительных переговоров, прежде чем перейти к войне. Россия весьма дорожила этой частью изначального плана, который сохранял за ней роль арбитра, приятную ее гордости и, следует также сказать, тайной слабости ее государя.

   От Англии добились самой необыкновенной и самой недостойной скрытности, наилучшим образом соответствующей ее целям. Англия согласилась, чтобы ее отодвинули в сторону и даже не называли на переговорах, особенно с Пруссией. В переговорах с последней Россия должна была по-прежнему умалчивать о планах совместной с Великобританией войны, говоря лишь о посредничестве с целью прекращения положения вещей, угрожающего для всей Европы. При торжественном заявлении Франции Россия также не должна была действовать напрямую от лица коалиции держав, а предложить лишь посредничество, утверждая, что заставит всех принять справедливые условия, если подобные условия примет и Наполеон. В этом состоял двойной способ не напугать Пруссию и не задеть гордость Наполеона. Англия готова была на всё, лишь бы Россия, скомпрометировав себя посредничеством, оказалась окончательно вовлеченной в войну.

   Австрию также тщательно старались оставить в тени и даже не называть ее, ибо, если она покажется Наполеону состоящей в числе заговорщиков, он набросится на нее прежде, чем будут в состоянии прийти ей на помощь. Она активно готовилась к войне, не вмешиваясь ни в какие переговоры. Той же системы поведения следовало придерживаться и в отношении Неаполитанского двора, который рисковал первым попасть под удары Наполеона, ибо генерал Сен-Сир находился в Таранто с дивизией в 15–18 тысяч французов. Королеве Каролине рекомендовали принять все обязательства нейтралитета или даже союза, какие только Наполеон пожелает ей навязать. Между тем русские войска постепенно перевозили на судах, которые проходили через Дарданеллы и выгружались на Корфу. Именно здесь подготавливалась мощная дивизия, которой назначалось в последний момент соединиться в Неаполе с подкреплением англичан, албанцев и др. Тогда наступит время снять маски и наступать на французов с оконечности полуострова.

   Предварительные переговоры с Наполеоном предполагали возможность предложить ему хотя бы благовидные условия. Но их не могло быть без согласия англичан оставить Мальту. Русский кабинет уже отказался от такой блистательной части своего плана, как реорганизация Италии и Германии, восстановление Польши, составление кодекса нового международного морского права. Если он уступит англичанам еще и Мальту, то, вместо того чтобы играть роль арбитра между Францией и Англией, превратится лишь в агента последней, самое большее – ее послушного и зависимого союзника. Поэтому Петербургский кабинет настаивал на оставлении Мальты с упорством, обычно ему не свойственным, и, когда настало время подписывать договор, выказал непоколебимую решимость. До сей поры лорд Гауэр с готовностью шел на всё, чтобы скомпрометировать Россию какой угодно договоренностью с Англией; но теперь от него требовали оставления морской позиции величайшей значимости, позиции, ставшей если не единственной, то по крайней мере главной причиной войны, и он не хотел уступать. Лорд Гауэр счел себя слишком связанным полученными инструкциями, чтобы продолжать, и отказался подписывать оставление Мальты. План мог рухнуть: 11 апреля император Александр согласился подписать конвенцию, заявив, что ратифицирует ее только тогда, когда Сент-Джеймский кабинет откажется от острова Мальты. В Лондон отправили курьера с конвенцией и приложенным к ней условием, от которого зависела российская ратификация.

   Постановили, не теряя времени, дабы не пропустить сезона военных операций, совершить приличествующий демарш в отношении французского императора. Для исполнения этой роли выбрали Новосильцева, завязавшего в Лондоне первый узел коалиции, а в помощники ему определили самого автора плана новой Европы, уже довольно искаженного, аббата Пиатоли.

   Новосильцев был весьма горд, что скоро поедет в Париж и встретится с великим человеком, который уже несколько лет притягивал к себе взоры всего мира. После долгих обсуждений договорились о том, какие предложения следует сделать Наполеону, и решили держать их в глубокой тайне. Ему поручили представить первый, второй и третий проекты, притом что каждый последующий оказывался для Франции выгоднее предыдущего, но с рекомендацией переходить от одного варианта к другому только при решительном сопротивлении.

   В основу всех трех проектов положили оставление Ганновера и Неаполя, подлинную независимость Швейцарии и Голландии взамен на оставление Мальты англичанами и обещание составить позднее новый кодекс морского права. На всё это у Наполеона не нашлось бы серьезных возражений. В самом деле, в случае установления прочного мира он не возражал против оставления Ганновера, Неаполя, Голландии и даже Швейцарии, при условии соблюдения для последней Акта посредничества.

   Настоящую трудность представляла Италия. Вот какие комбинации предлагались. Сначала хотели просить отделения Пьемонта, без превращения его в отдельное государство для ответвления семьи Бонапарт, и кроме того, оставления нынешнего королевства Италии, предназначавшегося вместе с Генуей Савойскому дому. Парма и Пьяченца оставались в качестве возможных дотаций какому-либо принцу семьи Бонапарт. Таково было первое предложение. В случае несогласия Наполеона переходили ко второму. Согласно второму предложению, Пьемонт оставался включенным во Францию; королевство Италии, приросшее Генуей, как и в первом плане, отдавалось Савойскому дому; Парма и Пьяченца оставались единственной дотацией боковым ветвям дома Бонапартов. От второго предложения переходили к третьему: Пьемонт останется французской провинцией, нынешнее королевство Италии будет принадлежать семье Бонапарт, возмещение Савойскому дому сведется к Парме, Пьяченце и Генуе. Королевство Этрурии, приписанное уже четыре года к испанской ветви, в таковом положении и останется.

   Надо сказать, что если бы к последним условиям добавили оставление Мальты англичанами, Наполеон не имел бы никакой законной причины отказаться от мира, ибо это были условия Люневиля и Амьена, в придачу с Пьемонтом, предоставляемым Франции. Поскольку в действительности жертва, которой требовали от Наполеона, ограничивалась Пармой с Пьяченцей, перешедшими во французскую собственность в результате смерти последнего герцога, и до сих пор независимой Генуей, Наполеон мог согласиться на такой план, если бы к тому же предложениям придали форму, щадящую его достоинство.

   Таким образом, все прекрасные проекты друзей Александра свелись к весьма жалкому результату! После мечтаний о восстановлении Европы через могучее посредничество Россия, напуганная тем, что так далеко зашла, свела свое великое посредничество к получению Пармы и Пьяченцы для возмещения Савойскому дому. А если столь малая вещь не будет достигнута, Россия получит на руки устрашающую войну! Безрассудное и легкомысленное поведение завело Российскую империю в тупик.

   Договорились также запросить, при посредничестве дружественного двора, паспорта для Новосильцева. Выбор был невелик, лишь между Пруссией и Австрией. Но обратиться к Австрии значило привлечь к ней проницательный взор Наполеона, а именно о ней, как мы сказали, его хотели заставить по возможности забыть. Пруссия же, напротив, сама предлагала себя в качестве посредницы, и было весьма естественно воспользоваться ее предложением для получения паспортов Новосильцева. К тому же последнему надлежало, проезжая через прусский двор, еще раз попытаться убедить государя и сообщить ему – но не его кабинету – об умеренных условиях, предлагаемых Франции.

   Новосильцев отбыл в Берлин, куда прибыл в спешке, ибо торопился приступить к переговорам. С ним был аббат Пиатоли, который выказывал мягкость, сговорчивость и совершенную сдержанность. К несчастью, король Пруссии, занятый осмотром провинций в Франконии, отсутствовал. Это досадное обстоятельство порождало двойную опасность: либо переговоры сделаются невозможными из-за отказа Англии уйти с Мальты, либо все разнообразные проекты сближения, которые везут в Париж, заранее уничтожатся каким-нибудь новым предприятием Наполеона в Италии, где он как раз теперь находился. Следовательно, быстрейшее прибытие Новосильцева во Францию представляло огромный интерес для мира.

   Король Пруссии, узнав, что его просят затребовать паспорта для русского посланца, чрезвычайно обрадовался этому обстоятельству и вероятному заключению мира, которое, как ему показалось, стояло за всем этим. Он не подозревал, что за попыткой сближения кроется план войны, куда более вызревший, чем ему говорили и чем полагали даже те, кто в него так легкомысленно ввязался. Миролюбивый Фридрих-Вильгельм приказал своему кабинету без промедления затребовать паспорта для Новосильцева. Последний имел предписание не брать на себя в Париже никакого официального статуса, дабы избежать затруднений с признанием императорского титула Наполеона. Однако при обращении к нему он желал называть его лишь Сиром и Его Величеством и имел, кроме того, полные и определенные полномочия, которые мог показать по достижении договоренности и которые позволяли ему тотчас согласиться на признание.


   В то время как Европа суетилась таким образом, объединяясь против Наполеона, сам он, окруженный всем великолепием итальянского королевского сана, предавался мыслям, совершенно противоположным мыслям своих противников, даже самых умеренных. Вид Италии, театра его последних побед, предмета всех его предпочтений, переполнял его новыми замыслами возвеличения его империи и устройства его семьи. Вовсе не желая делить Италию с кем-либо, он подумывал, напротив, оккупировать ее полностью и создать в ней несколько вассальных королевств, которые послужат укреплению новой Западной империи.

   Прибыв в Турин, он встретился с Пием VII и в последний раз ласково попрощался с ним. Затем он с бесконечной милостью принимал своих новых подданных и с умной заботливостью, какую привносил во все свои поездки, занимался защитой их интересов, весьма отличных от интересов остальной части Французской империи. Он исправил ошибки и несправедливости администрации, исполнил множество просьб и показал, чтобы соблазнить население, всю привлекательность верховной власти. Затем он потратил несколько дней на осмотр крепости Алессандрии, его великого детища и основы его водворения в Италии. Наконец, 5 мая, с высоты трона, установленного на равнине Маренго, где пять лет назад он выиграл верховную власть, Наполеон наблюдал за прекрасными маневрами, представляющими памятную баталию. Маневрами командовали Ланн, Мюрат и Бессьер. Не хватало только Дезе! Наполеон заложил первый камень монумента в память о храбрецах, павших на поле брани. Из Алессандрии он отправился в Павию, куда городские власти Милана доставили ему заверения в верности от его новой столицы, и 8 же мая вступил в Милан под пушечные выстрелы и перезвон колоколов, среди возгласов народа, воодушевленного его прибытием. В сопровождении итальянских властей и духовенства Наполеон отправился преклонить колени в древний Миланский собор, которым восхищается вся Европа и который был окончательно достроен благодаря ему.

   Среди этого упоения величием и застало императора предложение принять в Париже Новосильцева. Он ощутил наилучшее расположение к тому, чтобы принять русского посланца, выслушать его, договориться с ним, неважно в какой форме, официальной или нет, лишь бы переговоры были серьезны и, при попытках воздействовать на него, не обнаружили пристрастной снисходительности к Англии. Что до условий, Наполеон не собирался сводить счеты с русскими. Но он не знал их предложений; он видел лишь демарш, произведенный в надлежащей форме, и поостерегся, отвергнув его, совершить ошибку. Он отвечал, что примет Новосильцева в Париже в июле месяце; его морские планы, которыми он не прекращал заниматься, несмотря на развлечения, должны были привести его обратно во Францию лишь к этому времени. Тогда он и предполагал принять Новосильцева и решить, стоит ли труда его слушать, оставаясь в то же время в постоянной готовности прервать дипломатическую беседу, чтобы отправиться в Лондон разрубить гордиев узел всех коалиций.

   Двадцать шестого мая Наполеон короновался в Миланском соборе с таким же блеском, с каким короновался в Париже полугодом ранее, в присутствии европейских посланников и депутатов со всей Италии. Железную корону, слывущую древней короной ломбардских королей, привезли из Монцы, где она бережно сохранялась. После того как кардинал Капрара, архиепископ Миланский, благословил ее в формах, некогда использовавшихся в отношении принимавших корону Италии германских императоров, Наполеон сам возложил ее себе на голову, произнеся по-итальянски священные слова: «Бог мне ее дал, горе тому, кто ее коснется!» (Dio me l’ha data, guai a chi la tocchera). Произнося эти слова, он вызвал трепет присутствующих энергичностью своего акцента. Великолепие церемонии, подготовленной руками итальянцев, а именно знаменитым художником Аппиани, превзошло всё виденное когда-либо в Италии.

   После коронации Наполеон утвердил закон, которым в Италии учреждалась монархия, подобная французской, и назначил вице-королем Евгения Богарне. Затем, на королевском заседании Законодательного корпуса, он представил молодого государя итальянскому народу. Весь июнь он председательствовал в Государственном совете, каждодневно вникая во все подробности дел, и придавал управлению Италией те же черты, какие сообщил управлению Францией.

   По воскресеньям Наполеон принимал большие войсковые парады в Милане, а затем возвращался во дворец и устраивал публичный прием послов европейских дворов, именитых иностранцев и представителей знатных итальянских семейств и духовенства. На одном из таких приемов он обменялся орденами Почетного легиона с самыми древними и самыми знаменитыми орденами в Европе. Первым перед ним предстал посланник Пруссии и вручил ему ордена Черного и Красного орла. Затем явился посол Испании с орденом Золотого руна, затем, наконец, посланники Баварии и Португалии с орденом Святого Губерта и орденом Христа. Наполеон всем вручил взамен большую ленту Почетного легиона и выдал столько же орденских знаков, сколько получил сам. Затем он раздал иностранные награды выдающимся деятелям Империи. За несколько месяцев его двор обрел такой же вес, что и все европейские дворы: он носил такие же награды и облачался в столь же великолепные костюмы, напоминающие воинские мундиры. Сохранив среди этого блеска внешнюю простоту, Наполеон, нося на груди в качестве единственной награды знак Почетного легиона, одеваясь в форму гвардейских егерей без всякого золотого шитья и нося черную шляпу, на которой сверкала лишь трехцветная кокарда, ясно давал понять, что окружающая его роскошь создана не для него.

   Его пребывание в этой прекрасной стране вскоре произвело в нем то опасное воодушевление, которое так сильно угрожало поддержанию всеобщего мира. Он начал чувствовать крайнее недовольство неаполитанским двором, который, будучи полностью отданным во власть англичанам и русским и публично защищаемый ими на всех переговорах, не переставал выказывать самые враждебные чувства в отношении Франции. Неосмотрительная королева совершила весьма непродуманный демарш. Она отправила в Милан некоего князя Кардито, самого неуклюжего из переговорщиков, с тем чтобы выразить протест против принятия Наполеоном титула короля Италии, титула, которому многие присваивали слова, написанные на железной короне: rex totius Italiae – король всей Италии. Маркиз де Галло, посол Неаполя, человек здравомыслящий и приятный императорскому двору, безуспешно пытался помешать опасной выходке. Наполеон согласился принять князя Кардито, но в день дипломатического приема. В тот день он прежде самым милостивым образом принял де Галло, а затем обратился по-итальянски с самой грозной речью к князю Кардито и объявил ему, в выражениях сколь жестких, столь и презрительных, что выгонит королеву из Италии и не оставит ей в качестве прибежища даже Сицилии. Князя Кардито увезли почти в обмороке.

   Вспышка Наполеона произвела большую сенсацию и вскоре заполнила депеши всей Европы. С той минуты он задумал сделать Неаполитанское королевство семейным королевством и одним из фьефов своей великой Империи. Постепенно в его разум начала проникать мысль прогнать Бурбонов со всех тронов Европы. Но осуществление этих планов временно откладывалось. Поглощенный исключительно высадкой, он не хотел сейчас развязывать войну на континенте.

   Нашлось, однако, одно мероприятие, которое казалось ему своевременным и безопасным, а именно, требовалось положить конец плачевному положению Генуэзской республики. Эта республика, расположенная между Средиземным морем, где господствовала Англия, и Пьемонтом, который присоединила к своей территории Франция, будто стиснутая двумя великими державами и прежде процветающая, клонилась к упадку, ибо терпела все неудобства присоединения к Франции, не имея возможности пользоваться преимуществами такового. Присоединив Генуэзский порт и население обеих Ривьер к Французской империи, Наполеон мог обеспечить себе протяженность побережья от Текселя до главного залива Средиземного мора и такое количество матросов, какое могло со временем сделать его если не равным Англии на морях, но по крайней мере ее достойным соперником.

   Наполеон не устоял перед подобными соображениями. Он счел, что лишь Англия может по-настоящему заинтересоваться этим вопросом. Судьбу герцогства Пармского и Пьяченцы он не осмелился бы решать по многим причинам: из-за папы, который связывал с ним свои надежды, из-за Испании, которая покушалась на него ради увеличения королевства Этрурии, из-за России, которая не отчаивалась в возмещении ущерба бывшему королю Пьемонта, пока в Италии оставалась хоть какая-нибудь незанятая территория. Но Генуя, казалось Наполеону, не представляла интереса ни для Австрии, слишком от нее удаленной, ни для папы, ни для России, а была важна лишь для Англии. Поскольку же он ничуть не собирался оберегать ее интересы и полагал, что она не так сильно связана с Россией, как обстояло на деле, он решил присоединить Лигурийскую республику к Французской империи.

   Это было ошибкой, ибо объявить Австрии о новом присоединении при ее существующем расположении духа значило подтолкнуть ее в объятия коалиции; значило предоставить всем своим врагам, наполнявшим Европу коварными слухами, новый обоснованный повод громко возмутиться притязаниями Франции и особенно нарушением ее обещаний, поскольку Наполеон сам, учреждая королевство Италии, обещал Сенату не добавлять более ни единой провинции к своей империи. Но, зная о дурных намерениях континента довольно, чтобы считать себя свободным от всяческих предосторожностей, и зная недостаточно, чтобы по справедливости оценить опасность новой провокации, Наполеон без колебаний пожелал придать Геную французскому морскому флоту.

   Его посланником в республике был его соотечественник Саличетти, которому он поручил прозондировать почву и подготовить умы. Миссия была не из трудных, ибо умы в Лигурии выказывали весьма благоприятное расположение к объединению.

   Предложение, подготовленное несколькими сенаторами и представленное ими в генуэзский сенат, было принято двадцатью членами из двадцати двух присутствовавших. Затем его утвердил своего рода плебисцит, проведенный в форме, применявшийся во Франции со времени консульства. Открыли подписные листы, куда каждый мог вписать свой голос. Население Генуи поспешило, как прежде и население Франции, принести свои голоса, почти всё одобряющие. Сенат и дож, по совету Саличетти, прибыли в Милан, чтобы сообщить о своем пожелании Наполеону. Он принял их 4 июня, с церемонией, напомнившей времена, когда покоренные Римской империей народы просили даровать им честь стать ее неотъемлемой частью: объявил с трона, что исполнит их пожелание, и обещал посетить Геную перед отъездом из Италии.


   К присоединению Генуи добавилось еще одно присоединение, вовсе не значительное, но ставшее последней каплей, переполнившей чашу. Луккская республика, оставшаяся без правительства, беспрестанно разрывалась между испанской Этрурией и французским Пьемонтом, как корабль без руля, – маленький кораблик, по правде говоря, и в маленьком море. Она также предложила себя Франции, и власти города, в подражание генуэзским, явились в Милан, прося одарить их конституцией и правительством. Наполеон принял и их пожелание, но, найдя их местоположение слишком отдаленным для присоединения к империи, сделал территорию уделом своей старшей сестры, принцессы Элизы. Прежде он уже пожаловал ей герцогство Пьомбино; на сей раз он даровал ей и ее супругу князю Бачиокки Луккский край, в форме наследственного княжества, зависимого от Французской империи и подлежащего возвращению короне в случае угасания мужского потомства, со всеми правами бывших феодов Германской империи. В будущем Элизе предстояло носить титул княгини Луккской и Пьомбинской.

   Талейрану было поручено написать в Пруссию и в Австрию с разъяснением этих деяний, которые Наполеон считал безразличными политике держав или по крайней мере неспособными вывести венский двор из спячки. Однако, какими бы скрытными не были военные приготовления Австрии, кое-что просочилось наружу, и опытный глаз Наполеона это заметил. Военные корпуса стягивались к Тиролю и к бывшим венецианским провинциям. Движение корпусов отрицать было невозможно, и Австрия не отрицала, но поспешила заявить, что ей показались слишком значительными для простых военных празднеств скопления французских войск в Маренго и Кастильоне, и она из чистой предосторожности провела сборы, которые, впрочем, довольно мотивировала и желтая лихорадка, распространившаяся в Испании и в Тоскане, особенно в Ливорно. Извинение было в известной мере правдоподобно; но следовало знать, ограничилось ли дело перемещением отдельных корпусов или рекрутировалась армия, комплектовались полки и кавалерия. Несколько тайных донесений от поляков делали картину всё более правдоподобной. Наполеон тотчас отправил переодетых офицеров в Тироль, Фриуль и Каринтию, чтобы они своими глазами оценили масштабы осуществлявшихся там приготовлений, а между тем потребовал от Австрии решительных объяснений.

   Император придумал верный способ прощупать настроения венского двора. Обменяв ордена Почетного легиона на ордена дружеских дворов, Наполеон еще не проделал такого же обмена с австрийским и желал поставить себя на равную ногу и с этой державой. Ему пришло в голову без промедления обратиться с предложением на сей предмет к Австрии и таким образом удостовериться в ее подлинных чувствах. Ларошфуко, сменившему в Вене Шампаньи, было предписано заставить Австрию объясниться по поводу ее приготовлений и предложить обменяться орденами.


   Наполеон, продолжая из глубины Италии поддерживать англичан во мнении, что столь долго возвещаемая высадка есть всего лишь притворство, не переставал заниматься обеспечением ее осуществления предстоящим летом. Ни одна операция не становилась причиной отправки такого количества депеш и курьеров, как та, что он обдумывал в те дни. Консульские агенты и морские офицеры, помещенные в испанских и французских портах, в Картахене, Кадисе, Ферроле, Байонне, в устье Жиронды, в Рошфоре, в устье Луары, в Лорьяне, Бресте и Шербуре, имея в своем распоряжении курьеров, перехватывали мельчайшие морские новости, какие до них доходили, и отправляли их в Италию. Сеть тайных агентов слала из английских портов донесения, незамедлительно доставлявшиеся Наполеону. Наконец, особую миссию выполнял Марбуа, великолепно разбиравшийся в британских делах: он лично читал все публикуемые в Англии газеты, переводил все мельчайшие новости относительно морских операций, и – обстоятельство, заслуживающее внимания, – именно благодаря газетам Наполеон, сумевший предупредить с совершенной точностью все комбинации английского адмиралтейства, получал возможность быть лучше всего осведомленным. Приводя факты чаще всего вымышленные, они в конечном счете доставляли его чудесной проницательности средство угадывать факты подлинные.

   Не считая одного обстоятельства, весьма досадного и предопределившего последнее изменение его обширного плана, Наполеон имел все основания быть удовлетворенным ходом операций. Адмирал Миссиесси, как мы видели, отплыл в январе к Антильским островам. Подробностей его экспедиции еще не знали, но стало известно, что англичане весьма встревожились за свои колонии, так как одну из них, Доминику, только что захватили, и они слали подкрепления в американские моря, что отвлекало их внимание, к нашей пользе, от морей Европы. Адмирал Вильнев, отплыв из Тулона 30 марта, после плавания, подробности которого также оставались неизвестны, появился в Кадисе, соединился с испанской дивизией адмирала Гравины и с французским судном «Орел» и направился к Мартинике. С тех пор от него не получали вестей, но знали, что Нельсон, стерегший Средиземное море, не сумел до него добраться ни при отплытии из Тулона, ни при выходе из пролива. В том состоянии обнищания, в каком оставляло испанских моряков их несведущее, продажное и бездеятельное правительство, они делали максимум возможного. Адмирал Сальседо собрал в Картахене флот из семи кораблей; адмирал Гравина, как мы сказали, – флот в Кадисе из шести кораблей; адмирал Гранделлана – флот в Ферроле из восьми кораблей, которому предстояло действовать совместно с французской дивизией, стоявшей в этом порту. Вследствие эпидемии и упадка испанской коммерции не хватало матросов, в экипажи набирали рыбаков и городских рабочих. К счастью Уврар, озаботившийся, как мы видели, делами Франции и Испании, явился в Мадрид, очаровал обремененный долгами двор самыми соблазнительными проектами, добился его доверия, заключил с ним договор, о котором мы расскажем позднее, и путем различных комбинаций прекратил ужасы голода. Одновременно он поставил испанским флотам некоторое количество сухарей. Таким образом, в портах Пиренейского полуострова дело продвигалось настолько хорошо, насколько позволял надеяться упадок испанского правительства.

   Но в то время как адмирал Миссиесси сеял страх на английских Антилах, а объединившиеся Вильнев и Гравина беспрепятственно плыли к Мартинике, Гантом, которому надлежало к ним присоединиться, не нашел ни одного дня для выхода из порта Бреста, вследствие редкого погодного феномена. Сколько хватало памяти, не упомнить было такого, чтобы равноденствие не проявило себя хоть бы раз швальным ветром. Тем временем миновали март, апрель и май (1805), и ни единого раза английскому флоту не пришлось покидать пределы Бреста. Адмирал Гантом, знавший, какой гигантской операции он призван оказать содействие, ожидал подходящей минуты для отплытия с таким нетерпением, что в конце концов заболел от горя. Погода почти непрерывно стояла спокойная и ясная. Случалось, что западный ветер приносил надежду на бурю, нагоняя грозовые тучи, но внезапно небо вновь прояснялось. Оставалось только одно средство: дать в неблагоприятных условиях бой эскадре, которая теперь почти сравнялась по численности с французской и весьма превосходила ее по качеству.

   Англичане, не зная в точности о том, что им угрожало, но пораженные присутствием одного флота в Бресте, а другого в Ферроле, встревоженные, кроме того, отплытиями эскадр из Тулона и Кадиса, усилили мощность блокады. Перед Брестом они держали два десятка кораблей под командованием адмирала Корнуоллиса, и 7–8 кораблей перед Ферролем под командованием адмирала Кол-дера. Адмирал Гантом уходил с рейда и возвращался на него, становился на якорь в Бертоме и возвращался на внутреннюю якорную стоянку, уже два месяца держа всех людей, и солдат, и матросов, на борту без увольнений. В своем недовольстве он не раз спрашивал разрешения дать бой, чтобы выйти в открытое море, что ему строго-настрого запрещалось.

   Наполеон, рассчитав, что в середине мая становилось опасно заставлять Вильнева, Гравину и Миссиесси и дальше ждать на Мартинике и что английские эскадры, пустившиеся в погоню за ними, в конце концов до них доберутся, еще раз изменил последнюю часть своего плана. Он решил, что коль скоро Гантом не отплыл до 20 мая, он больше не станет отплывать и будет ждать в Бресте, когда его разблокируют. Вильнев получил приказ возвратиться вместе с Гравиной в Европу и совершить то, что поручалось прежде Гантому, то есть разблокировать Ферроль, где он должен был найти пять французских и семь испанских кораблей, затем подойти, если сможет, к Рошфору для соединения с Миссиесси, который, вероятно, к тому времени вернется с Антильских островов, и наконец, появиться перед Брестом и открыть выход в море Гантому, что доводило общую численность его кораблей до пятидесяти шести. С такой невиданной доселе на океане эскадрой ему предстояло войти в Ла-Манш.

   План был вполне осуществим и имел даже большие шансы на успех, как вскоре показал ход событий. Однако он был менее надежен, чем предыдущий. Новый план обладал тем неудобством, что вынуждал Вильнева к одному сражению перед Ферролем и к другому – перед Брестом; и хотя в обоих случаях перевес сил оказывался на его стороне, не было уверенности, что эскадры, которые он должен разблокировать, успеют прийти ему на помощь и принять участие в сражении. Сомнительное сражение способно деморализовать генералов, чье доверие к морю невелико, какими бы храбрецами они ни были. Адмирал же Вильнев, хоть и бесстрашный солдат, не обладал твердостью, соразмерной его шансам, и оставалось только сожалеть, что прекрасная погода помешала осуществлению первой комбинации.

   Изменение, привнесенное в план обстоятельствами, стало последним. Все комбинации Наполеон обдумал и принял решение в самый разгар празднества, как рассказывает он сам в постскриптуме к одному из писем. Он тотчас отдал необходимые распоряжения. В Рошфоре подготовили два корабля под командованием контр-адмирала Магона. Он не мешкая снялся с якоря, чтобы доставить на Мартинику весть об изменении решений Наполеона. Снаряженные в Лорьяне, Нанте и Рошфоре фрегаты готовились отплыть туда же, как только получат подтверждение, что Гантому более не нужно выходить в море; им поручалось доставить Вильневу приказ немедленно возвращаться в Европу, чтобы исполнить там новый план. Каждый фрегат сопровождал бриг, снабженный дубликатом приказов. В случае захвата фрегата бриг мог спастись и передать дубликат. Депеши, запечатанные в свинцовые ларцы, были поручены доверенным капитанам, которым в случае опасности надлежало сбросить их в море. Эти предосторожности, как и все последующие, достойны упоминания в поучение правительствам.

   Чтобы флоты Бреста и Ферроля смогли помочь тем, кто придет их разблокировать, были приняты чрезвычайные меры. Гантом должен был стоять на якоре в бухте Бертома, месте открытом и небезопасном. Для исправления этого недостатка и поддержки эскадры из Парижа прислали генерала артиллерии и выставили на берегу батарею в сто пятьдесят орудий. Гурдон, сменивший в Ферроле заболевшего адмирала Буде, получил приказ перейти из Ферроля в Ла Корунью, на открытую якорную стоянку, и привести туда французскую дивизию. Адмиралу Гранделлане предписывалось сделать то же самое с испанскими кораблями. От испанского двора добились, чтобы он укрепил якорную стоянку береговыми артиллерийскими батареями. Наконец, на случай, если на кораблях, призванных осуществить снятие блокады, закончится продовольствие, в Ферроле, Рошфоре, Бресте, Шербуре и Булони заготовили бочки с сухарями, которые могли погрузить, не теряя ни минуты. В Рошфоре адмирала Миссиесси, если ему удастся туда прийти, ожидал приказ, которым ему предписывалось вновь отплыть без промедления, появиться на несколько дней в виду Ирландии, а затем крейсировать на некотором расстоянии от Ферроля на определенной широте, где предупрежденный фрегатом адмирал Вильнев должен будет его найти.

   Не переставая отдавать такое множество приказаний, Наполеон продолжал путешествие по Италии. Он посетил Бергамо, Верону, Мантую, присутствовал на представлении битвы при Кастильоне, данном корпусом в двадцать пять тысяч человек в самой местности сражения; провел несколько дней в Болонье, увлеченный учеными ее знаменитого университета; затем проехал через Модену, Парму, Пьяченцу и, наконец, прибыл в великолепную Геную, приобретенную им росчерком пера. Он пробыл там с 30 июня по 7 июля, проводя время в празднествах, достойных мраморного города и затмивших всё, что смогли вообразить итальянцы.

   Приняв присягу генуэзцев, подготовив с инженером Форфе будущее флотское заведение, которое он хотел создать на этом море, и доверив великому казначею Лебрену заботу об организации управления новой частью империи, Наполеон отбыл в Турин, где притворился занимающимся парадами; затем, вечером 6 июля, оставив императрицу в Италии, выехал вперед на двух простых почтовых каретах, выдав себя в дороге за министра внутренних дел, и в двадцать четыре часа прибыл в Фонтенбло. Утром 11-го Камбасерес и министры уже ожидали его приказаний. Наполеон собирался отбыть в экспедицию, в результате которой мог либо стать абсолютном властелином мира, либо, подобно новому фараону, оказаться поглощенным морской пучиной. Он чувствовал себя как никогда спокойным, бодрым и уверенным. Но тщетны бывают желания величайших гениев; как ни сильна их воля, будучи человеческой, она лишь бессильный каприз, когда Провидение судит иначе. Вот тому весьма памятный пример. В то время как Наполеон всё подготовил для встречи с вооруженной Европой между Булонью и Дувром, Провидение готовило ему эту встречу совсем в иных местах!


   Император Александр отложил утверждение договора, учреждавшего новую коалицию, до минуты, когда Англия согласится оставить Мальту. Не сомневаясь в благоприятном ответе, он запросил паспорта для Новосильцева, дабы как можно скорее вступить в переговоры с Наполеоном. Император, постепенно терявший воинственность по мере приближения к развязке, надеялся такой стремительностью увеличить шансы на мир. Но он плохо понимал Лондонский кабинет. Тот решительно отказался оставить остров Мальту. Это известие, придя в Петербург в то время, когда Новосильцев находился в Берлине, повергло российское правительство в несказанное волнение. Что делать? Следовать пути, намеченному Англией, соглашаться с требованиями ее непомерного честолюбия значило принять в глазах Европы самую второстепенную роль, значило отказаться от переговоров Новосильцева, ибо его отошлют из Парижа в самый день его прибытия и, возможно, самым унизительным образом, если он не привезет известие об оставлении Мальты. А это значило немедленное вступление в войну на стороне Англии, вслед за ней, на ее содержании. Напротив, порвать с ней из-за отказа значило публично признать, что ввязались в ее политику, не понимая ее, значило дать ход делу Наполеону на глазах у всех и оказаться в смешной изоляции, поссорившись с Англией из-за ее требований и поссорившись с Францией из-за своих легкомысленных поступков. Не желая очутиться на милости Англии, оказывались на милости Наполеона, который будет диктовать условия сближения с Францией.

   Если бы Наполеон не пришел на помощь российскому двору, совершив ошибку с Генуей, он увидел бы своих врагов в величайшем смятении. В самом деле, Петербургский кабинет как раз обдумывал создавшееся тяжелое положение, когда пришло известие о присоединении Генуи. Оно стало причиной истинной радости, ибо вывело из затруднения государственных деятелей, весьма неосмотрительно запутавшихся. Было решено поднять большой шум и как можно громче заявить, что невозможно более вести переговоры с правительством, которое каждый день совершает новые захваты. Так нашелся совершенно естественный повод отозвать Новосильцева из Берлина, и ему тотчас послали приказ возвращаться в Петербург, оставив прусскому королю ноту с разъяснением причин. Сочли возможным не настаивать более на оставлении Мальты англичанами и ратифицировали договор, учреждающий третью коалицию, сославшись на недавние узурпации французского императора.

   На Вену известие о присоединении Генуи произвело еще более решительное впечатление, внезапно выведя ее не из затруднительного положения, а из долгих сомнений и приступов осторожности. Там уже давно понимали, что Наполеон желает забрать себе всю Италию, и не могли смириться и оставить ее, не дав ему последний бой с храбростью отчаяния. Но австрийские финансы пребывали в плачевном состоянии; ужасающий неурожай поразил и Верхнюю и Нижнюю Австрию, Богемию, Моравию, Венгрию. В Вене хлеб был так дорог, что население столицы, обыкновенно кроткое и послушное, дошло до разграбления лавок нескольких булочников. В такой ситуации еще долго сомневались бы, прежде чем ввергнуть себя в расходы на третью фазу войны со столь устрашающим противником, как Наполеон; но при известии о присоединении Генуи и создании княжества Луккского все колебания прекратились тотчас. Решение биться было принято немедленно. Депеши, отправленные в Петербург, объявили это решение окончательным и наполнили радостью российский двор, который, оказавшись вовлеченным в войну, рассматривал содействие Австрии как самое счастливое обстоятельство.

   Австрия незамедлительно подписала свое присоединение к договору о коалиции. России поручались переговоры с Англией, чтобы обеспечить Австрию по возможности наибольшей суммой субсидии. Попросили и получили на первые расходы по вступлению в кампанию один миллион фунтов стерлингов (25 миллионов франков) и единовременную выплату половины годовой субсидии, то есть еще два миллиона фунтов стерлингов. Винцингероде и князь Шварценберг 16 июля обсудили и постановили план кампании. Десять тысяч русских и несколько тысяч албанцев, доставленных в нужное время в Неаполь, подготовят там движение в нижнюю Италию, в то время как 100 тысяч австрийцев выдвинутся к Ломбардии. Великая австрийская армия, при поддержке русской, численностью по меньшей мере в 60 тысяч человек, вступившей через Галицию, будет действовать в Баварии;

   армия русских в 80 тысяч человек выдвинется к Пруссии;

   еще одна русская армия, а также английская, ганноверская и шведская, соединившись в Шведской Померании, двинутся на Ганновер. Русские, наконец, будут располагать значительными резервами, чтобы перенести их туда, куда окажется необходимым. Англичане произведут высадки в наиболее уязвимых пунктах империи, как только Наполеон рассредоточит свои армии, собранные на океанском побережье. Было решено, что войска, которые собирались прийти на помощь Австрии, будут готовы выступить до осени текущего года, чтобы помешать Наполеону воспользоваться зимой для уничтожения австрийской армии.

   Кроме того, договорились, что венский двор, продолжая действовать в глубочайшей тайне, будет отрицать свои военные приготовления, вооружаясь при этом активнее прежнего; а затем, когда скрывать их будет более невозможно, заговорит о переговорах для себя и возобновлении переговоров, оставленных Новосильцевым, для России. И опять собирались отрицать всякую связь с Англией и переговариваться лишь о континенте. Всё поведение Австрии характеризовала лживость, обыкновенно присущая слабости.

   Пруссию снедала жестокая тревога. Она предчувствовала, не разгадав полностью, решение начинать войну и оборонялась от каких-либо обязательств, говоря России, что слишком открыта для ударов Наполеона, а Наполеону, вновь предложившему ей союз, что слишком открыта для ударов русских.

   Застров возвратился из Петербурга после неприятной и безрезультатной миссии. Неожиданное обстоятельство едва не привело к внезапному раскрытию коалиции и необходимости для Пруссии принять решение. После того как заключенный Англией и Швецией договор о субсидиях обеспечил коалиции содействие этого безумного королевства, Штральзунд наполнился войсками. Мы знаем, что этот город был последним пристанищем Швеции на севере Германии. Наполеон почувствовал, по некоторым донесениям дипломатических агентов, что там что-то подготавливалось, и предупредил прусского короля, попросив присмотреть за нейтралитетом севера Германии, предметом всех его забот, и добавив, что он при первой же опасности со стороны Штральзунда вышлет в Ганновер еще тридцать тысяч человек. Этих немногих слов хватило, чтобы обеспокоить короля Пруссии, который тотчас уведомил короля Швеции о необходимости прекратить военные приготовления в Шведской Померании. Король Швеции, чувствуя поддержку, отвечал королю Пруссии, что он сам у себя хозяин, что проводит военные приготовления, какие считает нужными для своей безопасности, и что, если Пруссия желает стеснять его свободу, он рассчитывает на короля Англии и императора России, своих союзников, которые помогут ему заставить уважать независимость его государств. Не ограничившись сей неучтивостью, он отослал королю Фридриху-Вильгельму прусские награды, сказав, что не хочет более носить их после того, как прусский монарх пожаловал их жесточайшему врагу Европы.

   Оскорбление глубоко задело Фридриха-Вильгельма, который, при всей его осторожности, отомстил бы за него, если бы Россия, тотчас вмешавшись, не объявила Пруссии, что территория Шведской Померании находится под ее защитой и должна оставаться неприкосновенной. Такого рода запрет заставил Пруссию глубоко задуматься и жестоко ее унизил. Она приняла решение не отвечать, ограничившись высылкой шведского министра, и велела передать Наполеону, что не может отвечать за события, происходящие в Ганновере, но всё же гарантирует, что прусская территория не послужит дорогой для армии вторжения.

   Итак, тучи сгущались со всех сторон, и самым видимым образом даже для непроницательного глаза. Отовсюду приходили донесения о военных сборах – во Фриуле, в Тироле, в Верхней Австрии. Сообщали не просто о сосредоточениях войск, но об организации специальных армий, что было гораздо более знаменательно. Кавалерия, конная и многочисленная обозная артиллерия стягивались на берега Эча, повсюду обустраивались значительные склады, через Пьяве и Тальяменто перебрасывались мосты, оборонительные сооружения возводились в лагунах Венеции, – всё это не оставляло более сомнений. Австрия продолжала с беспримерной лживостью всё отрицать, признавая только некоторые предосторожности в венецианских землях, объясняемые скоплением французских войск в Италии. Что до обмена великими наградами, о котором ее спрашивали, она отказалась от него под различными предлогами.


   Вот по поводу всех этих обстоятельств Наполеону и надлежало принять решение в те немногие дни, которые ему оставалось провести в Фонтенбло и в Сен-Клу, прежде отбытия в Булонь. Нужно было решаться либо на высадку либо на сокрушительный поход против континентальных держав. Одиннадцатого июля, в самый день его приезда в Фонтенбло, туда прибыл и Камбасерес и принялся толковать о насущных делах. Он был напуган состоянием континента, разительными симптомами близящейся войны и не без основания считал присоединения, произведенные в Италии, вероятной причиной разрыва. В таком положении он не мог объяснить себе, как Наполеон оставит Италию и Францию под ударами коалиции, чтобы наброситься на Англию. Наполеон, исполненный уверенности и страстно желая осуществления своего обширного морского плана, секрет которого он не раскрыл полностью даже Камбасересу, не затруднился ни одним из его возражений. По его мнению, завладение Генуей и Луккой России не касается, ибо на Италию ее влияние не распространяется. Этот двор должен быть счастлив уж тем, что у него не требуют отчета о его действиях в Грузии, Персии и даже в Турции. Российский двор позволил втянуть себя в английскую политику и, по всей видимости, входит в коалицию с Англией; Новосильцев – всего лишь английский комиссар, которого хотели к Наполеону подослать, но которого он и принял бы соответственно. Совершенно очевидно, что Россия и Англия тесно сошлись, но эти две державы ничего не могут без Австрии, без ее армий и без ее территории, а Австрия, с ее извечным глубоким страхом перед Францией, еще какое-то время будет колебаться, прежде чем даст окончательно себя вовлечь. В любом случае, она не успеет подготовиться так скоро, чтобы помешать экспедиции в Англию. Для осуществления экспедиции хватит и нескольких дней, а как только Наполеон перейдет море, все коалиции будут уничтожены одним ударом; рука Австрии, замахнувшаяся на Францию, падет в тот же миг. «Доверьтесь мне, – сказал он Камбасересу, – доверьтесь тому, что я делаю. Я удивлю мир величием и быстротой моих ударов!»

   Затем он отдал несколько распоряжений относительно Италии и рейнской границы. Евгению, оставшемуся в Милане, и маршалу Журдану Наполеон приказал начинать заготовку продовольствия на местах, собирать полевую артиллерию, закупать тягловых лошадей и формировать склады. Войска, принимавшие участие в парадах в Маренго и Кастильоне, он повелел подвести к Эчу. В окрестностях Пескары уже некоторое время располагалась резервная дивизия для поддержки, в случае необходимости, генерала Сен-Сира. Этому генералу Наполеон приказал следить за событиями и, если он узнает о малейшем поползновении русских или англичан на какой-нибудь пункт Калабрии, передвинуться из Тарентского залива прямо в Неаполь, выкинуть двор в море и завладеть королевством.

   На Рейн Наполеон направил тяжелую кавалерию, не предназначенную для высадки в Англии, и послал туда же полки, не включенные в экспедицию. В Меце, Страсбурге и Майнце он приказал начать формирование полевой артиллерии.

   Затем он отдал последние распоряжения Талейрану относительно дипломатических дел. При поступлении новых сведений о военных приготовлениях Австрии следовало ставить на вид венскому двору, уличать его в злонамеренности и заставить его трепетать последствий его поведения. На сей раз он погибнет и ему не будет пощады, если из-за него придется прервать экспедицию в Англию. Что до Пруссии, с ней уже давно велась беседа о Ганновере. Нужно воспользоваться случаем и прощупать ее на предмет сего ценного приобретения, чтобы пробудить ее известное честолюбие. И если она ухватится за наживку, тотчас отдать ей ее, при условии союза с Францией, заключенного без промедления и публично провозглашенного. Наполеон верил, что если он получит такого союзника, Австрия оцепенеет от страха и утихнет на много лет. В любом случае, он верил, что он гораздо лучше продвинет дела между Булонью и Дувром, чем самые искусные и удачливые переговорщики в глубине Европы.

   Время поджимало, на берегах всё было готово, и каждый миг мог привести адмирала Вильнева к Ферролю, к Бресту и в Ла-Манш. Адмирал Миссиесси возвратился в Рошфор, обойдя все Антильские острова, отнял у англичан Доминику, перебросил войска, вооружение и боеприпасы на Гваделупу и Мартинику, взял большую добычу и бороздил океан под французским флагом, не терпя поражений. Однако он вернулся слишком рано и, поскольку выказывал некоторое отвращение к возобновлению плавания, Наполеон заменил его капитаном Лальманом, превосходным офицером, которого заставил выйти в море прежде, чем отремонтируют корабли, и послал навстречу Вильневу к Ферролю.


   Покончив с этим, Наполеон отбыл в Булонь, оставив в Париже Камбасереса и Талейрана, взяв с собой маршала Бертье и приказав адмиралу Декре без промедления следовать за ним. Третьего августа он прибыл в Булонь, где его радостно приветствовали войска, которые уже заскучали из-за ежедневного повторения в течение двух с половиной лет одних и тех же упражнений и теперь твердо верили, что на сей раз Наполеон наконец поведет их в поход на Англию.

   Теперь в четырех портах Амблетеза, Вимрё, Булони и Этапля, то есть по левую руку от мыса Гри-Не и с наветренной стороны от Булони, Наполеону удалось объединить все корпуса, предназначенные для погрузки на флотилию. Его воля, оформившаяся два года назад, наконец, исполнилась, благодаря предпринятым усилиям сомкнуть ряды и благодаря великолепному сражению, выдержанному голландской флотилией под командованием адмирала Верюэля, когда он огибал мыс Гри-Не в присутствии всей английской эскадры. Сражение, состоявшееся 18 июля, за несколько дней до прибытия Наполеона, стало самым значительным сражением флотилии с англичанами. Несколько дивизий голландских шлюпов столкнулись у мыса Гри-Не с сорока пятью английскими кораблями, в том числе фрегатами, корветами и бригами, и победили их с редким хладнокровием и полным успехом. Встреча у мыса была опасной, потому что место было глубоководное и английские корабли могли, без страха сесть на мель, теснить хрупкие суденышки голландцев. Несмотря на это преимущество неприятеля, шлюпы выдержали натиск могучих противников. Береговая артиллерия оказала им поддержку, пришла на помощь Булонская флотилия, и, среди града снарядов, адмирал Верюэль бок о бок с маршалом Даву прошли мимо английской эскадры в половине досягаемости ее пушек, не потеряв ни одного судна.

   Наполеон имел теперь под рукой всю армию, представлявшую силу почти в 132 тысячи бойцов и 15 тысяч лошадей, не считая 24-тысячного корпуса генерала Мармона в Текселе и четырех тысяч человек в Бресте, предназначенных к погрузке на эскадру Гантома. С такой великолепной армией Наполеон и поджидал прибытия эскадры Вильнева.

   Адмирал Вильнев, как мы знаем, отплыл из Тулона 30 марта с одиннадцатью кораблями, два из которых были 80-пушечными, и шестью фрегатами. Французский флот вышел в море с хорошим ветром, проследовал мимо Балеарских островов к Картахене, подошел к ней 7 апреля и остановился там на день из-за мертвого штиля. Вильнев предложил испанскому адмиралу Сальседо присоединиться к его флагу, на что тот, за отсутствием приказа, не мог согласиться, и, вновь пустившись в путь с благоприятным ветром, прибыл 9 апреля ко входу в пролив. В полдень того же дня он вошел в пролив, готовый дать бой: выстроившись в две колонны, выставив вперед фрегаты и объявив боевую тревогу на всех судах. В Гибралтаре узнали французский флот; принялись звонить в колокола и палить из сигнальных пушек, но в порту стояла лишь слабенькая дивизия.

   Тем же вечером Вильнев появился в виду Кадиса. Завидев его сигналы, капитан «Орла» поспешил выйти с рейда. Бравый Гравина, ничего не упускавший, чтобы быть наготове, также заторопился поднимать якоря, имея целью присоединиться к французскому адмиралу. Но в Кадисе запаздывали. Испанцы, которых нужно было перевезти на острова, 2500 человек, еще даже не погрузились, на борт только заканчивали доставлять провиант. Адмиралу Гравине требовалось еще двое суток, но Вильнев торопился и сказал, что не будет ждать, если к нему не присоединятся тотчас. Французского адмирала, хоть и несколько оправившегося от волнения первого выхода в море, беспрестанно преследовал образ Нельсона, гоняющегося за ним по пятам.

   В два часа утра Вильнев, ограничившийся тем, что встал на якорь, не заходя в порт, воспользовался попутным ветром и вновь взял курс на восток. Одиннадцатого числа он был уже в открытом океане, ускользнув от опасного надзора англичан. В этот и на следующий день он поджидал испанские корабли, но появились только два; и, не желая более терять времени, Вильнев поплыл дальше, сочтя, что к нему присоединятся позже, либо в пути, либо уже на Мартинике, ибо она назначалась общим местом встречи для всех командиров. Впрочем, никто, за исключением Вильнева, не знал о великом предназначении эскадры.

   Вильнев должен был ободриться и вновь поверить в себя, ибо он только что одолел самые большие трудности плавания, покинув Тулон, пройдя через пролив и соединившись с испанцами без всяких злоключений. Но вид экипажей удручал его. Он находил их в гораздо худшем состоянии, чем у англичан и чем некогда у французов во времена американской войны. Адъютант императора Лористон предпринимал безуспешные попытки поднять дух Вильнева. Ведь у него были превосходные капитаны, восполнявшие по возможности неопытность экипажей и недостатки оснащения, а плавание казалось благополучным и продолжалось безо всяких происшествий.

   Обманутый Нельсон поначалу искал французскую эскадру на юге и востоке Средиземного моря. Шестнадцатого апреля он узнал, что она движется к проливу, до 30-го его удерживал западный ветер, 10 мая он стоял в гавани Лагоса и, отрядив один из кораблей для сопровождения каравана, вышел в океан лишь 11-го, взяв курс на Антильские острова, куда, как он предполагал, направилась французская эскадра.

   В это время Вильнев был уже почти у цели, ибо 14 мая, после шестинедельного плавания, он доплыл до Мартиники. По прибытии он с удовлетворением обнаружил там четыре испанских корабля, оторвавшихся от эскадры и прибывших почти одновременно с ним. Это было большой удачей, и он должен был чуть более положиться на свою звезду, которая до сей поры приберегала для него только благоприятные события.

   Переход оказался весьма полезен. Экипажи приобрели опыт плавания. Прекрасная погода позволяла заниматься улучшением оснастки. «Мы на треть сильнее, – писал генерал Лористон императору, – чем при отплытии».

   Теперь, когда опасности перехода остались позади, предстояли сорок дней ожидания эскадры Гантома, поскольку никто не знал о его вынужденном простаивании в Бресте в результате спокойствия на море. Так что Вильнев, прибывший 14 мая, готовился задержаться в этих пределах до 23 июня и с огорчением думал, что этого времени более чем достаточно, чтобы Нельсон настиг его и запер на Мартинике, либо разбил, если бы он захотел прорваться.

   Он имел приказ дожидаться Гантома, что подразумевало бездействие; а как человек, которому не по себе, он хотел действовать. Вильнев сожалел, что не может заняться опустошением английских островов, с двадцатью кораблями это не составило бы труда. Чтобы убить время, захватили форт Диаман, расположенный перед Мартиникой, который, к великому сожалению Наполеона, упустил адмирал Миссиесси. Форт обстреляли с нескольких кораблей, а затем несколько сотен человек, высадившись на шлюпках, захватили его. Хотели было довершить оккупацию Доминики взятием высоты Кабри, которой адмирал Миссиесси также не потрудился завладеть; но эта позиция, весьма хорошо защищенная природой и укреплениями, требовала настоящей осады, а ее предпринять не решились. Свои превосходные быстроходные фрегаты Вильнев послал к Антильским островам – за добычей и новостями об английских эскадрах.

   Привезли войска, Миссиесси также привозил их; теперь на французских Антилах находилось около двенадцати тысяч человек. Такая сила позволяла осуществлять серьезные операции, но на них не решались из страха пропустить прибытие Гантома.

   В то же время, чтобы не подвергать экипажи болезням, которые они уже начинали подхватывать в этих краях, и воспрепятствовать дезертирству, к которому проявляли немалую склонность испанцы, было решено напасть на Барбадос, где у англичан имелись важные военные расположения. Именно там, в самом деле, находились все склады их колониальных войск. Генерал Лористон привез отличную дивизию в пять тысяч человек, организованную и снаряженную с большим тщанием. Ее предназначили для исполнения этой операции. Лори-стон задумал зайти на Гваделупу, чтобы взять там еще один батальон, ибо на Барбадосе предполагали встретить около десяти тысяч человек линейных и вспомогательных войск. Решено было отплыть 4 июня; но прямо в день отплытия, на двух кораблях прибыл из Рошфора контр-адмирал Магон, которого Наполеон послал первым с известием о перемене планов. Магон приплыл сказать, что, поскольку Гантом не может выйти из Бреста, нужно идти его разблокировать, и не только его, но и эскадру Ферроля, а соединившись с флотами этих портов, отправляться всем вместе в Ла-Манш. Однако он привез и приказ ждать вплоть до 21 июня, ибо существовала вероятность, что до 21 мая Гантому всё же удалось покинуть Брест, о чем можно было узнать не ранее 21 июня, положив месяц на переход от Бреста до Мартиники. Так что оставалось еще время для захвата Барбадоса. Магон привез войска и снаряжение и присоединился к эскадре, состоящей теперь из двадцати семи судов, в том числе четырнадцати французских, шести испанских и семи фрегатов. Шестого июня подошли к Гваделупе, взяли один батальон. Седьмого добрались до Антигуа; 8-го миновали этот остров, с которого не переставали палить из пушек, когда вдруг заметили отплывающий от него караван из пятнадцати судов. Это были торговые корабли, груженные колониальными товарами и сопровождаемые одним простым корветом. Адмирал тотчас дал сигнал пуститься в погоню, следуя скорости, по выражению моряков, то есть так, чтобы каждый корабль шел на наибольшей для него скорости, занимая в строю место, сообразное скорости хода. До окончания дня караван был захвачен. Он стоил от девяти до десяти миллионов франков. Несколько американских и итальянских пассажиров сообщили новости о Нельсоне. Говорили, что он прибыл на Барбадос, как раз туда, куда собирались французы. Силу его эскадры оценивали по-разному, но чаще всего ему давали двенадцать кораблей. Но Нельсон соединился с адмиралом Кокрейном, охраняющим эти моря. Последнее известие произвело на адмирала Вильнева чрезвычайное впечатление. Он вообразил, что Нельсон с четырнадцатью-пятнадцатью кораблями, а может быть даже и с восемнадцатью, то есть с силой, почти равной его силе, готовится настигнуть его и разбить. И решил тотчас возвратиться в Европу.

   Он так торопился, что не согласился даже зайти на французские Антилы, чтобы вернуть войска, которые оттуда забрал. Он решил выбрать четыре лучших фрегата, погрузить на них как можно больше солдат и отослать их на Мартинику. Фрегатам он приказал соединиться с эскадрой у Азорских островов. Но на борту еще оставалось четыре-пять тысяч человек, весьма обременительный груз. К тому же, увозя их, лишали колонии ценной военной силы, которую было чрезвычайно трудно доставлять из метрополии; добавляли ртов для прокорма, что было весьма некстати, ибо запасы провизии были невелики, а воды едва хватало на переход. Не пожелав ни связывать себя караваном, ни терять его, Вильнев поручил другому фрегату сопроводить его до ближайшего из французских островов и 10 июня уже плыл к Европе. Его решение, хоть в принципе и достойное порицания, на деле было не столь уж дурно, если бы он вернулся на Мартинику высадить войска, пополнить запасы воды и продовольствия и узнать новости из Европы.

   Вильнев плыл к Европе, подставив паруса норд-весту, при спокойствии на море. Прибыв 30 июня к Азорским островам, он нашел там свои фрегаты, которым понадобилось лишь четыре дня на высадку войск и которые вовсе не встретили англичан, что доказывало, что и Вильнев мог поступить так же без всякой опасности. Четыре фрегата повстречали в пути пятый, не справлявшийся с сопровождением захваченного каравана. Они решили его сжечь, что повлекло утрату десяти миллионов. Итак, на Азорах флот вновь объединился и пустился в путь, направляясь к побережью Испании с двадцатью кораблями и семью фрегатами. Потеря каравана возместилась богатой добычей – галеоном из Лимы, груженым пиастрами стоимостью 7–8 миллионов и захваченным английским корсаром, у которого его и отобрали. Эти средства оказались в скором времени весьма полезны.

   Внезапно, в первых числах июля, когда до мыса Финистер оставалось не более шестидесяти лье, ветер переменился и, задув с северо-востока, стал полностью противным. Чтобы выиграть время, принялись лавировать, не продвигаясь вперед. Но ветер крепчал и набрал такую силу, что устроил поломки на нескольких кораблях; некоторые даже потеряли марсовые мачты. Два корабля, с которыми Магон пришел из Рошфора, принесли с собой лихорадку и были переполнены больными. Солдаты, которые прежде плыли из Европы в Америку, а теперь, почти не сходя на сушу, из Америки в Европу, были поражены различными болезнями. Уныние воцарилось во всей эскадре. Восемнадцать дней противного ветра стали довершением бед и еще более поколебали мужество адмирала Вильнева. Он решил идти в Кадис, то есть в направлении, противоположном тому, где ожидал его Наполеон и куда призывали его инструкции. Генерал Лористон сопротивлялся изо всех сил и в конце концов убедил его. К тому же 20 июля ветер переменился, и снова был взят курс на Ферроль.

   Внезапная перемена погоды причинила два несчастья: нанесла ущерб боевому духу эскадры и ее предводителя и доставила известия о ее местонахождении английскому адмиралтейству. Нельсон выслал вперед себя бриг «Любопытный», чтобы тот доставил в Англию сводку о его передвижениях. Бриг заметил французскую эскадру и 7 июля на всех парусах примчался в Портсмут. Восьмого июля депеши достигли адмиралтейства. Не зная еще о назначении французской эскадры, но предположив, что она, возможно, собирается разблокировать Ферроль, адмиралтейство приказало адмиралу Стерлингу, откомандированному от эскадры, блокирующей Брест, наблюдать за Рошфором и присоединиться с пятью кораблями к Кол-деру, который крейсировал в окрестностях Финистера. Всякое промедление в исполнении планов, требующих тайны, есть несчастье. Неприятель получает время подумать, кое-что угадать, а нередко и накопить сведения, которые в конечном счете позволяют ему разгадать намерения противника.

   Двадцать второго июля Вильнев следовал тремя колоннами на северо-восток к Ферролю при хорошем боковом северо-западном ветре. К середине дня он заметил двадцать одно парусное судно, в том числе пятнадцать военных кораблей: то была английская эскадра адмирала Колдера, идущая ему навстречу и отрезающая путь в Ферроль. До Ферроля оставалось около сорока лье.

   Без сомнения, предстояло морское сражение. Вильнев не думал более избегать его, ибо боялся он не гибели, а ответственности; но, по-прежнему мучимый страхами, он упустил драгоценное время вступления в бой. Генерал Лористон, непрестанно его ободряя, с одиннадцати часов утра убеждал дать приказ, который Вильнев отдал лишь в час пополудни. Лучшая часть дня оказалась потерянной, о чем вскоре пришлось пожалеть. Корабли двух соединившихся эскадр потратили два часа на боевое построение, и только к трем часам пополудни двадцать французских и испанских кораблей выстроились в правильную линию. Испанцы оказались в голове колонны, а Магон с рошфорской дивизией и несколькими фрегатами – в хвосте. Пятнадцать кораблей английского адмирала Колдера, многие из которых были 100-пушечными, в то время как самыми мощными с французской стороны были 80-пушечные, также выстроились в длинную линию, параллельную французской, но противоположно направленную. Англичане направлялись к юго-западу, французы – к северо-востоку. Дующий с северо-запада ветер был боковым для обеих эскадр. Проходя друг перед другом кильватерными колоннами в противоположных направлениях, они скоро разминулись бы, когда Колдер внезапно принялся заворачивать голову своей колонны вокруг окончания французской, чтобы окружить ее. Вильнев, который в минуты опасности обретал решительность мужественного человека, поняв, что английский адмирал, следуя часто используемой в то время тактике, старается окружить арьергард французов, чтобы тот оказался меж двух огней, повторил маневр неприятеля и, развернувшись, укрыл хвост своей колонны, а головой вышел к голове неприятельской. Когда эскадры сошлись по окончании этого двойного маневра, первый испанский корабль «Аргонавт», с адмиралом Гравиной, оказался на позиции против первого английского корабля «Герой». Продолжая движение, противники вступили в бой на всём протяжении линии. Но английская эскадра была малочисленней, и огонь в направлении французов доходил только до тринадцатого или четырнадцатого корабля. Поскольку арьергард Вильнева не имел пред собой неприятеля и лишь изредка принимал на себя удары заблудившихся ядер, представлялся случай воспользоваться им для какого-нибудь решающего маневра. К несчастью, густой туман, распространившийся в эту минуту на многие сотни лье, ибо он виден был даже из Бреста, окутал оба флота до такой степени, что флагманский корабль не тотчас разбирал, находится ли неприятель по левому или правому от него борту. Каждое судно видело лишь судно, стоящее прямо перед ним и билось только с ним. Слышалась оживленная, постоянная, но не частая канонада. Французы и испанцы, несмотря на малый опыт, сражались четко и с хладнокровием. Французские экипажи еще не приобрели меткости, отличающей их сегодня; тем не менее в этом роде дуэлей корабля с кораблем англичане страдали не меньше; и если бы арьергард, которому драться было не с кем, мог обнаружить происходящее и, обойдя неприятельскую линию, зажать ее часть между двух огней, победа была бы обеспечена.

   Вильнев, не различая ничего в тумане, с трудом отдавал приказы. Магон, правда, уведомил его о своем бездействии, но это уведомление, будучи передано из-за состояния неба лишь фрегатами, пришло поздно и не вызвало никакого решения со стороны французского адмирала, который после минутной решимости в начале сражения вновь впал в привычную свою неуверенность, страшась действовать в потемках и совершить какое-нибудь неверное движение. Он осмеливался лишь храбро сражаться своим флагманским кораблем.

   После продолжительной канонады английский корабль «Виндзор» оказался настолько поврежденным, что один фрегат был вынужден увести его из битвы, чтобы не дать попасть к противнику. Другие английские суда потерпели серьезные повреждения. Французские корабли, напротив, действовали доблестно и, к счастью, не потерпели большого ущерба. Испанские союзники, формировавшие первую треть боевой линии, пострадали гораздо сильнее, без всякой вины с их стороны. Их корабли «Испания», «Сан-Фирмо» и «Сан-Рафаэль», ближайшие к французским судам, пребывали в плачевном состоянии. «Сан-Фирмо» потерял обе мачты. Поскольку ветер дул от французов к англичанам, эти корабли, не имея более возможности маневрировать, влеклись к неприятелю. Видя это, доблестный капитан «Плутона» Космао, находившийся ближе всех к испанцам, вышел из линии и выдвинулся вперед, прикрывая своим кораблем потерявшие управление испанские корабли. Ему удалось спасти «Испанию», которая, благодаря ему, удержалась в линии.

   Около шести часов вечера на миг рассеявшийся туман открыл адмиралу Вильневу печальное зрелище. Еще видны были «Сан-Рафаэль», сносимый к арьергарду, и «Сан-Фирмо», уже окруженный неприятелем и постепенно увлекаемый к английской эскадре. Вильнев, плохо видя в тумане, что происходит, и опасаясь нарушить боевой порядок и подвергнуться новым опасностям, предпочел потерю двух кораблей возобновлению боевых действий. Уже начинало темнеть, и огонь почти прекратился. Англичане отступали, уводя на буксире два испанских корабля и два своих, сильно поврежденных обстрелом.

   Что до французской кораблей, они пострадали немного; все экипажи были готовы снова сражаться и все считали себя победившими, поскольку поле битвы осталось за ними. Во флоте не знали о потере двух испанских кораблей.

   Всю ночь видны были кормовые огни англичан, вставших в отдалении по ветру и пытавшихся исправить повреждения.

   Когда взошло солнце, стало ясно видно положение обеих эскадр. Англичане отступали, но уводили с собой два испанских корабля. Боль и отчаяние овладели их противниками. Моряки требовали сражаться и дать решающий бой. Ветер благоприятствовал, ибо не изменился с предыдущего дня и дул в сторону англичан. Если бы в ту минуту Вильнев дал решительный сигнал преследовать неприятеля, даже только следуя скорости,

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


Понравился отрывок?