Собрание сочинений. Том 6. Граф Блудов и его время (Царствование Александра I)

Настоящая книга является заключительной в Собрании сочинений Ковалевского Е.П. (1809–1868), дипломата, путешественника, ученого, общественного деятеля. Это очерк о видном чиновнике XIX века Дмитрии Николаевиче Блудове (1785–1864), основные события первой половины жизни которого разворачиваются на фоне преобразований Александра I, восстания декабристов и последовавшей затем реакции.
ISBN:
978-5-9500068-6-9

Собрание сочинений. Том 6. Граф Блудов и его время (Царствование Александра I)

   © ООО «ПРИЯТНАЯ КОМПАНИЯ», 2018

* * *

От издателя

   Книга «Граф Блудов и его время (Царствование Александра I)» вышла в 1866 году и вызвала широкий отклик у публики вопреки предсказаниям князя П.А.Вяземского (см. Приложение к настоящему тому), что книга «не будет иметь всенародной гласности, какой-нибудь журнальной статьи».

   Почему и когда Егор Петрович решил написать очерк о Д.Н. Блудове, доподлинно нам не известно, возможно, смерть Дмитрия Николаевича в 1864 году и общение с его дочерью, фрейлиной Антониной Блудовой, желавшей сохранить память об отце, которых Егор Петрович близко знал, натолкнули на эту мысль, но получилась не биография Блудова, а, по меткому выражению «Русского вестника» [3], – портрет, вставленный в очерк царствования императора Александра I.

   Так получилось, что вычиткой книги о Блудове мы занимались в Питере, в юбилейный для книги год – 2016, сняв комнату в Коммуналке на Фонтанке. С удивлением обнаружили, что живем рядом с домом, в котором, согласно Адресной книге за 1867-68 гг. [1], жил Егор Петрович. Дом был слева от нас, если смотреть на Фонтанку, а справа – дом декабриста Николая Ивановича Тургенева (с надписью на мемориальной доске: «Здесь на квартире декабриста Николая Ивановича Тургенева в 1819–1824 годах проходили совещания тайных декабристских обществ»), с которым Егор Петрович полемизировал на страницах своей книги, решившись выступить адвокатом, уже по образному выражению «Отечественных записок» [2], в защиту Блудова, который был делопроизводителем Следственной комиссии по делу 14 декабря и подписал обвинительный доклад по итогам этого дела, чем вызвал негодование Тургенева, а за несколько лет до этих событий, по некоторым источникам, бывал в этом доме и вообще был хорошо знаком с Тургеневым по Арзамасскому обществу. Из окон дома, где жил Тургенев, можно увидеть Инженерный замок с его сложной архитектурой и такой же сложной историей, именно с него, где был убит Павел I, и начинается история царствования Александра Павловича. И почему-то становится понятным желание Егора Петровича распутать клубок сложных причинно-следственных связей событий и влияния на них характера самодержца, которые были исходной точкой всех перемен в 60-е 19 века, в то время, когда задумывалась и писалась эта книга, – невероятно долгожданной и неизбежной отмены крепостного права и постреформенных потрясений.

   Выход этого тома мы приурочили к памятной дате – 150 лет со дня смерти Егора Петровича, и выражаем искреннюю благодарность всем, кто способствовал этому:

   Министерству иностранных дел Российской Федерации за поддержку проекта, Начальнику Архива внешней политики Российской империи Поповой Ирине Владимировне и сотрудникам Архива Волковой Ольге Юрьевне и Руденко Алле Владимировне за внимание и неоценимую помощь; коллективу Протопоповского УВК Дергачевского районного совета в лице учителя русского языка и литературы, завуча школы Худолей Светланы Владимировны, учителя украинского языка, краеведа Остапчук Надежды Федоровны, а также Мельниковой Людмилы Григорьевны, которой, к глубокому сожалению, уже нет среди нас, за большую организационную и научную работу по увековечиванию памяти писателя на его родине – в селе Ярошивка Харьковской̆ области. Отдельная благодарность нашему другу Pascal Mourlhou за терпеливые разъяснения значений французских фраз из собрания Д.Н. Блудова.


   Библиографический список:

   1. Всеобщая адресная книга С.-Петербурга, с Васильевским островом, Петербургскою и Выборгскою сторонами и Охтою: в 5 отд-ниях. – СПб.: Гоппе и Корнфельд, 1867–1868.

   2. Отечественные записки. – СПб., 1871. – Т. CXCV. – Современное обозрение. – С. 92–97.

   3. П.Щ. // Русский вестник (Издаваемый М.Катковым). – М. Типография университета, 1867. – Т. 67. – Библиографические заметки. – С. 861–866.


   Фото. Вид на дом № 26, в котором жил Егор Петрович, со стороны Фонтанки. Октябрь, 2016.

Введение

   «Homo sum, humani nihil a me alienum puto”. Terentius

Санкт-Петербург 1866 г.

   Приступив к жизнеописанию графа Блудова, я вскоре убедился, что изображение лица, каково бы ни было его значение, взятого отдельно, вне общества, в котором оно действовало, вне условий, убеждений, увлечений его среды, наконец, вне тех людей, с которыми оно приходило в соприкосновение, – такое изображение останется всегда бледным, безжизненным, неполным, будет походить более на тень без образа и выражения, чем на живое лицо. Но если время и общество доставляют необходимый материал для обрисования известной личности, то и биография ее во многом дополняет описание самого общества, особенно если это такая личность, как граф Блудов, которого всесторонняя деятельность обнимала собой более полувека, а необыкновенная его память служила важным пособием к уразумению многих событий.

   Трудность работы, предпринятой по предначертанному нами плану, представилась при самом начале. Мы беспрестанно встречались с такими событиями, которых причины остаются вовсе неизвестными, да и самое одностороннее упоминание о них, в каком-нибудь акте, кажется темным, сомнительным; напрасно стали бы рыться в старых записках и книгах, чтобы проследить их, напрасно обращались бы к частным архивам лиц, которых семейства были причастны к событию: нам присылали иногда кучу хлама, но из него можно было извлечь разве одну строчку и то не прямо относящуюся к делу, а только подстрекающую на дальнейшие поиски, большей частью бесплодные; напрасно, наконец, вы обратитесь к оставшимся в живых действователям прежнего времени: если их двое, то непременно одному помнится, что это было так, а другому кажется, что это было иначе! Блажен, кто в таких обстоятельствах, не доискиваясь истины, обходит ее благоразумным молчанием. У нас очень мало частных записок (Mémoires), и те большей частью не изданы и рассеяны. Я должен упомянуть хотя о главнейших из них как для того, чтобы дать возможность читателю поверить мои сведения, так и для того, чтобы облегчить работу дальнейшим деятелям, занимающимся обработкой материалов царствования Императора Александра Павловича.

   Архивы Государственный и Министерства Иностранных Дел представляют главный источник таких сведений. Подлинные письма, документы, официальные записки, наконец, донесения наших и иностранных министров служат драгоценными материалами. Заметим, что наши писатели обращали мало внимания на последние, между тем как в них находятся важные указания. В корпусе дипломатическом, без сомнения, всегда найдется выдающаяся, личность, которой суждения, предположения, сведения, иногда, может быть, не верные, но направленные с другой исходной точки, служат важным пособием для поверки событий. Стройный порядок, в каком находится один из этих архивов и к чему стремится другой, и просвещенное содействие его ближайших начальников много облегчают работу. Здесь же находится несколько частных записок.

   Мы не станем перечислять множество печатных сочинений и несколько записок, большей частью иностранных, относящихся к этой эпохе, но укажем на неизданные. Едва ли не первое место занимает в числе материалов дневник Логина Ивановича Голенищева-Кутузова, веденный от 1806 до 1843 года с некоторыми пропусками во времени – 34 книжки в 12 долю; он писан по-французски и очень неразборчиво, почему, может быть, к нему и прибегают редко. Записки Вигеля только отчасти известны публике, потому что печатаются с большими пропусками; пользоваться ими нужно с осторожностью и предварительной подготовкой. Записки генерала графа Спренгпортена, бывшего сначала в шведской, потом в русской службе, важны в отношении войн наших с Швецией и по описанию дел в Финляндии при ее завоевании. Записки Левенштерна имеют интерес салонный, если можно так выразиться. Первые три рукописи хранятся в Императорской Публичной Библиотеке; тут же есть несколько отдельных статей, бумаг, тетрадей, как например, захваченная Чернышевым, при взятии Касселя, переписка Наполеона, но они не представляют ни целости, ни последовательности. Записки И.И. Дмитриева готовы к печати. Из посмертных бумаг Шишкова, к сожалению, не все напечатано. Упомянем о записках графа Бенкендорфа и пожелаем, чтобы они были изданы в свет или по крайней мере переданы в Императорскую Публичную Библиотеку для общего пользования ими.

   Из частных, нам известных архивов, важное значение имеет архив графа Ростопчина, и мы очень благодарны графу Андрею Федоровичу за дозволение воспользоваться им, и архив гр. С. Гр. Строганова. Те, которые занимаются исследованием эпохи XIX столетия, конечно слышали о записках князя Чернышева и любопытных бумагах, оставшихся после графа Закревского; последних нам не удалось видеть. Если действительно они существуют, то будем надеяться, что наконец сделаются доступными для публики, как и многие, еще находящиеся под спудом, материалы. О других, менее значительных, мы упоминаем в ссылках и выносках; некоторые до сего времени оставались неизвестными, как, например, заметки Вилье.

   Собственно же для жизнеописания графа Блудова, нам служили оставшиеся после смерти его бумаги, сведения, доставленные его семейством и близкими к нему людьми, а также наши собственные воспоминания.

   В заключение, искренно благодарим князя П. А. Вяземского и барона М. А. Корфа, доставивших нам много устных и письменных сведений, и многих других, содействовавших нашему труду.

Глава первая

   Происхождение рода Блудовых. Детство и воспитание Д.Н. Блудова; мать и лица, имевшие влияние на него. Общество в Москве в царствование Императора Павла I-го; определение Д.Н. в службу; военная и гражданская служба того времени. Смерть Павла; общее впечатление. Коронация Императора Александра I-го. Настроение общества. Знакомство Блудова с Дашковым и Жуковским; стихотворение, писанное им и Жуковским. Первая любовь Блудова. Семейства князя Щербатова и графа Каменского.

   По фамильным преданиям, Блудовы ведут род свой от Ивещея, во Св. крещении Ионы, Блудта, бывшего воеводою в Киеве в 981 году и умертвившего великого князя Ярополка. Блудт, впоследствии, кровью своей омыл преступление: служа верно России и великому князю Ярославу, он сложил голову в битве с королем Польским Болеславом храбрым. О сыне его Гордене Блудовиче, упоминается в древних наших песнях между богатырями великого князя Владимира. С тех пор до Татарского разгрома потомки Блудта служили великим князьям Киевским. Когда же Южная Россия присоединилась к Литве, род Блудтовых или Блудтичей разделился на несколько ветвей, из которых одна служила князьям Моравским, другая перешла в Польшу, а главная оставалась в Малороссии, сражалась под Гедемином против татар, и под Владиславом II-м Ягайлом, королем Венгерским и Польским, против турок, в битве под Варной, где Блудовы стяжали и герб свой, известный под именем Топач.

   Отсюда предания переходят в историческую генеалогию, основанную на документах. Вскоре по смерти Владислава, гонение на русские дворянские роды, оставшиеся верными православию, заставили Феодора Блудта, или уже Блудова, со многими другими, покинуть Киев; он перешел в подданство великих князей Московских, с согласия Казимира IV и Александра Литовского, как упоминается в трактатах Великого Князя Василия Васильевича и Иоанна Васильевича III, Блудовы основались в своей Смоленской вотчине, около Вязьмы, где и до сих пор владеют небольшим имением. Внук Феодора, Борис, был послом Иоанна Васильевича при Крымском Хане Сайдет-Гирее. Игнатий Блудов служил товарищем князя Андрея Курбского, ходил под Казань и в Ливонию, бился с крымскими татарами и с войском Стефана Батория под Смоленском. Назарий Блудов, прозванный Беркутом, со своими вязьмичами, из первых отвечал на призыв Троицкого архимандрита Дионисия, выступив с ополчением к Лавре.

   С тех пор история не упоминает о предках Блудова. Они сошли со сцены вместе с народными деятелями великой эпохи, и тихо жили в своих вотчинах, послужив по несколько лет отечеству, как бы для успокоения совести. Но предания о борьбе, страданиях и подвигах предков для охранения целости России и православной веры, хранились в роде Блудовых, переходя из поколения в поколение.

   Граф Дмитрий Николаевич Блудов родился в 1785 году, 5-го апреля, во Владимирской губернии, недалеко от г. Шуи, в родовом имении, селе Романове, пожалованном его предку Назарию Беркуту Блудову первым Царем дома Романова, за участие его в походе Пожарского. В его народном войске, он начальствовал отрядом, был одним из подписавших договор между кн. Пожарским и кн. Трубецким. Граф Дмитрий Николаевич вспоминал, что почерк его предка был довольно тверд и правилен в сравнении с другими, что доказывало, говорил он, его грамотность. Отца он потерял в детстве, и почти не помнил его. О нем ничего особенного сказать нельзя: богатый дворянин Казанской губернии, служивший недолго, живший открыто, широко, расстроивший свое состояние псовой охотой и частью карточной игрой, он умер довольно молодым, простудившись в отъезжем поле. Мать, Катерина Ермолаевна, родом Тишина, из новгородских дворян, была женщина необыкновенной красоты, высокой нравственности, и очень умная.

   Катерина Ермолаевна, воспитанная в твердых правилах и семейных преданиях, вполне понимала, что на ней лежала нелегкая ответственность и великие обязанности матери и помещицы, и мало помышляла о преимуществах и правах своего пола или сословия. Воспитанию осиротевшего сына и заботе об имениях посвятила она всю жизнь, отказавшись от второго брака, хотя осталась после мужа молодой, прекрасной собой вдовой. У нее была еще дочь, гораздо старше Дмитрия Николаевича. Она вышла замуж, за костромского дворянина Писемского, когда Дмитрий Николаевич был еще ребенком, а потому он рос и развивался одиноко под неусыпным надзором матери и под влиянием окружавшей его природы. Вся внешняя обстановка его детства устроилась так, что сильно действовала на его воображение. Хотя село Романово было отдано, по словесному завещанию, в приданое Писемской, однако Катерина Ермолаевна продолжала управлять им по-прежнему, отдавая доходы с него дочери, а потому Блудовы каждое лето ездили туда. Оно находится в уединенной местности; обширный сад, темная роща, спускавшаяся по скату горы до самой речки, дом и окрестности, полные исторических воспоминаний, – все это возбуждало к мечтательности ребенка. Впоследствии Дмитрий Николаевич особенно любил вспоминать, как он отправлялся в эту рощу и заслушивался до поздней ночи соловьев, и как часто поджидал он, что кто-нибудь откликнется на эти песни, кроме его собственного сердца, бившегося усиленно, или ноющего как-то странно и от этих песней и от всего, что чуялось ему в тиши, и вот, бывало, где-нибудь послышится гул или шелест, и сердце дитяти замрет страхом, – а все не хочется уйти из рощи.

   В другое имение, в Казанской губернии, доставшееся по наследству от Новиковых, из рода которых была бабка графа Дмитрия Николаевича, они ездили реже. Отсюда вынес он другого рода впечатления. В то время еще свежи были следы Пугачевщины и Волжских разбойников, которые, как бы по завещанию Пугачева, наследовали и его занятия, и эту местность. Случилось даже, однажды, его матери отражать нападение этих разбойников, от которых так много страдало Приволжье. Две небольшие пушченки, служившие при обороне деревни и барского дома, еще существуют, только где-то в отвале, заброшенные, а еще во время детства Дмитрия Николаевича они играли важную роль; можно себе вообразить, каких рассказов переслушал он от дворовых людей и соседей о геройском поступке своей матери, спасшей от грабежа и убийств всю деревню при помощи этих пушек.

   Дядя его со всем семейством погиб около тех мест от Пугачева, и еще долго, долго, до второго и третьего поколения, дети слушали с ужасом от старых служителей семейства, каким образом кормилица спрятала было грудного ребенка дяди, и думала, что его спасла; но шайка внезапно воротилась и один из злодеев, схватив за ноги ребенка, размозжил ему череп об стену в глазах верной кормилицы. Об этом дяде граф Дмитрий Николаевич часто вспоминал. Между прочим, он рассказывал одно замечательное обстоятельство. Дядя его изучал хиромантию и иногда довольно верно угадывал по сгибам руки или чертам лица судьбу человека; он как-то познакомился с другим сведущим по этой части: единство предмета занятий и любовь к нему сблизили их; после некоторого времени, новый знакомец сказал ему, конечно, не без оговорок, что он в скором времени погибнет ужасной смертью. «Знаю, – отвечал дядя, – но знаю тоже, что я никогда этой казни не заслужу и погибну безвинно, – для моего спокойствия мне больше и не нужно». Он погиб в следующем году, как мы сказали, от Пугачева.

   Другой родственник графа Дмитрия Николаевича много прибавил имения благоприобретенного к родовому. Не на службе приобрел он его, а разными частными покупками, сделками и другими оборотами и спекуляциями, которых никогда общественное мнение не одобряло, хотя бы в них ничего противозаконного не было. Дмитрий Николаевич был его ближайшим наследником; но, по завещанию, только родовое имение досталось ему, а все приобретенное перешло в другие руки. «Слава Богу! – сказала его мать. – Я рада, что ни копейки этого сомнительно нажитого богатства не досталось тебе. От одной такой лепты все остальное было бы запятнано». Такого рода слова не пропадают даром для ребенка.

   По бабке Дмитрий Николаевич приходился двоюродным племянником Державина, по матери – двоюродным братом Озерова. Их имена, конечно, повторялись часто в семье; стихи Державина читала ему мать; ребенок заслушивался их с тем же увлечением, как заслушивался соловьев в роще; воображение переносило его беспрестанно в мир иной и отвлекало более и более от мира положительного. Все это развило в нем характер пылкий, восприимчивый, страстный. К счастью, в молодости у него не было ни таких знакомств, ни таких связей, которые бы могли направить эти страсти на дурной путь. Заботливая мать зорко оберегала его, а врожденное чувство, развитое впоследствии образованием, отталкивало его от всего буйного, грязного, от оргий тогдашней молодежи. Поэтическое настроение преобладало в нем с ранних лет.

   Катерина Ермолаевна переселилась в Москву, когда надо было заняться образованием сына, а лето, иногда, проводила в Подмосковной, которую, впрочем, граф Дмитрий Николаевич не очень любил и не удержал за собой. Она ничего не щадила для образования сына. Лучшие учителя, профессора университета и университетского пансиона давали ему уроки, которыми он вполне воспользовался. Память его поражала учителей, как впоследствии его знакомых. Он любил занятия научные, но со страстью предавался чтению: его нелегко было оторвать от какой-нибудь исторической книги; французским языком он еще в детстве владел как русским, чему обязан, отчасти, старушке француженке, madame Фовель; она при нем находилась с детства в качестве гувернантки или, правильнее, няни; была не блистательного образования, но очень добрая и честная женщина, с чистым, правильным выговором. В то время французский язык считался принадлежностью каждого образованного человека, и не в одной только России. Англичане, так немилосердно коверкающие французские слова, в то время считали необходимостью для каждого джентльмена правильно и чисто говорить по-французски. Основательному же изучению языка Блудов обязан своему гувернеру, Реми, человеку ученому, который внушил ему страсть к занятиям, более серьезным и любовь к греческому и латинскому языкам, которые он не забыл до старости; но самое сильное на него влияние, в детстве, имел другой эмигрант, граф де-Фонтень; это был человек блистательного ума, глубокого образования и, вместе с тем, с изящными манерами высшего светского французского круга; он сильно пострадал во время революции, лишился не только состояния, но многих близких родных и друзей, что конечно возбуждало еще более участия молодого человека, который искренно привязался к нему. Граф де-Фонтень был гувернером у сестры Каменского, и иногда посещал московское общество, где, как и все эмигранты, был принят с искренним радушием; Блудов, оставлял для него игры и танцы молодежи и, забившись куда-нибудь в угол, проводил целые вечера с пожилым собеседником, который рассказывал ему то о блистательном цикле французских энциклопедистов, восторжествовавших над предрассудками века и касты, то о французской литературе, вообще имевшей в то время сильное влияние в Европе, то, наконец, об ужасах революции. Истинно великодушные порывы и блистательные заблуждения первых ее годов, привлекавшие к себе сочувствие многих молодых людей, в том числе Карамзина, не могли иметь влияние на Блудова: он их не понимал, потому что в то время был еще ребенком; впоследствии же, под влиянием людей, подобных графу де-Фонтень, французская революция оставила в его, едва пробуждавшемся уме, впечатления тех страшных лиц и событий, которые рисовал пред ним де-Фонтень, а несчастные страдальцы-эмигранты, окружавшие его, служили живым подтверждением слов рассказчика и свидетельствовали о грубом насилии, заменившем всякую законность во Франции.

   Блудов принадлежал к тому древнему, русскому, коренному дворянству, которое жило из рода в род в провинции, вдали от двора, близко к народу, знало его, помогало в беде и нуждах не по одному своекорыстному расчету, а по сочувствию к той среде, в которой постоянно находилось. В этом дворянстве, чуждом интриг боярской думы и царского двора, жила и живет безусловная преданность престолу, тесно связанная с его религиозным верованием и любовью к отечеству. Подобно крепостному сословию, оно оставалось в стороне от политических и дворцовых потрясений, но, когда могло, противостояло олигархическим замыслам боярских родов, бескорыстно, не выторговывая для себя у царей ни льгот, ни наград. Это направление провинциального дворянства, засвидетельствованное веками, проявилось в последнее время при освобождении крестьян; в этом деле оно усердно споспешествовало и помогало Государю, неся потери более чувствительные для него, чем для богатых, знатных родов дворянства русского. Конечно, оно, отерпевшееся и окрепшее в бедствии подобно народу, скорее сольется с ним, и представит надежный оплот Государству.

   В молодости, у Блудова эти понятия, эти сословные чувства были сильно развиты; влияние мигрантов, столько же как и матери, подняло их до более сознательных начал приверженности к монархическому принципу, как понимают его на западе, и впоследствии, когда двое сыновей его уже подрастали, он часто говаривал: «Если и России суждено пройти через кровавые перевороты, то я благодарил бы Бога, если бы одному из моих сыновей выпала участь Стафорда, а другому Монтроза». А дети, конечно, ему были дороже всего на свете. Эти чувства он сохранил до конца жизни, и последние слова и мысли его были обращены к России и Государю.

   Кроме французского и отчасти древних языков Дмитрий Николаевич хорошо знал язык немецкий и итальянский; по-английски он научился, когда уже был советником посольства в Лондоне, без пособия учителя, при помощи лексикона и романов Вальтер-Скотта, и хотя не мог или, лучше сказать, не решался говорить на нем, однако читал все, что выходило нового в английской литературе. Страсть к театру была господствующей в нем в молодости. Он мог прочесть наизусть целые тирады, почти целые трагедии Озерова и Рассина и в этом случае память не изменяла ему до глубокой старости; но при всей страсти к театру, он никак не решался проникнуть в тайны закулисного мира, куда стремятся многие, куда и его увлекали: он боялся разочарований.

   Время переезда Блудовых в Москву было время тяжелое. Москва притихла и приуныла еще более других русских городов. Не слышно было обычного разгулья, даже не видно было веселых лиц. Если и давались иногда праздники, то это по приказу, куда являлись не для веселья, а страха-ради, чтобы не попасть в ответ за ослушание. Первопрестольная столица была наполнена людьми действительно знаменитыми или временщиками предшествовавшего царствования; они находились в опале, но были еще довольно счастливы, что избежали изгнания, более отдаленного.

   Тут жили фельдмаршал Каменский, бывший канцлер Остерман со своим братом, славный Еропкин, герой Москвы, избавивший ее от страшного врага – чумы, Юрий Долгорукий, прежний начальник Москвы князь Голицын, обер-камергеры братья Куракины, из которых один бывший вице-канцлер и множество других. Все они, как и самый город, старый и величавый, находились под строгим, зорким надзором обер-полицмейстера Эртеля, одного из неумолимых и непреклонных офицеров Гатчинских; от этого надзора не был изъят и тогдашний генерал-губернатор Салтыков, над которым влияние Эртеля тяготело еще более, чем над другими.

   Катерина Ермолаевна Блудова жила уединенно, в ружейной улице, близ Смоленского рынка, на Арбатской, у Благовещения на бережках, в собственном доме. Она была очень дружна с женой фельдмаршала Каменского, который жил рядом с ее домом. Виделись они каждый день, когда обе живали в Москве; Блудова устроила калитку в своем саду, прямо в сад Каменской, так что не нужно было делать для этого неизбежных в то время выездов, а этикет никак не дозволил бы жене фельдмаршала показаться пешком на улице; суровый фельдмаршал, большей частью и не знал об этих ежедневных свиданиях. Между тем, Дмитрию Николаевичу минуло уже 16-ть лет. Он кончил свое образование дома: надо было думать о поступлении на службу, что составляло предмет важной заботы для матери, посвятившей всю жизнь свою сыну, и обе подруги часто толковали об этом.

   При Екатерине II, дворяне, почти исключительно, поступали в военную службу, считая для себя унизительным канцелярские и другие приказные обязанности. Коллегии, приказы, управы были наполнены семинаристами, детьми духовных или таких же приказных, составлявших как бы особое племя. Жизнь их была трудовая и доля незавидная. Беспрестанные войны заставили правительство поддерживать и даже усиливать наклонность русского дворянства, дарованием военному сословию новых прав и преимуществ, которыми не пользовались поступающие в гражданскую службу. Ряд побед и завоеваний славного царствования Екатерины II весьма естественно возвысил еще более звание военных; на них смотрели как на избранников государства. Жизнь военная тогда была полна или боевых тревог и опасностей или совершенного разгула, к сожалению иногда доходившего до невероятного в наше время буйства: случалось, например, какому-нибудь хмельному ротному командиру штурмовать жидовское местечко в своем собственном отечестве, – все сходило с рук: не смели и подумать заводить с ним дела. Но при Императоре Павле Петровиче пошло иначе. Строгая дисциплина, постоянное учение, фронт, выправка, взыскания и наказания, переходившие всякие пределы, заставили дворян бежать из военной службы, которая и в мирное время представляла более опасностей, чем прежде самая война. В предупреждение «такого самовольства дворян» Император Павел запретил им начинать службу иначе, как в военном звании; исключение сделано было только для коллегии иностранных дел, где в то время был первоприсутствующим граф Растопчин, пользовавшийся неограниченным доверием Императора Павла.

   Дмитрий Николаевич Блудов, записанный дядей своим, поэтом Державиным, подобно другим столбовым дворянам, чуть не с пеленок, в Измайловский гвардейский полк, давно уже был из него уволен по просьбе матери. Надо было хлопотать о помещении в гражданскую службу, сообразно его наклонностям и образованию. При содействии Каменских и родственных связях с Наумовым, другом Бантыш-Каменского, удалось поместить его в московский Архив государственной коллегии иностранных дел, находившийся под начальством Бантыш-Каменского. Здесь, необыкновенные способности и знание иностранных языков Блудова очень скоро обратили на него внимание. В 1800 году (июля 5-го) он поступил юнкером в Архив, через полгода произведен был в переводчики, а 14-го октября 1801 года в коллежские асессоры.

   Вероятно, вследствие дарованного московскому Архиву права, он был наполнен молодыми людьми лучших фамилий, желавших избежать тягостной военной службы, и приобретших впоследствии известность в московском обществе под названием архивных юношей. Они, впрочем, не успели вытеснить прежнее поколение чиновников, да едва ли и могли, потому что и в Архиве коллегии иностранных дел, особенно при тогдашних его начальниках, необходимы были труженики и дельцы. Он представлял в то время самое странное смешение служащих. Вигель, в своих записках, оставил нам любопытное описание его; тут были: князь Гагарин, граф Мусин-Пушкин, и с ними за одним столом семинарист в фризовом изношенном сюртуке. Тут были, между прочими, два брата Тургеневых – Андрей и Александр и впоследствии Дашков, с которыми Блудов сблизился более других. Вигель, поступивший после долгих ходатайств и мытарств также в московский Архив, в своих записках не щадит никого из прежних товарищей, ни пролетариев, ни аристократов; только для Блудова и Андрея Тургенева, к сожалению, так рано умершего, делает исключение. О Блудове он отзывается с каким-то увлечением, вовсе ему не свойственным. По его собственным словам, Блудов, своим блестящим умом, сделал на него впечатление необыкновенное. Слушая его, он постоянно находился под магическим влиянием его слова.

   Не менее резкую противоположность составлял и начальник относительно этой блестящей молодежи.

   Московский Архив состоял из трех отделений, более или менее зависящих от Бантыш-Каменского. Одним из них управлял ученый Стритер, тогда уже дряхлый старик, другим – Соколовский едва ли моложе его и третьим – сам Бантыш-Каменский; в это отделение попал Блудов. Бантыш-Каменский – племянник известного архиепископа московского Амвросия Зартыс-Каменского, убитого разъяренной чернью во время московской чумы, – жил у дяди во время этой страшной катастрофы и сам от нее жестоко пострадал; избитый, он брошен был на улице, где чья-то благодетельная рука спасла его. От этого памятного события у него осталась на всю жизнь глухота, непримиримая ненависть к черни, затаенная злоба к знати, постоянное раздражение и подозрительность против всех. Он был брюзглив, но не жесток, как говорит Вигель, строг, и взыскателен к подчиненным; жил в архивной пыли, работал, трудился, знакомство и дружбу вел только с монахами и архиереями.

   Блудов был доволен своим положением; но вдруг пронеслась по архиву грозная весть, всполошившая всех служивших в нем, будто Император Павел, узнавши о чрезмерном числе сверхштатных чиновников, приказал их разместить по полкам, оставивши только необходимое число для занятий. По-видимому, это произвело панический страх между служащими и их родными. Вот, что пишет Катерина Ермолаевна Блудова к Наумову, находившемуся, как мы сказали, в дружеских отношениях с начальником Архива, Бантыш-Каменским и принимавшему участие в Дмитрии Николаевиче:

   «Один Бог может проникнуть оскорбленное сердце мое, которое стеснено вчерашней вестью». Далее, сказавши, что оставлены будут в Архиве, вероятно те, которые имеют сильных заступников и покровителей, а такие есть у большей части служащих, она прибавляет: «а сын мой, кроме слез бедной своей матери, никого не имеет. Если она от горести и дух свой испустит у крыльца Николая Николаевича (Бантыш-Каменский), кто возрит на умирающую вдову и подвигнут будет к сожалению». Умоляя Наумова именем той горячей любви, которую к нему питала мать его, вступиться за сына, она просит «хотя о той милости, чтобы заранее была я уведомлена о судьбе сына моего: может быть его назначат на край света в полк, куда горестная мать должна будет за ним последовать, то хоть бы меры я могла взять для устройства своего имения….. Пойми грусть бедной твоей родственницы», и проч.

   И в этом случае ее искренний, верный друг, графиня Каменская, ходатайствует и просит вместе с нею; но к счастью их обеих, опасения оказались напрасны и слухи несправедливы: все осталось в прежнем виде и Архив переполнялся молодыми людьми.

   Бантыш-Каменский не оставлял праздным многочисленное общество своей блестящей молодежи, большей частью числившейся сверх штата; ей нечего было делать в самом Архиве, а потому он, вместе с Малиновским, придумал другие занятия, заставляя переводить иностранных писателей. Из этих переводов составился огромный писанный том, хранящийся в Императорской Публичной Библиотеке и носящий такое странное заглавие «Дипломатические статьи из Всеобщего Робинстонова Словаря перев. при московском Архиве, служащими благородными юношами в 1802, 1803, 1804 и 1805 годах под надзиранием Статского Советника Алек. Малиновского», как видно в то время слову благородный (конечно по происхождению) придавали большое значение. Блудов выступает в этом сборнике на литературное поприще со следующей статьей: «О союзах заключенных между государствами, перев. Коллежским Асессором Блудовым (ст. XII, стр. 193–232). Надо сознаться, что как эта статья, так и большая часть других не отличаются ни правильностью слога, ни легкостью речи.

   Много нужно было трудиться Блудову, чтобы выработать свой слог, а что он владел им вполне, это мы видим из его исторических трудов и некоторых манифестов; но конечно еще больше труда ему было совладать со своим характером, чрезвычайно пылким. Его быстрый, острый ум нередко увлекал его к возражениям метким и колким, навлекавшим ему вражду людей, с которыми он случайно сходился. Те, которые знали Дмитрия Николаевича впоследствии, могли убедиться до какой степени изменился этот характер. Конечно, много способствовали к тому тесная дружба с Карамзиным и Жуковским, людьми в высшей степени кроткими и благодушными, а впоследствии времени, влияние его жены. Дружба с Дашковым, человеком твердым, положительным и неуклонных убеждений была полезна в другом отношении, и для них обоих: они, так сказать, дополняли собой один другого.

   С Жуковским он сошелся с ранних лет: их свел Дашков, который вместе с Жуковским воспитывался в благородном пансионе, находившемся при университете и даже отдан ему, как старшему, под наблюдение. Любовь к литературе и театру сблизила их; первое знакомство вскоре заменилось тесной дружбой, которой они остались верны до самой смерти. Они не только читали, но часто сочиняли вместе, то увлекаясь воображением в те заоблачные или таинственные страны, в которых потом Жуковский черпал свое вдохновение, то опускаясь к самым земным предметам. Едва ли не первое стихотворное произведение Блудова написано им обще с Жуковским; это была песня «объяснение портного в любви» и вот что послужило к ней поводом: между архивными товарищами Блудова был некто Л-у, сын портного; что этот Л-у был влюблен, это вещь весьма обыкновенная, особенно для немца, но он был влюбленный дикого свойства и сильно надоедал товарищам и особенно Блудову своей любовью. Жуковский не служил в Архиве. Он поступил на службу в какое-то странное место, над которым сам очень трунил: если не ошибаюсь, в московскую соляную Контору; Л-у знал он через Блудова. Вся песня состояла в применении разных предметов портняжного мастерства к объяснению в любви; тут были стихи в роде следующих:

Нагрето сердце как утюг! или
«О ты, которая пришила
Меня к себе любви иглой
Как самый крепкий шов двойной».

   Кончалась песня словами:

«Умрет несчастный твой портной».

   По какому-то странному случаю песня эта, конечно не предназначавшаяся для печати, попала в старинные песенники; но еще страннее, что автором ее назван сам несчастный Л-у, осмеянный в ней.

   Литературная деятельность Жуковского начинается гораздо ранее, и именно с 1797 года (ему было тогда 15 лет); если даже мы и не согласимся с Полторацким, что четверостишие на рождение Великого Князя Николая Павловича, напечатанное в журнале «Муза» 1796 г. и помеченное буквами В.Р., принадлежит ему. Впрочем, сам Жуковский признает первым своим напечатанным стихотворением «Сельское кладбище» переведенное с английского, поэта Грея. Отсюда, действительно, начинается его известность.

   В одно печальное утро, когда над Москвой носились темные тучи, а в Москве пуще обыкновенного свирепствовал Эртель, проходившие по улицам увидели промчавшегося фельдъегеря: как ни обыкновенно было в то время это явление, но оно всякий раз возбуждало тревожные опасения: «кого еще?»… со страхом спрашивали друг друга. На этот раз фельдъегерь остановился не у квартиры Эртеля, а у дома генерал-губернатора. Не прошло и нескольких минут, как вся Москва узнала о смерти Императора Павла I-го и восшествии на престол Александра Павловича. Тот же фельдъегерь привез указ о смене Эртеля?

   Для России воцарение Императора Александра I-го было зарею пробуждения. Трудно представить себе Государя и человека так щедро одаренного природой и с таким блестящим образованием как Александр I-й. Современники свидетельствуют, что при известии о его воцарении, на улицах, люди незнакомые между собой, друг друга обнимали и поздравляли… В манифесте своем он объявил, что будет править Богом врученным ему народом, по законам и по сердцу премудрой бабки своей Екатерины Великой, и первым действием его было освобождение всех, содержавшихся по делам Тайной экспедиции в крепостях и сосланных в Сибирь или в отдаленные города и деревни России под надзор местных властей, и уничтожение самой Тайной экспедиции. Рассказывают, будто Алексей Петрович Ермолов, выходя из Петропавловской крепости, надписал на стене «свободна от постоя». Государь, узнавши об этом, сказал, «желаю, чтобы навсегда».

   Блудов и Жуковский были дежурными у раздачи или предъявлении билетов при входе на Кремлевскую площадь при коронации Императора Александра и оба любили вспоминать об этом знаменательном для России событии.

   Все с каким-то напряженным нетерпением ожидали этого дня, по некоторым обстоятельствам отсроченного. Народ отовсюду валил в Москву. Успели прийти и приехать толпами возвращенные из Сибири. Утро не обещало хорошей погоды; небо было пасмурно, но при выходе Царственной четы из собора порывом ветра сорвало с неба последние тучи, покрывавшие солнце, и торжественное шествие предстало во всем блеске. Государь был заметно взволнован при виде этой массы народа, представительницы всей России, с благоговением, с покорностью преклоненной перед ним, на одного его возлагавшей все свои надежды. Еще недавно малейшее проявление к нему приязни навлекло бы подозрение на тех, кто не боялся выразить ее, а таких смельчаков конечно было немного. В лице Государя было более задумчивости, робости, чем смелости; он как бы чувствовал всю важность, всю тягость царской власти, которую принял; не с самонадеянностью и гордым величием шел он; не страх внушали его взгляды, кроткие, приветливые, но беспредельную любовь, сочувствие и готовность на самопожертвование. Каждый мысленно ободрял его: «Смелее! Смелее! Верь, что господство дикой власти менее надежно, чем господство разума, что проявление благотворного добра в нравственной жизни народа, так же необходимо, как проявление солнечной теплоты в царстве растительном. Смелее, смелее – Бог милостив, мы за тобой!» По осанке и походке Александр напоминал собой свою державную бабку, особенно улыбка его была также очаровательна как у Екатерины; старые сподвижники ее глядели на юного Государя с какой-то суеверной любовью.

   Легко себе вообразить, чего не передумали, чего не переговорили между собой двое молодых дежурных в их поэтическом настроении!

   Для Блудова время коронации было знаменательно и в другом отношении: он влюбился! Это была его первая любовь и последняя; любовь страстная, сильная, которую не только не охладили всевозможные препятствия, но еще более разжигали, любовь, которой он ни разу не изменил в течение всей жизни, которая сохранила его от многого дурного и пробудила не одно благородное чувство. Ему было тогда 17 лет. У фельдмаршала Каменского он встретился с семейством князя Щербатова. Дом графа Каменского на Зубовом бульваре, где нынче помещается Земледельческое училище, принадлежал к тем старинным боярским домам, которых более не встречается и в Москве; он даже и в то время поражал чудовищною роскошью. Около старого фельдмаршала образовалось нечто в роде своего двора: управляющие, секретарь, приживатели и приживательницы, хвалители и потешатели его в различном роде, няни, мамки, калмычки, турчанки, подаренные ему или взятые в плен, воспитанные кем-нибудь из членов семейства, наполняли дом, где властвовал он сурово и деспотически. Как-то уродливо здесь смешивалась азиатская роскошь с утонченностями европейской жизни, представления французских пьес, с обрядовыми песнями сенных девушек. Русская старина била ключом из-под западной коры, которая не могла вполне даже прикрыть ее, – не то, что сдержать.

   Граф Каменский был женат на княжне Анне Павловне Щербатовой, одной из первых красавиц своего времени. Князь Андрей Николаевич Щербатов, дядя Каменской, приехавший в Москву по случаю коронации Государя Александра Павловича, остановился в доме фельдмаршала. С ним были обе его дочери: старшая, Анна Андреевна, уже блистала в большом Петербургском свете и при дворе, где она была фрейлиной при Императрице Марии Феодоровне; в ней находили сходство с Елизаветой Алексеевной, особенно по той грации и всепобеждающей доброте в выражении лица и улыбке, которыми умела обворожать Императрица. Меньшая дочь, Марья Андреевна, была еще ребенком, но ребенком любимым и балованным своей матерью нередко в ущерб старшей дочери. Анне Андреевне было тогда уже 23 года; она обходилась с 17-летним Блудовым, как с мальчиком, которого в доме графа Каменского любили все, и принимали за семьянина, вместе они играли на домашнем театре, вместе читали. Молодой девушке нравился его блестящий, остроумный и пылкий разговор, столь не похожий с тем, к которому приучили ее балы большого Петербургского света. Она привыкла к его некрасивой наружности, и вскоре они сблизились, хотя в то время ей и в мысль не приходила возможность брака.

   От зоркого взгляда матери Блудова не скрылось это взаимное сближение, но она знала непреклонный характер княгини Щербатовой, и потому пока молчала; только своему другу, графине Каменской, поверила она тайну и та горячо приняла ее к сердцу. Напрасны однако были все ее усилия. Гордая именем мужа (по рождению она принадлежала к польской фамилии Яворских), Щербатова слышать не хотела об этом браке, считая его унижением своей знатной фамилии. Она была умна, почти вдвое моложе своего мужа и очень хороша собой, и потому имела неограниченное влияние в семействе. В течение одиннадцати лет она останавливала всякие попытки победить ее родовые предрассудки; эти попытки только раздражали ее и охлаждали к молодым людям.

   В то время в собственном семействе Каменских развивалась драма, основанная на любви и связанная также с семейством князя Щербатова, но имевшая иную, печальную развязку. Младший сын фельдмаршала, Николай Михайлович Каменский, известный победитель шведов, был утешением матери в семейных горестях, которые она переносила терпеливо и безропотно. В детстве, во время пребывания его в Петербурге в кадетском корпусе, он отдан был на попечение князя Щербатова. В семействе его воспитывалась по прихоти жены вместе с дочерьми и наравне с ними, дочь ее экономки, известная под именем Елизаветы Карловны. Девушка была молода и хороша; молодой кадет был также очень хорош собою: они влюбились друг в друга. Любовь росла и развивалась с годами: Каменский решился на ней жениться. Легко себе вообразить какую страшную бурю возбудило бы это известие, если бы дошло до фельдмаршала. Он понимал любовь по-своему; он допускал, что можно любить кого угодно и как угодно, но жениться должно только под известными условиями, что, наконец, брак нисколько не препятствует мужу иметь посторонние связи и сам пользовался этим мнимым правом вполне, хотя жена его была редкой красоты и доброты, а женщина, для которой он ею пожертвовал, свела его в могилу: он был убит своими крестьянами в деревне. Мать Елизаветы Карловны, испугавшись пагубных последствий, поспешила отдать бедную девушку замуж за чиновника К. Вскоре, молодому Каменскому представили другую выгодную партию: невеста его была из самого богатого и знатного рода в России; говорили, что она была влюблена в Каменского; вообще, его привлекательная наружность, его молодость, громкая воинская слава кружили головы многих женщин; но Каменский оставался верен своей первой любви до самой смерти Елизаветы Карловны, которая недолго прожила замужем. Тогда, равнодушный ко всему, он не сопротивлялся более настояниям матери. В семействе уже заказан был богатый образ, весь в жемчуге и бриллиантах, чтобы благословить новобрачных (этим образом благословили другую чету), но избранная невеста, гр-я О-Ч. экзальтированная в любви, как и в религиозных своих чувствах, знала, что происходило в доме Каменских и потому не поддалась безусловному влечению своего сердца.

   Мы не станем здесь опережать обстоятельства; мы еще встретимся с молодым Каменским, с которым впоследствии еще теснее связана судьба Блудова.

   Семейство князя Щербатова, прогостив около года у Каменских, возвратилось в Петербург; вскоре после того был переведен и Блудов в коллегию иностранных дел. Влекла ли его туда любовь, которая в пылком юноше возгоралась сильнее и сильнее, или он был увлечен всеобщим стремлением молодежи тогдашнего времени к Петербургу, где происходила страшная ломка всего старого ветхого здания государственных учреждений и воспроизведение новых, – я не берусь решить вопроса, но вообще должен коснуться производимых тогда реформ, так как они вывели на сцену много новых лиц, имевших большое влияние на судьбу молодого Блудова и направление всего общества.

Глава вторая

   Преобразование Государственных учреждений; главные деятели; общественное мнение. Молодое поколение и Д.Н. Блудов; самонадеянность его; размолвка с матерью и скорое примирение; связи его в Петербурге; Озеров; поездки в Москву и знакомство с Карамзиным; болезнь Блудова и смерть матери. Его дипломатическая деятельность; отправление в Голландию; тогдашнее положение Королевства; возвращение. Война с Турцией; граф Каменский, его военные действия и смерть; пребывание Блудова в армии.

   Дмитрий Николаевич Блудов переехал в Петербург в 1802 году. Это была многознаменательная для России эпоха. Император Александр и его молодые деятели, вполне проникнутые несостоятельностью Государственного управления решились сразу покончить с ним и, двинув Россию на путь преобразований, дать ей стройный ход, правый и законный суд, сплотить в одно общей мыслью, общим делом народа и правительства и сделать доступными для нее те свободные учреждения, которые готовились. Государь начал с народного образования: главные и малые училища, которые повелела устроить Екатерина II в городах, в последнее время числились только на бумаге; он преобразовал первые в гимназии, вторые – в уездные училища; сверх того учреждены приходские училища; готовились уставы Университетов, число которых постепенно должно было возрастать, проект преобразования Академии и основания Коммерческих училищ в Одессе и др. городах. Дозволен впуск иностранных всякого рода книг и нот; открыты, запечатанные при Павле, частные типографии и разрешено всем, кто пожелает, заводить новые; уничтожены осмотры и допросы проезжающих у застав, находившихся по городам и селениям и сняты всякие стеснительные меры для поездки – не только внутри России, но и за границу, что прежде строго запрещалось. Отменены повинности и все запретительные правила, стеснявшие сельскую промышленность; восстановлена во всем пространстве грамота, данная городам; восстановлен закон, избавляющий священников и дьяконов от телесного наказания; запрещено продавать крестьян без земли; наконец, указ 20-го февраля 1803 г., о свободных хлебопашцах, составляет первое практическое проявление уничтожения крепостного права, что было любимою, задушевною мыслью, особенно в начале царствования, как свидетельствуют современники и собственные слова и действия Государя. Вот, что он писал к одному из лиц высокопоставленных, решившемуся высказать свое желание получить в дар имение: «Большая часть крестьян в России рабы; считаю лишним распространяться об уничижении человечества и несчастии подобного состояния. Я дал обет не увеличивать числа их и поэтому взял за правило не раздавать крестьян в собственность» и во все время своего царствования он не отступал от этого правила. Но мы нескоро бы окончили один перечень длинного ряда преобразований, которым ознаменовано начало царствования Александра. Должно однако сказать, что если сознание необходимости уничтожения старого порядка было полное и разумное, то мысль каким образом воссоздать новое государственное устройство на развалинах старого, не вполне выяснилась тогдашним деятелям. Манифест 8-го сентября 1802 года, об учреждении Министерств, служит одним из доказательств тому. Император вскоре убедился сам, что образование Министерств, взятое отдельно, без связи с другими правительственными установлениями, не достигает цели, и в 1810 году подверг их новому обширному преобразованию, к сожалению не совсем чуждому прежних недостатков, как увидим далее.

   Вместе с новыми учреждениями явились и новые деятели; старые сходили со сцены. Трощинский, занимавший важные должности еще при Екатерине II, пользовавшийся доверием Императора Александра в начале его царствования и бывший при нем докладчиком и главным редактором, только накануне появления в свет знаменитого Манифеста узнал о его существовании, несмотря на то, что редакцией занимался служивший при нем и покровительствуемый им статс-секретарь Сперанский, который на все время работы сказался больным по службе и занимался вместе с Кочубеем. Звезда Трощинского закатилась, и восходило новое созвездие. Сперанский, хотя еще не принадлежал к этому созвездию, но блеск его уже отражался на нем. Главными деятелями того времени и приближеннейшими людьми были: граф Виктор Павлович Кочубей. При Екатерине II, когда ему не было еще 25-ти лет, он находился посланником в Константинополе; при Павле произведен в действительные тайные советники; при Александре, вслед за объявлением манифеста 8 сентября 1802 года назначен был министром внутренних дел. Это был бесспорно человек способный и образованный. В вечной борьбе, с молодости, с дипломатами и интригами придворными, он приобрел ту тонкость ума, ту проницательность, которые дозволяли ему угадывать людей и обстоятельства. Его нельзя было поразить неожиданностью, застать врасплох; у него всегда готов был ответ. Он привлек в свое министерство статс-секретаря Сперанского, но ни тот, ни другой не знали России: они, если можно так выразиться, старались угадать ее. Граф Кочубей был приверженец не только английских учреждений, но даже английских привычек: его называли в обществе лордом.

   Николай Николаевич Новосильцев, назначен был личным докладчиком Государя Императора, вместо Трощинского, – в управлении которого остались только уделы и почты, – управляющим делами вновь учрежденного комитета министров и товарищем министра юстиции. С многосторонним, энциклопедическим образованием, которое довершил в Англии, он соединял много других хороших качеств, но к сожалению имел также мало опытности. Если был таким же приверженцем английских учреждений, как граф Кочубей, то с большим сознанием предмета, хотя может быть с меньшим пониманием возможности применения их к духу русского народа.

   Граф Павел Александрович Строгонов назначен был товарищем министра внутренних дел, графа Кочубея; это был честный и благородный человек, хотя не так многосторонне образованный как двое первых, однако много читавший и уважавший науку.

   Князь Адам Чарторижский, которого мысль и душа конечно лежали более к Польше чем России, был назначен товарищем управлявшего иностранною политикой, старого и больного канцлера графа Воронцова. Впрочем, как известно, иностранной частью заведовал почти безучастно сам Император Александр. Все эти лица были безгранично преданы Государю, а трое первых и пользам России; все были англоманы в душе, как и тогдашнее высшее русское общество, которое единодушно восставало против всего французского, потому что с Францией было связано имя Наполеона, уже сделавшееся нетерпимым в России. Император питал искренно дружбу к своим молодым сотрудникам и в шутку называл их comité du salut public.

   Старые коллегии, созданные сильной рукой и сплоченные временем, поддавались нелегко всеобщей ломке; одни из них, правда, с треском и шумом рушились; но другие уцелели на первое время и даже некоторые сохранили прежних своих начальников. К счастью для России, в главе управления финансами остался граф Васильев, человек государственный, умный и опытный, чтобы ни говорил о нем Державин, который против желания, принужден был уступить ему Государственное казначейство.

   Здесь представляется важный вопрос: отчего в это время повсеместных реформ не обнаружилось того, можно сказать, взрыва общего негодования, которое высказалось впоследствии, когда в главе их явилась другая личность, вместо этих молодых сотрудников государевых, известных в публике под названием триумвирата? Отчего не заметно было и тени подозрения в искренности действий нововводителей, хотя к триумвирату принадлежал поляк, между тем как впоследствии общественное подозрение перешло в явное недоверие и разразилось над главой одного, может быть и невинно обвиненного? Конечно, были и в то время недовольные, как бывают всегда при уничтожении старого порядка вещей, но сознание несостоятельности старого управления было повсеместно и большинство находилось на стороне нововводителей. Вопрос этот не относится непосредственно к нашему предмету, но он слишком важен и должен обратить на себя внимание будущего историка XIX столетия России.

   Освободившееся от продолжительного гнета общественное мнение высказывалось, как в подобных случаях всегда бывает, резко, не всегда основательно. Прежде небезопасно было сходиться в тесный кружок; теперь образовались целые общества масонов, мартинистов, библейские, сектаторские, литературные; журналов издавалось много, но они вполне доказывают недостаток критики и скудность тогдашнего политического образования. Передовые люди вполне сочувствовали реформам, порицая безразлично все старое, и с нетерпением ожидали обещанного проекта нового судопроизводства. Между передовыми людьми тогдашнего молодого поколения находился Д.Н. Блудов. В коллегии Иностранных дел ему было мало занятий, и он предался с жаром разбору всего, что выходило по части Государственных учреждений, и громко порицал старые порядки. Около него уже образовался кружок сочувствовавших ему людей. Чтобы понять всю резкость суждений, всю самонадеянность его и вероятно той среды, в которой он уже начал приобретать некоторый авторитет, мы должны обратиться к письму его матери. Письмо было писано вслед за его отъездом из Москвы, куда он приезжал на некоторое время. Оно уцелело в числе писем, полученных от графини Каменской, так как обе подруги часто писали вместе и к Дмитрию Николаевичу и к сыновьям Каменских, желая показать, что дети одной из них также дороги для другой, как собственные дети. Мы с намерением приводим ниже выписку другого письма, чтобы показать как резко оно отличается от первого; вероятно, были действительно важные причины, чтобы раздражить таким образом мать.

   «Из письма вашего для сердца моего не велико утешение; оно изображает ту же беспечность о вашей жизни, которая довольно уже огорчала скорбящую мать; желая блистать своим знанием, вы о себе никакого не имеете понятия, ведя такую праздную жизнь, как она действительно есть; вы называли многих при мне глупцами, дурачками, – столь вы мыслите о себе много; но живете не по разуму… Разве ум только в том состоит, чтоб жизнь вести подобную трутню в пчелах, – лежать и на воздухе строить замки; вы так мните о себе, что два месяца мне слова нельзя было сказать, которого бы не оспорили… не от досады, а от страху решилась высказать, чтобы ты не впал в несчастную ненависть у всех; я страшусь, чтоб не был ты вторым Шишкиным Петром Васильевичем, который умен, а ненавидим». Далее следует несколько упреков в его эгоизме и в том, что он не посвятил ни одного дня графине Каменской и наконец Катерина Ермолаевна заключает письмо: «так жить нельзя, мой друг; прискорбно матери, которая нежно любит, а ее советы презрены, отстранены; да и сам не чувствуешь счастья в жизни; напрасно уроки давать другим, не знавши сам должностей жизни».

   Письмо это, писанное в 1803 г., совпадает с тем временем, когда Д.Н. Блудов, оставленный в забвении в коллегии Иностранных дел, пытался перейти в министерство Народного просвещения; но и это ему не удалось, а потому он решился было выйти в отставку и посвятить себя литературе. Особенно соблазняла его журнальная деятельность; он уже знаком был со многими литераторами и помещал в журналах мелкие статьи, большей частью переводные.

   Письмо это сильно подействовало на молодого Блудова: он обратился к заступничеству графини Каменской и получил от нее ответ, которого конечно и должен был ожидать: «Вы пишете, чтоб исходатайствовать прощение у вашей матушки и возвратить ее любовь к вам, – вы знаете сердце и душу неоцененной матушки вашей и как она нежно вас любит, а потому никакого ходатайства не нужно; едино ваше признание и любовь ваша утешит ее, и огорчение пройдет; если бы она вас не так нежно любила, то и не так бы горячо к сердцу принимала. Но полно о сей материи говорить»…

   Тут же приписка матери; но в ней «о сей материи» ни слова; все прошедшее забыто, как будто не было размолвки!

   Дмитрий Николаевич, по приезде в Петербург, поселился в небольшой квартире, против Владимирской церкви, в доме, принадлежавшем генералу Варлонту. Он жил скудно. Мать могла уделять ему весьма немного, решившись во чтобы то ни стало прежде всего выплатить долги покойного мужа и передать сыну имение устроенное и не заложенное. Но нуждаясь часто в необходимом, Дмитрий Николаевич никогда не просил ее о прибавке своего содержания; о выделе же следовавшей ему по закону части он и не помышлял при жизни матери. Несмотря на то, что он был, как мы видели, высокого о себе мнения, да и в чине довольно значительном в то время (коллежский асессор), мать поручила его руководству двоюродного брата, Владислава Александровича Озерова. Может быть опека не совсем бы понравилась Блудову, если бы она вверена была другому лицу, но к Озерову он питал искреннее уважение и любовь.

   Странная судьба этого человека! Он уже был в летах, когда вдохновение посетило его; до того времени его называли человеком тупым, холодным; несколько напечатанных мелких сочинений его прошли незамеченными. Только в 1804 г. показалась на сцене его первая трагедия, Эдип в Афинах; в ней дебютировала, известная впоследствии, Семенова: и трагедия и артистка произвели необыкновенное впечатление в зрителях. Когда же, года два спустя, явился Дмитрий Донской, то восторг публики дошел до какого-то неистовства. Никогда ничего подобного не видали до того времени в театре. Слава Озерова достигла до такой высоты, до которой только может достигнуть слава поэта. За ним следили, старались уловить его взгляд; счастливцем считался тот, кого он удостаивал словом. По наружности он казался равнодушным к торжеству, но легко себе вообразить, что происходило в душе, когда припомним последовавшие за тем обстоятельства его жизни. Необыкновенный успех его возбудил зависть. Князь Шаховский, в то время всесильный в мире закулисном, затеял против него интригу и так подготовил общественное мнение, а может быть самих актеров, что «Поликсена» Озерова, поставленная года два спустя, потерпела совершенное фиаско. Это сильно подействовало на бедного поэта; он стал убегать людей; всюду чудились ему язвительные улыбки, укоры, ругательства; он бросил службу, заперся один в доме, но и там шум городской будил его воспоминание о несчастном представлении «Поликсены». Озеров наконец уехал в деревню и вскоре умер в сумасшествии на 46 году жизни (п. 1770-1816 г.). Что Озеров действительно погиб жертвой зависти и интриги, это свидетельствуют лучшие люди того времени: Капнист, Батюшков, Жуковский, Дашков, Блудов, наконец, Вигель в стихах и прозе восстали против зоилов – завистников. Замечательны слова Батюшкова: «Есть люди, которые завидуют дарованию. Великое дарование и великое страдание почти одно и тоже». Замечательны они именно в устах Батюшкова, которого постигла участь Озерова, но который находился слишком 30 лет в сумасшествии и только за год до смерти прозрел из своего нравственного мрака. Жуковский в стихотворении, посвященном Озерову, говоря о лаврах, которыми венчали поэта, прибавлял:

«В них зависть терния вплела…
И торжествует. – Растерзали
Их иглы славное чело.

   Даже Державин удостоил низойти с высоты своей и посвятить Озерову несколько стихов – впрочем, плохих.

   Всей жизни поэта, собственно говоря, было два-три года; предшествовавший им длинный ряд годов прошел бессознательно и без цели; остальное, немногое время, в страданиях и сумасшествии; но счастлив тот, кому удалось прожить и три года такой полной жизнью!

   Нечего и говорить, что Блудов бывал почти каждый день у Щербатовых. Часто приходил он туда прямо из театра, особенно когда ощущал потребность высказать те чувства, которые накоплялись в нем во время представления и теснили ему грудь. Не раз повторял он перед молодой девушкой целые монологи Антигоны, которые необыкновенная память его успела уловить во время хода самой пьесы. Частые посещения Дмитрия Николаевича объяснялись той безграничной дружбой, которая существовала между матерью его и графиней Каменской: – в свете, не знавшие их, принимали за родных сестер; – его любили и ласкали; но малейшие намеки о возможности брака молодого человека с княжной, отражались безусловно ее непреклонной в этом случае матерью. Также точно, с другой стороны, все предложения делаемые княжне, по-видимому очень выгодными женихами, отклонялись ею под разными благовидными предлогами, но с твердостью и решимостью.

   Кроме Щербатовых, Блудов посещал очень часто дом Хвостовой, урожденной Херасковой, женщины очень умной, в обществе которой он любил бывать. Пустые толки об этих посещениях, доходившие даже до княжны Щербатовой и смущавшие ее кроткое сердце, опровергались всеми теми, кто знал его страстную любовь. Несколько времени спустя, он сблизился с семейством Оленина, бывшего президентом Академии Художеств; здесь-то он и сошелся с тогдашними литераторами.

   У Державина, который в 1802 г., при образовании министерств, назначен был министром Юстиции, Блудов, несмотря на родственные с ним связи, бывал не часто. Должно полагать, что разность убеждений, еще более чем лета и звание, полагали препятствия их сближению. Державин, как известно, безусловно порицал все нововведения и восхвалял старину. Впрочем, Блудов всегда чтил в нем поэтический дар, и лучшим доказательством тому может служить предпринятое впоследствии Академией, при его содействии, превосходное во всех отношениях издание сочинений Державина.

   Между тем, здоровье матери Дмитрия Николаевича видимо слабело. В июле месяце 1805 года он получил от графини Каменской письмо, в котором она просила его приехать, как можно скорее в Москву, извещая, что Катерина Ермолаевна больна и очень слаба. Внизу мы находим следующую приписку самой матери: «Если можешь, друг милой мой, приезжай сам ко мне, сердце милое, я нездорова….. твое присутствие может успокоить дух мой»….

   Блудов поспешил в Москву. Он нашел мать в том болезненном состоянии, от которого она уже не могла оправиться. По-видимому, это была водяная, соединенная с изнурительной лихорадкой.

   В этот именно приезд свой, как сам Блудов припоминал себе, ему наконец удалось познакомиться с Карамзиным, чего он так пламенно желал. Еще в 1803 году он ездил к Жуковскому за город в село Кунцово, где, овдовев после первого брака, уединенно в маленьком домике жил Карамзин, приютивший у себя на летнее время Жуковского; но Карамзина тогда не было дома. На этот раз сам Жуковский повез его в Кунцово. Дмитрий Николаевич любил вспоминать об этом первом знакомстве, прибавляя, что ни прежде ни после того, ни одна личность не произвела на него такого глубокого впечатления, – разве личность графа Каподистрия. Он воротился домой очарованный беседой ученого историографа, столько же как и его простым открытым обхождением, и некоторое время находился в каком-то лихорадочном состоянии. С тех пор Дмитрий Николаевич искал уже встречи с Карамзиным; он бывал у него всякий раз, когда приезжал в Москву; знакомство мало-помалу делалось теснее и переходило в искреннюю приязнь. В 1814 г. Карамзин, в письме к А.И. Тургеневу, прибавлял: «Дружески кланяюсь Блудову – Риваролю и Батюшкову – Парни»; а в 1816 г. он писал «Всем нашим друзьям дружеский поклон и Арзамаское рукожатие: С.С. Уварову, Д.Н. Блудову; пусть они любят меня столько, сколько их люблю; более не требую». – Впоследствии времени эти приязненные отношения заменились той неизменной дружбой, которую сохранили они до гроба.

   Карамзин в 1805 году уже пользовался громкой известностью в России, а Москва гордилась им. Он приступил к своей «Истории Государства Российского» и работал неуклонно над ней, не обращая внимания на толки завистников, которые писали на него эпиграммы, сатиры, комедии, наконец, как увидим далее, доносы: не успев уронить его в общественном мнении, они решились было погубить его иным путем; но не то было время!…

   В 1805 году настроение умов в Москве еще мало изменилось. Несчастная война с Францией и возрастающие вследствие того налоги, не возбуждали ропота, – они только поддерживали большую ненависть к виновнику их, Наполеону, и сильнейшую жажду отомстить врагу, который добивался всемирного преобладания. Тогдашние преобразования в России, ясно стремившиеся к просвещению и искоренению пагубных злоупотреблений власти, отвлекали общественное мнение от военных действий. Учреждение двух новых Университетов – Казанского и Харьковского, последовавшее вскоре за преобразованием Московского и Дерптского, а также новые уставы Академии Наук, Академии Художеств, и другие меры Правительства, направленные к распространению высших учебных заведений, занимали всех.

   Блудов простился с матерью с грустным, до того времени не испытываемым им чувством, как будто предвидя, что не увидится более с ней, хотя положение ее, по-видимому, несколько улучшилось.

   По приезде в Петербург, он скоро нашел ту деятельность, которой так желала его энергическая натура. После увольнения в отпуск государственного канцлера, графа Воронцова, в 1804 г., вступил в управление коллегией Иностранных дел товарищ его, князь Адам Чарторижский. Приверженец союза с Австрией, он конечно не мог в то время оставаться долго во главе нашей политики. Напрасно силился он доказать, в особых мемориях, тождество наших интересов с Австрией и враждебное соприкосновение их во всех пунктах с Пруссией, – несмотря на докторальный тон их, в них видна близорукость взгляда и несоответственная тогдашним обстоятельствам самоуверенность. Как мелки его предположения с тем проницательным взглядом Александра, который уже готовил себе, хотя в неблизком будущем, союзы прочные, надежные, на которые бы он мог с верой опираться в критических обстоятельствах.

   Чарторижский оставался только до 1806 г. Генерал от инфантерии барон Будберг, бывший посланником в Швеции, заместил его. Он кажется сам видел, что это назначение только временное, так сказать переходное, не носившее на себе никакого характера, чего кажется в то время и желал Государь. Барон Будберг, как бы чувствуя свою немощь, испросил Государя назначить ему товарищем графа (впоследствии князя) Александра Николаевича Салтыкова, сына известного фельдмаршала, которому Будберг многим был обязан. Граф Салтыков заметил вскоре способности Блудова и употребил их в дело; он прикомандировал его к себе и занимал постоянной работой. Здесь приобрел он впервые навык к служебной деятельности вообще и к дипломатической переписке особенно.

   Через год барон Будберг был уволен, сначала в отпуск, а потом от всех должностей. Его место заступил министр Коммерции граф Николай Петрович Румянцев, сохранив и прежнее свое звание. Несмотря на фамильные несогласия с Салтыковыми, он сохранил при себе товарищем графа Александра Николаевича, отдавая полную справедливость его способностям. Во время частых отсутствий графа Румянцева из Петербурга коллегией управлял граф Салтыков, и значение Блудова увеличивалось, как вдруг сильный тиф прервал его занятия. Он был на краю могилы; только молодая и здоровая природа могла выдержать борьбу между жизнью и смертью. В это время получено было известие об опасном положении Катерины Ермолаевны и вслед за тем о ее смерти, о чем решились сказать ему только по выздоровлении; этот удар едва не сломил его опять. Блудов всегда с сожалением вспоминал, что не присутствовал при кончине матери, не мог принять ее последнего вздоха, последнего благословения; но тем сильнее привязался он к графине Каменской, которая до последней минуты неотлучно, дни и ночи, проводила у постели больной и сокрушалась по ней не менее Дмитрия Николаевича.

   Граф Салтыков, принимавший живое участие в молодом человеке, желая рассеять его горе и дать ему возможность отдохнуть от болезни и трудов, командировал его за границу, воспользовавшись представившимся к тому случаем.

   В то время Людовик, Король Голландии, раздражаемый беспрерывными насилиями брата своего, императора Наполеона, старался всячески сблизиться с Русским государем. В своих письмах к нему, в разговорах с посланником нашим князем Сергеем Долгоруковым, он повторял, что только в одном Александре видит спасение своего нового отечества от всепоглощающей алчности Наполеона, который уже решился присоединить Амстердам к Франции, и тем же грозил всему созданному им для брата королевству. Не менее терпел он от его клевретов, тяготевших над Голландией то в лице комиссаров, то в лице посланника. Стараясь сколько можно угождать Александру Павловичу и польстить народному чувству, он вознамерился соорудить памятник Петру I в деревне близ Саардама, где жил великий плотник, и только ожидал одобрения рисунка, который послал Государю. Вместе с тем он предоставил Александру Павловичу несколько королевских орденов «Согласия» первой степени, в полное Его распоряжение. В возмездие послано было три ордена Андрея Первозванного. С этим поручением отправлен был Дмитрий Николаевич.

   Блудов нашел страну, еще недавно счастливую и благоденствующую, в самом бедственном положении. Гибельная для всех государств континентальная система убила совершенно торговлю; контрибуции различных наименований и конскрипция, лишавшая страну лучших людей, обреченных на жертву Франции, довершали разорение королевства. Крейсеры извне и дозорцы императора Наполеона внутри так ревностно исполняли свое дело, что во всей Голландии, не исключая и домов иностранных посланников, нельзя было найти ни одной английской газеты. Сам король должен был довольствоваться теми сведениями, которые ему доставлялись по усмотрению министра полиции из Парижа.

   Получение орденов Св. Андрея Первозванного было очень приятно королю; «оно дает мне возможность сделать счастливыми трех человек», – сказал он посланнику нашему, – и эти три избранные им счастливцы были: тогдашний королевский принц – старший брат нынешнего императора французов, впоследствии погибший в Итальянском восстании; старый заслуженный фельдмаршал Кенгсберген, который еще в 1775 году получил русский орден Св. Георгия 3-й степени и министр Иностранных дел Релль.

   Блудов был представлен королю, который после разговора, продолжавшегося более часа, отпустил его, осыпав ласками и пожаловав орден «Согласия», украшенный бриллиантами. Людовик отзывался о нем в самых лестных выражениях посланнику нашему князю Долгорукову.

   Возвратившись в Россию, Блудов, впервые должен был сам заняться своими хозяйственными делами, в которых не имел никакой опытности. Он знал о желании матери отдать село Романово сестре, Писемской, и как ни дорого оно ему было по семейным и историческим воспоминаниям, свято исполнил волю покойной. Затем, Дмитрий Николаевич, рассматривая отчеты по разным деревням, к большому своему удивлению увидел, что он, до тех пор получавший самое скудное содержание, которым едва мог существовать, очутился вдруг богатым человеком, получающим до 35.000 рублей годового дохода. Катерина Ермолаевна терпением и постоянной бережливостью, при помощи доброго соседа по Казанскому имению Молоствова, достигла своего желания, и оставила по смерти своей имение чистое от всех долгов.

   Хотя материальное положение Блудова значительно улучшилось и давало ему возможность устроиться безбедно с женой, однако княгиня Щербатова все еще не соглашалась отдать за него дочь свою, несмотря на то, что оставшись вдовой, она нашла свои собственные дела в расстройстве. Все надежды Блудова основывались на приезде графа Каменского, которого ожидали со дня на день в Петербург.

   Граф Каменский, после блистательных побед над шведами, ускоривших заключение славного мира, был назначен главнокомандующим армией на Дунае. Молодой герой выказал в войне со шведами редкие военные способности – в этом отдавали ему справедливость даже завистники его, а таких было очень много.

   Старые и заслуженные генералы не безропотно переносили начальство тридцатилетнего главнокомандующего; зато Россия видела в нем всю надежду свою в той гигантской борьбе, которую предвещали ей знамения небесные и земные. Каменский был львом Петербурга. Кто бы мог подумать тогда, что это последнее торжество его в столице России, кто мог предвидеть печальный конец этой исполненной драматизма жизни. Граф Каменский был очень дружен со своей кузиной Щербатовой и любил Блудова. Нечего и говорить, что он принял живое участие в их судьбе; его убеждения конечно имели большое значение у княгини Щербатовой. Чтобы удовлетворить ее тщеславию, он предложил Блудову место правителя дипломатической канцелярии при себе, что конечно было очень лестно для молодого человека, и он принял его с радостью; впрочем, как увидим далее, и для пользы самого дела, нельзя было сделать лучшего выбора.

   Главнокомандующий, на пути в армию, провел несколько дней в Москве, в своем семействе. Среди общего торжества, он потерпел поражение, которого всего менее ожидал. Он решился сделать предложение гр. О.-Ч., в любви которой не сомневался, и вовсе неожиданно получил отказ. Если не любовь, то тщеславие его было сильно уязвлено. Он пытался было объясниться, но она осталась непреклонной, хотя после его смерти дала слово не выходить замуж и сдержала это слово; доживши до глубокой старости, тридцать лет после смерти Николая Михайловича, она вспоминала о нем подруге своей молодости с прежним увлечением любви и страсти; ни время, ни пост и молитва, которой она постоянно была предана, не охладили ее чувств. Как объяснить такое психологическое явление? Было ль это убеждение, что граф Каменский не мог любить ее, весьма некрасивую по наружности; что сердце его схоронено в могиле женщины, которую он впервые и страстно любил; что предложение его есть дело рассудка, чтобы не сказать расчета; было ль это предчувствие скорой смерти героя, – мы не беремся решить.

   Расстроенный, в высшей степени взволнованный воротился он домой и объявил, что в тот же день уезжает. После обычных напутствий, когда Каменский уже готовился сесть в экипаж, подошел к нему юродивый, который часто бывал в доме Каменских, и, подавая платок, сказал: «возьми на счастье». Чтобы не оскорбить бедняка, граф принял его подарок и тут же в рассеянности отдал своему адъютанту. Судьба графа Каменского известна; адъютант его, впоследствии, достиг важнейших степеней в государстве. Конечно, он заслужил их; но в семействе графа Каменского было поверье, что он обязан этому платку своим счастьем. Это семейное предание занесено здесь, как характеристическая черта времени, по рассказам, сохранившимся в фамилии графа Каменского и князя Щербатова. Мы было отнеслись к бывшему адъютанту графа Каменского, прося его дополнить и поверить это предание как и многое другое, но письмо наше уже не застало его в живых.

   Война с Турцией шла медленно, вяло. Престарелый фельдмаршал князь Прозоровский, некогда храбрый и деятельный, походил более на труп, чем на живого человека. Правда, к нему послали энергического генерала, известного князя Багратиона, и тот, по временам сажал его на лошадь и выводил в поле против турок, но вдохнуть жизни не мог: это была галванизация. Действуя именем главнокомандующего и не имея его власти, он сталкивался беспрестанно с посторонним влиянием, и никак не мог сообщить армии того единства и энергии, которые необходимы для решительного успеха.

   Граф Каменский принял начальство уже от князя Багратиона, временно занимавшего после смерти князя Прозоровского его место. В армии числилось всего 75.125 человек под ружьем, войска, конечно, храброго, но истомленного трудной и продолжительной кампанией и расстроенного беспрестанными стычками с неприятелем и дунайскими лихорадками.

   С этими силами ему предписывалось как можно скорее покончить войну с турками, в предвидении будущей европейской войны, и покончить на таких условиях, на которые турки могли бы согласиться только увидевши русских казаков в самом Константинополе. От них требовали уступки трех провинций по Дунаю: Бессарабии, Молдавии и Валахии, прекращение войны с Сербией, дарование ей вполне самостоятельности и уплаты огромной контрибуции. Не говорю уже о других не столь важных условиях мира. Граф Каменский пытался было возражать еще в Петербурге, но ему отвечали, что он не знает местного положения дел, и потому предварительно должен ознакомиться с ним. Он писал из Бухареста, из военных лагерей за Дунаем, – ему отвечали уклончиво или делали ничтожные уступки. Как бы то ни было, но молодой главнокомандующий, назначенный указом 4-го февраля 1810 года на этот важный пост, весной того же года, открыл кампанию со всеми военными силами, которыми мог располагать, за отделением отряда на границы Сербии для вспомоществования ее военным действиям, и прикрытия Дунайских княжеств от вторжения турок. Быстро и смело подвигался он вперед, поражая и гоня перед собой неприятеля, овладел Базарджиком, Разградом, Силистрией и поступил под Шумлу; но тут остановился: силы его едва ли превышали числом гарнизон крепости, в которой начальствовал верховный визирь. Надо было вести правильную осаду, а между тем из Петербурга торопили окончанием войны. Овладеть штурмом город, укрепленный природой еще сильнее, чем искусством, было невозможно. Граф Каменский решился изменить военные действия; идти на Варну, и, по овладении ею, направиться к Балканам восточным путем; одним словом, он предпринимал тот план, который имел в виду князь Прозоровский, по которому впоследствии действовали другие главнокомандующие в Турции, несмотря на то, что он представлял множество неудобств, как в отношении естественного положения края, так и в политическом. Добруча и прибрежный край лишены средств продовольствия армии и пагубно действуют на здоровье солдат, как показал опыт; близость Черного моря и следовательно содействие нашего флота даже тогда, когда флот черноморский был в наилучшем состоянии, мало приносило пользы. Наконец, если и предположить, что армия достигнет до Константинополя, то в каком положении придет она? Вспомним, в каком состоянии находились войска наши в Адрианополе в 1829 году. Наконец, допустят ли европейские державы, которым так легко двинуть флоты свои к стенам Константинополя, чтобы мы овладели им, если бы даже и в состоянии были уничтожить турецкие силы.

   Другой план военных действий, который, кажется, одно время был в виду у Каменского, обещавшего было существенную помощь сербам, состоял в том, чтобы, оставив отряд для тесной блокады Шумлы, если не удастся овладеть ею, с остальным войском вторгнуться в Герцеговину и Боснию, отрезать эти провинции от Турции и таким образом лишить ее своих важнейших средств и запасов и приобресть в союзники воинственные и жаждущие свободы племена, а с тем вместе войти в сношение с греками Балканского полуострова. Скажут, что это отдалило бы нас от главного базиса операций; но мы обезопасили бы тыл свой преданною нам Сербией; между тем, как при нашем обычном способе действий, мы находимся в постоянном тревожном состоянии за правый фланг и тыл от нападения Австрии. Несмотря на наши лучшие отношения с Венским кабинетом в 1810 году, несмотря на единство пользы обоюдного согласия и всех уверений графа Румянцева, Каменский постоянно был в тревоге за сомнительность действий Венского двора, скоплявшего войска свои в Галиции и Венгрии. Не говорю уже о действиях Австрии в последнюю войну нашу с Турцией. Думаю, что граф Каменский, полный молодости и отваги, уверенный в себе и в войске, мог бы привести в исполнение этот смелый план действий, который скорее доставил бы нам желанный мир.

   Чтобы обезопасить тыл армии от турок и дорожа временем, главнокомандующий решился взять Рущук приступом. 22-го июля, в 3 часа пополуночи, войска, в числе 20.000, вступили в дело. К сожалению Бошняк-Ага, защищавший крепость, был предупрежден о наших приготовлениях; еще к большому сожалению, взятые для приступа лестницы оказались коротки. Тем не менее, войска и особенно генералы и офицеры делали, что могли. – Резня была страшная и продолжалась пять часов. Наконец, русские войска отступили с огромной потерей. Выбыло из строя убитыми и ранеными 8.515 человек, 4 генерала и 363 офицера.

   Казалось интрига и зависть только и ожидали поражения молодого полководца, чтобы восстать против него открытой силой; если верить современникам, даже старшего брата Каменского, у которого нельзя отвергать ни воинских способностей, ни фамильной храбрости, увлекли в эту интригу слишком постыдную, чтобы говорить о ней. В армии было много генералов и офицеров, прикомандированных из гвардейских полков; они особенно были раздражены против главнокомандующего, который вообще не любил вверять им отдельных частей войска, предпочитая для этого старых боевых генералов армии; множество писем и даже доносы направлены были в Петербург.

   Чтобы сколько-нибудь объяснить дело в настоящем виде и показать, что положение наше, после отбития штурма, вовсе не отчаянно, граф Каменский решился послать Блудова в Петербург, испросив ему предварительно отпуск. Но отсылая его, он лишился человека, которого искренно любил, с которым мог отвести душу, истомленную усиленной нравственной работой. Он, всегда кроткий, любимый армией, сделался раздражителен; душа и тело отказывались от покоя; он сделался болезнен, а между тем жаждал деятельности. Выманив Куманец-пашу, шедшего на выручку Рущука, из укрепленного лагеря при Батине, он разбил его наголову, втоптал в лагерь и гнал потом несколько верст бегущее в беспорядке и в разброде турецкое войско. Неприятель, вдвое превосходивший числом русские войска (у графа Каменского было до 20.000 войска), лишился всей своей артиллерии и 4.684 пленных; Куманец-паша убит. Торжество победы было полное. В войске возродилась прежняя доверенность к своему вождю. Рущук сдался. За ним пали другие турецкие крепостцы: Журжа, Систово, Никополь, Турново, и если граф Каменский остановил свое победоносное шествие вперед, то только потому, что наступившая совершенная распутица и время года помешали военным действиям.

   Между тем граф Каменский после поражения своего под Рущуком, в пылу досады, просил об увольнении его от командования войсками. Император Александр, с тем тонким знанием человеческого сердца, которым отличался, написал ему собственноручный ответ: не упреками осыпал он его, но успокаивал, утешал в несчастье, говорил, что неудачи неизбежны в продолжение большой войны и, оставляя главнокомандующим, предвещал ему победу. Мы видели, что предвещания его оправдались. В награду за дело при Батине, Государь послал ему орден св. Андрея Первозванного.

   Граф Каменский восстановил вполне свою воинскую славу; клевета и зависть смолкли; Государь осыпал своими милостями. Многократные представления его о невозможности заключения мира на условиях предписанных инструкцией, как показали все сношения с верховным визирем и личные объяснения в Петербурге Блудова, понудили наконец наше правительство сделать некоторые уступки. Граф Каменский ревностно занялся планом и приготовлениями к будущей кампании, хотя часто занятия его прерывались болезнью. Он проводил зиму в Бухаресте, где все старались угождать и тешить молодого главнокомандующего. На одном из балов, даваемых для него и в честь его, он, после выпитого стакана лимонада, почувствовал себя дурно; воротившись скорее домой, он сильно занемог, – и уже не оправлялся более. Его отправили в Одессу.

   В этой войне являются деятелями, уже довольно видными, двое молодых людей, занимавших впоследствии важные государственные посты: князь Меншиков и Закревский (впоследствии граф) – оба очень близкие люди Каменскому, любимые им: кн. Меншикову выпал печальный жребий везти больного, полуумирающего молодого главнокомандующего в Одессу; Закревский повез бумаги его в С.-Петербург, где и обратил на себя внимание высших властей. Граф Каменский скончался 4 мая 1811 года на 34 году от рождения.

   В то время большинство было уверено, что он был отравлен; но кем? за что? Многие утверждали, конечно без основания, что Франция хотела отделаться от полководца, который мог ей быть опасным при замышляемой уже войне. Другие приписывали этот поступок туркам; были, наконец, которые утверждали, что ревность женщины служила поводом к отравлению. Последнее особенно не правдоподобно. Конечно, подкуп на какое угодно преступление очень легок в Валахии; но с тем вместе, терпимость тамошних женщин безгранична; они допускают всевозможные уклонения от верности в любви и вполне пользуются сами этим правом. Как бы то ни было, но Россия, в самое нужное для нее время, лишалась лучшего своего полководца, и не одна мать, не один Блудов оплакивали его кончину; повсюду слышно было искреннее сожаление об этой преждевременной утрате; солдаты делали между собой складчину, и едва ли не в каждом полку заказывали от себя панихиды по усопшем. Они искренно любили своего молодого вождя.

   Граф Николай Михайлович Каменский в военном деле был учеником великого Суворова, который, несмотря на неприязнь к нему старого фельдмаршала, обласкал молодого человека, и дал ему возможность выказать свои способности. Особенно, при защите переправы через Чортов мост, во главе своего Мушкетерского полка, он оказал чудеса храбрости: пуля пробила его шляпу, но не коснулась его. Он тогда уже был генерал-майором, несмотря на то, что едва достиг 21 года. Потом он участвовал в главнейших делах против французов и за дело при Прейсиш-Эйлау получил Георгия 3 степени.

   Тело Николая Михайловича Каменского было перевезено в с. Сабурово, Орловской губернии, где погребено рядом с прахом отца, а сердце, по просьбе матери, в Москву, где хранилось в урне, в церкви, до смерти графини Анны Павловны и, по ее воле, погребено с ней вместе на кладбище в Девичьем Монастыре рядом с Катериной Ермолаевной Блудовой.

   Для молодого Блудова трудная боевая жизнь послужила лучшей практической школой. На бивуаках, в лагере, под звуки барабанного боя и гула орудий, писал он донесения и депеши, сам переписывал их, и мы должны отдать справедливость, что почерк его был некогда не так дурен, как впоследствии; он принимал сербских депутатов, являвшихся беспрестанно то с доносами на Кара-Георгия, то с различными просьбами и предложениями, разбирал и сводил воедино для доклада главнокомандующему многоразличные жалобы на нашего агента в Сербии Р., которого, наконец, граф Каменский принужден был отозвать уж для того одного, чтобы спасти его от всеобщего раздражения; выслушивал болгарских старшин, и среди всех этих тревог и забот еще находил время писать прокламации то к жителям Болгарии, то к народу сербскому, заклиная именем Бога и спасения отечества прекратить раздоры. Здесь он впервые сблизился с племенами славян, под турецким игом находящихся; в памяти его навсегда сохранилась безусловная храбрость сербов, страдания болгар, общая привязанность к России и преданность религии христиан в Турции, несмотря на все преследования, особенно в тогдашнее время; впоследствии, Блудов везде, где мог, отстаивал интересы этих племен.

Глава третья

   Свидание двух Императоров в Тильзите и предшествующие ему события; взаимные отношения; личный характер Императора Александра I-го. Последствия Тильзитского мира; континентальная система и влияние ее в России. Общее настроение и негодование. Граф Сперанский; граф Поццо-ди-Борго и граф Каподистрия; отношения к ним Блудова.

   Привлекательная личность молодого главнокомандующего, графа Каменского, и его семейство, с которым тесно связана судьба Блудовых, отвлекли нас от совершавшихся событий. Мы обозначили, хотя немногими чертами, реформы, которые Государь вводил в России, помышляя о совершенно новом строе всего государственного управления и органической жизни народа; но мы не говорили о военных событиях, потрясавших всю Европу, а с нею и Россию, и коснулись только тех, которые совершались на окраинах ее. Эти события принадлежат военной истории и уже занесены в нее; но для нас важны последствия их, по влиянию, которое они имели на судьбу России и дальнейшее развитие народа.

   Храбрый Кульнев говаривал: «матушка Россия тем хороша, что в ней всегда в каком-нибудь углу дерутся». Эти слова особенно применимы к тому десятилетию, которое предшествовало 1815 году, положившему конец кровопролитию.

   Русские войска, сражавшиеся в Германии против французов, превосходивших их численностью и образованием и предводимых лучшим полководцем в мире, Наполеоном, отступали к нашей границе. Уступая каждый шаг земли с бою, они иногда брали верх над неприятелем и были еще до того сильны при обратном переходе через Неман, что Наполеон согласился на предложенное ему перемирие; вслед за тем совершилось знаменитое свидание двух Императоров, на средине Немана, у Тильзита, 13 июня 1807 года. Событие это имело влияние на судьбу современной Европы, а впоследствии и самого Наполеона. Когда превратности войны предали его в руки союзников и заставили от них одних ожидать решения своей участи, Император Александр, как известно, много содействовал к облегчению этой участи.

   Для нас остались бы непонятными как взаимные отношения двух императоров, так и дальнейшее развитие событий царствования Александра I, если бы мы не уяснили себе личный характер государя. Вполне постигаем, что уловить эти тонкие, переходные, летучие черты, едва доступные пониманию близких ему современников, весьма трудно, но мы представим их так, как они напечатлелись в нас самих после долгого, беспристрастного изучения.

   Александр I был по преимуществу человек в высоком, многообъемлющем смысле этого слова, а потом уже Государь! Природа соединила в нем ум обширный, сердце, исполненное высоких побуждений, мысль пытливую, проницательную; но постоянная, усиленная борьба то с судьбою, то с людьми или самим собой нередко колебала его веру в собственные силы. Недоверчивый к себе, он искал опоры в людях, разрешения сомнений в тайнах природы, безраздельно предавался избранным друзьям, предавался мистицизму, но ни в тех, ни в другом не находил ответа своему пытливому сердцу, не находил чего искал, отвращался от них и опять заключался в самом себе. Он создавал в своем воображении идеалы, которые разбивались при столкновении с действительностью, и тем печальнее казалась для него эта действительность. Его упрекали в шаткости характера, недостатке силы воли, в противоречии самому себе, но мы увидим впоследствии как бывала несокрушима эта воля, освободившаяся от постороннего влияния. В первые же месяцы своего царствования, несмотря на молодость и неопытность, он умел сбросить с себя то насильственное влияние, которым было думал пользоваться граф Пален. А действия его в отечественную войну! Допустим еще, что в бытность неприятеля в пределах России весь народ, соединившись как один человек, увлекал его за собой к одной общей цели; но после, за границей, когда вся среда, в которой находился он, требовала мира с Наполеоном, – кто, как не он один, решился дать этот мир только в Париже? Кто увлек союзников, против их желания, в Париж?

   Воспитание, чуждое соприкосновения с внешней жизнью, на нем отразилось более других и оставило неизгладимые следы в его восприимчивом характере. Он вырос между двумя дворами – бабки и отца, неприязненными между собою, противоположными по направлению: при одном господствовала роскошь, расточительность, постоянные празднества, свобода нравов, доходившая до излишества, но вместе с тем свобода мысли, часто блестящей, иногда глубокой; при другом – ропот негодования и военный строй, заменявший все удовольствия. Сходились они только в том, что интрига, преобладавшая при большем дворе, проникала и в Гатчину, благодаря проискам Ш. и Г. и даже опутывала самого Александра. Принужденный уживаться при том и другом дворе, вовсе к ним не расположенный, мог ли он не приучиться заранее к скрытности? Самое воспитание его вверено было двум лицам, совершенно противоположных начал. С одной стороны, гражданин свободной республики, открытый и честный Лагарп преподавал ему свои правила; с другой – испытанный в придворной жизни, умевший ужиться при трех царствованиях, Салтыков (впоследствии князь) внушал ему свои убеждения. Знаменитейшие профессора преподавали ему разные науки, но о нравственном воспитании мало заботились. Сам Император говорил Прусскому епископу Эйлерту в 1818 г.: «Пожар Москвы осветил мою душу и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до тех пор не ощущал. Тогда я познал Бога… Искуплению Европы от погибели обязан я собственным искуплением». По желанию Императрицы – бабки, он вступил в брак на 16 году: мог ли он понимать всю важность семейных обязанностей!

   Личность Государя исполнена высокого драматизма и достойна глубокого изучения психолога, также точно как царствование его, конечно послужит целой наукой для изучения политики и государственного управления. Английский писатель Аллисон, в своей «Истории Европы от начала французской революции до восстановления Бурбонов», справедливо выразился об этом царствовании: «по массе и важности соединившихся в нем происшествий, едва ли можно найти подобное ему в целой истории рода человеческого». Народы и государства удивлялись его славе, его величию, его уму и всепобеждающей силе его обращения, но никому и в мысль не приходило, при виде этого счастливейшего в мире Государя, задать себе вопрос, что творится в глубине души его? Мы будем иметь возможность, впоследствии, проникнуть в тайник этого сердца, – благо он сам раскрывает его в своих письмах и разговорах. Из них, как из самих действий мы увидим, что если он иногда падал, то потом подымался еще сильнее, еще победоноснее. В позднейшую уже эпоху его царствования один из членов дипломатического корпуса писал о нем: «Этот Государь честнейший человек – во всем обширном значении слова – какого я когда-либо знал; он может быть часто поступает дурно, но в душе его постоянное стремление к добру». Вот почему мы глубоко сокрушаемся, что смерть застала его в минуту душевной слабости; мы не сомневаемся, мы убеждены, что он вышел бы из этого временного нравственного упадка и стал бы тем, чем был некогда для России, или обратился бы к частной жизни, к чему душой стремился. Впрочем, в какой бы среде он ни действовал, – родись простым гражданином, он имел бы одинаковое влияние, только в другой сфере. Какому-то обаятельному влечению подпадало все, что соприкасалось к нему, и люди, окружавшие его, любили его с страстным увлечением. Письма к нему холодного естествоиспытателя Паррота дышат горячею привязанностью, «Если я могу вас любить так, как люблю, то какая же женщина противостоит Вашему сердцу…» – писал он однажды.

   От природы умеренный в желаниях, скромный и даже робкий, он подчинял своему влиянию других именно тем, что не желал господствовать, не стремился к преобладанию. Еще в детстве часто журили его за расположение к лени, но это было какое-то поэтическое бездействие, во время которого он предавался всеувлекающему воображению, уносясь в мир другой, от пошлой действительности; за то, если работа приходилась ему по сердцу, он трудился без устали. Частная его переписка была обширна; кроме того, в архиве министерства Иностранных дел находятся собственноручные инструкции его нашим уполномоченным при иностранных дворах министрам, не говоря уже о том, что другие исполнены решительно по мысли его. Большая часть манифестов, особенно писанных при статс-секретаре Шишкове, исправлены его рукой. Государь писал по-русски своеобразно, сильно, хотя иногда делал ошибки в правописании; впрочем, его статс-секретарь Сперанский, несмотря на обширное образование, грешил также против правописания и даже чаще его. По-французски Александр писал правильно, изящно.

   Впоследствии, совершенная безнадежность нередко овладевала им; усталые руки невольно опускались. Припомним себе, с каким постоянством, с какой энергией, он преследовал злоупотребление власти и беззаконие суда, но потом, если он и не произнес известной фразы, появившейся впервые, кажется, в книге Revelations of Russia, переведенной на французский и немецкий языки, и так часто повторяемой в иностранной печати, то верно смысл ее не раз приходил ему в голову. Конечно, только отчаяние и уверенность в невозможности исправить зло могли породить подобную грустную мысль. Александру нужно было достигнуть цели так сказать сразу, одним взмахом, – иначе он останавливался на полпути, в чем его часто укоряли; но едва ли в природе человека, бравшегося за дело с тем жаром, с тем увлечением, с которым обыкновенно принимался Александр I, довести его с той же твердостью до конца.

   В молодости еще он обнаруживал стремление к добру и спешил на помощь ближнему, не соображая ни средств своих, ни обстоятельств: случилось ему услышать, что какой-то старик, иностранец, некогда служивший при академии, находится в крайней бедности, – он поспешно вынул 25 руб. и торопился отослать их к бедняку, хотя у него не оставалось более денег. Узнал он, что один из щекатуров, работавших у дворца, упал с лесов и сильно ушибся: «отослать его в больницу, послать к нему своего лейб-медика, приказать хирургу пользовать его, дать на все сие деньги, послать больному некоторую сумму, постель, свою простыню – было для него делом одной минуты». Мало этого, – он справлялся и заботился о больном каждый день, пока тот не выздоровел, скрывая от всех свой поступок, «который он считал долгом человечества, к чему всякий непременно обязан». Такое настроение не изменилось впоследствии, только облеклось в другую форму. События, сопровождавшие пожар Москвы и наводнение Петербурга доказали это. Он был доступен правде; более, – любил, чтобы ему говорили открыто и смело, хотя бы самые горькие истины. Едва ли частный человек вынес бы терпеливо те укоры, которыми осыпал его друг верный, искренний, но слишком брюзгливый и самоуверенный, Паррот. Но пусть бы еще Паррот, любивший его страстно, мог позволить себе говорить таким образом; по какому праву ворчал и бранился в течение целого дня гр. Т.? – потому разве, что его обязанности дозволяли ему находиться целый день во дворце, и Государь снисходительно терпел эти выходки.

   Александр несколько раз выражал, как тягостна для него власть и что он «не рожден быть деспотом» (его собственные слова). В письме к другу своему В.П. Кочубею, он, между прочим, говорит: «Да, милый друг, повторяю, мое положение вовсе неутешительно; для меня оно слишком блистательно и не по характеру, который желает только покоя и тишины. Двор создан не для меня. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворной сцене; сколько крови портится при виде всех низостей, совершаемых ежеминутно для получения какого-нибудь отличия, за которое я не дал бы медного гроша. Истинное несчастье находиться в обществе таких людей. Словом, я сознаю, что не создан для такого места, которое занимаю теперь и еще менее для того, которое предназначено мне в будущем; я дал обет отделаться от него тем или другим путем. Я долго обдумывал и рассматривал этот вопрос со всех сторон; наконец, пришел к этому заключению…» Далее: «я всегда держался того правила, что лучше совсем не браться за дело, чем дурно исполнять его. Следуя такому правилу, я пришел к решению, о котором говорил. Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще определить время этого отречения) поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно, частным человеком, наслаждаясь своим счастьем в кругу друзей и в изучении природы…. Мысли жены моей, в этом случае, совершенно сходятся с моими».

   Это было писано еще в 1796 году, когда увлечения молодости могли иметь влияние на душу Александра; но даже в ту минуту, когда престол внезапно представился перед ним, он в нерешимости остановился… Потом он писал своему воспитателю и другу Лагарпу в первые годы своего царствования: «Когда Провидение благословит меня возвести Россию на степень желаемого мною благоденствия, первым моим делом будет сложить с себя бремя правления и удалиться в какой-нибудь уголок Европы, где безмятежно буду наслаждаться добром, утвержденным в отечестве». Впоследствии, он гораздо положительнее говорит и даже действует для достижения этой конечной цели своего царствования.

   Теперь мы только слегка очертили замечательную личность Императора Александра I-го, которого характер сам собою будет развиваться перед читателем.

   При свидании двух Императоров, положение нашего Государя перед торжествующим и победоносным Наполеоном было очень невыгодно; находившиеся на месте ожидания, свидетельствуют о его унынии, его мрачном настроении; но он не сознавал в себе той внутренней силы, того чарующего влияния, которым обладал. Кто бы подумал, что Наполеон, не допускавший в жизни ни единого в себе увлечения, основывавший все свои действия на точном математическом расчете, человек иссеченный из мрамора и поставленный на недосягаемом бронзовом пьедестале своей славы, в котором было одно живое место, где сосредоточивался его светлый ум и беспредельное властолюбие, – что и этот человек все-таки поддается его влиянию. Мы готовы допустить, что обоюдные обещания были искренни в то время, когда давались, готовы верить, что если бы эти обещания остались неизменными, если бы они могли осуществиться, если бы союзом двух Монархов достигались те цели, те побуждения, о которых толковали в Тильзите по-видимому с такой в них верой, – мир был бы восстановлен на долгое время в Европе. Но направления обоих Монархов были так различны, властолюбие Наполеона, не знавшее пределов, не терпящее ни чьего соперничества, было так известно, что нельзя было не предвидеть рано или поздно разрыва нового союза, имевшего по-видимому все признаки самой тесной дружбы.

   Ежедневные беседы, с глазу на глаз, продолжавшиеся далеко за полночь, не остались без действия на впечатлительную душу Александра. Правда, они расширили круг его воззрения, представили с другой точки предметы и особенно людей; но за то окончательно подорвали веру в них и поколебали то уважение к личности и законности, которое так резко отличали его в начале царствования. Мы думаем, что без Наполеоновского подготовления, Александр I никогда не решился бы осудить Сперанского своим одним лицом, в стенах своего кабинета. Незадолго до того писал он к княгине Голицыной, просившей его о каком-то деле, «что он в целом мире признает только одну власть, – это ту, которая исходит из закона», и потому устраняет себя от участия в решении дела.

   Личному влиянию Государя мы обязаны заключением мира, который, при тогдашних обстоятельствах наших, после поражения при Прейсиш-Эйлау и Фридланде, мог назваться еще выгодным, потому что целая область была присоединена к России. Правда, мы принуждены были признать тот порядок, который установили победы Наполеона в Европе, но оба Государя взаимно ручались за целость своих владений, а Император Александр I принимал на себя посредничество к примирению Англии с Францией. Сверх того, в одной статье было сказано: «Император Французов, в уважение к Императору Всероссийскому, соглашается возвратить королю Прусскому часть его областей» (они поименованы). Таковы были явные условия мирного трактата 25 июня 1807 года, но в нем заключались секретные прибавления, конечно вынужденные силой обстоятельств, именно: В случае несогласия Англии на мир, Россия обязывалась соединиться против нее с Францией, склонить к тому же Данию и Швецию и пристать к континентальной системе.

   Несмотря, однако, на все вредные последствия этих прибавочных статей, мы никак не можем согласиться с ожесточенными противниками Тильзитского договора. Особенно упрекают Александра в том, что он для личных выгод предал своих союзников, из которых один был его искренним другом; но мог ли Александр жертвовать самостоятельностью или целостью своего государства из-за сентиментальных чувств, не принеся, впрочем, никакой пользы своим друзьям. Действительно, что мог сделать в то время Государь с таким союзником, как слабый Шведский король или король Прусский, у которого не только не было армии, но все почти королевство находилось во власти французов. Рассчитывать на одну Англию и ее всегда гадательную, отдаленную помощь, ввиду победоносного и несравненно сильнейшего неприятеля, было бы более чем неблагоразумно. Мы полагаем, что в этом случае, более чем когда-либо, выказался политический гений Александра, и если он не увлекся своим рыцарским чувством, если подчинился, скрепя сердце, силе обстоятельств, то именно для того, чтобы воспользоваться временным миром для дальнейших приготовлений к войне. Он не поддался всесокрушающему влиянию Наполеона ни в Тильзите, ни в Эрфурте, как многие полагают, но лучше согласился быть добровольным поклонником его гения, чем играть жалкую роль жертвы. Он заговорил иным языком, когда узнал, что силы Наполеона изнемогают в борьбе с Испанией, когда увидел бразды правления Швеции в воинственных руках человека энергического, не терпящего Наполеона и расположенного к союзу с ним, когда, наконец, успел собрать новые войска для гигантской борьбы. Время показало прав ли был Александр!

   Конечно, все попытки склонить Англию к примирению с Францией остались без успеха. Война была объявлена, и хотя не сопровождалась военными действиями, но, предшествуемая континентальной системой, она совершенно убила нашу торговлю и отчасти подготовила тот финансовый кризис, который разразился впоследствии.

   По возвращении своем в Россию из Дунайских княжеств, Д.Н. Блудов был поражен тем настроением общественного мнения, которое нашел. Недовольство было общее. Народ роптал на увеличение податей (указы 1810 и 1812 г.). Купечество было беспрестанно поражаемо новыми банкротствами, вследствие запретительной системы, совершенного упадка курса и дурного управления финансами; чиновничество вопило против указа, преградившего путь к производству в некоторые чины без экзамена, наконец, высший класс раздражен был сближением с Наполеоном, нанесшим удар нашему преобладанию и военной славе и поведением французского посла в Петербурге. При таких обстоятельствах Карамзин решился писать: «Россия наполнена недовольными. Жалуются в палатах и хижинах, не имеют ни доверенности, ни усердия к Правительству, строго осуждают его цели и меры». И эта записка дошла до Государя. Представители иностранных держав доносили в своих депешах о перевороте, готовящемся в России и угрожающем престолу. Шведский посланник, почерпавший свои сведения, как и все иностранные дипломаты, из общественных слухов, представлял своему двору Россию в безнадежном положении. Если, при этом общем ропоте, не решались еще произносить громко имени Александра, то называли другого человека, виновника большей части преобразований, который, к несчастью его, был при Государе в Эрфурте и подпал чарующей силе Наполеона. Общее раздражение высказывалось против Сперанского.

   Конец ознакомительного фрагмента.