Русская пятерка

Эта книга о мужестве и мастерстве, о несгибаемой воле к победе и умении преодолевать самые невероятные препятствия. Ее автор Кит Гейв – бывший сотрудник американской разведки, а затем – многолетний штатный обозреватель игр хоккейной команды «Ред Уингз» в газете «Detroit Free Press», имевший непосредственное отношение в самом начале перестройки к контактам родного клуба с ведущими российскими хоккеистами, которые впоследствии стали знамениты как Русская пятерка и привели «Крылья» из Детройта к первому за сорок два года Кубку Стэнли.
Издательство:
Москва, АСТ
ISBN:
978-5-17-108248-2
Год издания:
2018
Содержание:

Русская пятерка

   Keith Gave

   The Russian Five: A Story of Espionage, Defection, Bribery and Courage


   © Keith Gave, 2018

   © Gold Star Publishing, права на перевод, 2018

   © ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2018

* * *

   Известная американская писательница Элиф Батуман посетила Россию, когда еще была аспиранткой. Она провела четыре дня на конференции в Ясной Поляне – усадьбе классика русской литературы Льва Толстого. Причем была в одной и той же одежде.

   «Аэрофлот» потерял ее багаж. Купить новые вещи Элиф не могла, потому что усадьба находилась вдалеке от торговых центров. Каждое утро она звонила в авиакомпанию и справлялась о своем чемодане.

   «А, это вы, – уже как старой знакомой говорил ей сотрудник «Аэрофлота». – Да, вижу вашу заявку. Доставить по адресу: «Ясная Поляна, усадьба Толстого». Как только мы найдем ваш чемодан, то обязательно его вам отправим. Кстати, вы знакомы с русским выражением «смирение души»?»

   Эта история – о пяти людях, которые отказались мириться с жизнью в неработающей, а иногда даже жестокой системе, навсегда изменив свой вид спорта и наш мир.

Пролог. Вечер в Хельсинки

   Воздух в раздевалке «Детройт Ред Уингз» был густым. В нем улавливалась смесь дешевого шампанского и дыма контрабандных кубинских сигар. Аромат свежего пива помогал скрыть мощный запах пота, который источали падающие от усталости мужчины – они отмечали чемпионство, добытое несколько минут назад. С ними была толпа родственников, друзей, журналистов, а также компания знаменитостей, без которых не обходится ни одно подобное мероприятие. Там тусовался, например, Джефф Дэниэлс – номинант на «Оскара» и владелец абонемента на матчи «Детройта», а также Элто Рид – саксофонист из группы «Сильвер Баллет», которая периодически исполняла гимн перед матчами.

   Звонкие крики и взрывы смеха развеивали тоску, накопившуюся за последние сорок два года. Кубок Стэнли наконец-то вернулся в Детройт! Это был счастливый момент не только для людей в раздевалке, но и для десятков тысяч болельщиков, которые в тот жаркий летний вечер отмечали победу неподалеку от «Джо Луис Арены». Многие из них лично побывали на последнем матче серии с «Филадельфией», которую «Уингз» выиграли всухую (4:0). Большинство болельщиков покинули спортивный дворец, но задержались на улицах города. Тех, кто смотрел по телевизору этот незабываемый момент в истории хоккея Детройта, было еще больше. Они выбрались из дома, чтобы стать частью грандиозного праздника, приехали на северный берег реки Детройт и примкнули к внезапно развернувшемуся гулянью, которое продолжалось до поздней ночи.

   Почти все профессиональные спортсмены отмечают свое чемпионство одинаково – по крайней мере, так было до тех пор, пока они не начали подстраиваться под телевидение. Представляете, они даже надевают защитные очки, чтобы брызги шампанского не попадали в глаза. Так вот, дело было вечером 7 июня 1997 года – в ту эпоху, когда очков еще не надевали. Я с трудом втиснулся в переполненную раздевалку «Детройта». Первым из игроков мне попался Владимир Константинов, который почему-то уже шел к выходу. Он стянул свитер, коньки, наплечники и налокотники, а в остальном выглядел так же, как несколько минут назад, когда вместе с партнерами вальсировал на льду с Кубком Стэнли. В левой руке у него была бутылка шампанского и сигара, которая грозила вот-вот выпасть из пальцев. Мы встретились взглядами, и он протянул мне руку через толпу.

   В жизни он был дружелюбным и приветливым человеком, а вот на льду вызывал у соперников ужас. Владимир устало улыбался. Ему было двадцать восемь, карьера в самом расцвете. Один из лучших защитников мира, Константинов при росте 180 см и весе 81 кг был куда более жестким игроком, чем могло показаться на первый взгляд. Но за дерзость на льду приходилось дорого платить. В тот момент я понял, почему его еще подростком начали называть Дед. Когда Константинову было всего восемнадцать, он уже выглядел на сорок. А после изнурительных двух месяцев в плей-офф Кубка Стэнли, которые могли вытянуть жилы из кого угодно, ему вполне можно было дать и все шестьдесят.

   – Поздравляю, Владди! Molodyets, – сказал я ему, ввернув русское словечко.

   Он был настолько ярким человеком, что имел много прозвищ. Болельщики любили называть его «Владинатор». А вот соперники, которым у борта не раз доставалось от крюка его клюшки, величали его Vlad the Impaler (в честь Влада Цепеша, любившего сажать провинившихся на кол). Однако для большинства партнеров он был просто Владди – человек, на которого всегда можно положиться.

   – Это было трудно, – сказал Константинов полушепотом, – очень трудно, – и обнял меня одной рукой, притянув к себе. Я моментально вымок в смеси пены и пота на его голубой майке, которая по-прежнему была заправлена в шорты. – Мы выиграли Кубок! Мы победили! Но это было так тяжело… Тяжелее всего на свете.

   После этого он вылил остатки шампанского мне на голову и рассмеялся. А затем добавил: «Spaciba».

   – Thank you, – повторил он то же самое по-английски. И посмотрел на меня так, что я задумался о смысле его слов.

   Я бродил по раздевалке, жал всем руки, задавал вопросы и пытался что-то записывать. Хотя потом все равно не смогу разобрать ни строчки, потому что брызги пива и шампанского размажут чернила по бумаге. Окруженный журналистами капитан команды Стив Айзерман терпеливо отвечал на вопросы после долгожданного круга почета с Кубком Стэнли над головой. Больше никто и никогда не будет сомневаться в нем как в лидере.

   Невдалеке стояли ветераны – Слава Фетисов и Игорь Ларионов, когда-то игравшие за ЦСКА и сборную СССР. Они только что завоевали единственный трофей, которого не хватало в их грандиозной карьере. Рядом с Ларионовым был Слава Козлов. Они выросли по соседству – в Воскресенске, почти в восьми тысячах километров от «Джо Луис Арены».

   В разных концах раздевалки ликовали Крис Дрэйпер, Джо Кошур, Кирк Молтби и Даррен Маккарти – парни из третьих-четвертых звеньев, которые в основном занимались разрушительной работой. «Гринд лайн», «Шлифовальная линия» – так называли тройку игроков «Детройта», которая выходила против лидеров соперника. Они были важной частью той звездной команды.

   Встретил я там и Никласа Лидстрема, которого потом назовут «идеальным человеком» за поведение на льду и за его пределами. Я поздравил каждого из них, а в конце концов добрался до лучшего хоккеиста планеты, которого окружали друзья и члены семьи.

   – Поздравляю, – сказал я, протягивая руку Сергею Федорову. Он станет первым игроком Русской пятерки из «Детройта» – одного из самых знаменитых сочетаний в истории хоккея, которое навсегда изменит НХЛ.

   Сергей сиял от счастья. Он наклонился ко мне и заговорил тихим голосом, чтобы нас никто не слышал:

   – Слушай, Кит, а ты помнишь тот вечер в Хельсинки?

   Я кивнул.

   – Я тоже хорошо помню, – сказал он. – Никогда его не забуду. Но никогда никому об этом не рассказываю. Никогда. Он многое для меня значил.

   Я начал понимать, что имел ввиду Константинов, лишь тогда, когда он прошептал «спасибо».

   …Спустя почти два десятка лет, весной 2016 года, я снова случайно встретился с Владди на «Джо Луис Арене». Его сопровождала постоянная физиотерапевт Памела Дэмануэл. Они шли в раздевалку «Детройта», и женщина помогала Константинову переставлять раму для ходьбы.

   – Привет, Кит! – сказал Владимир и расплылся в улыбке, поймав мой взгляд. Он ответил на рукопожатие и сжал мою руку так же властно и сильно, как в тот вечер, когда выиграл чемпионство с «Ред Уингз».

   Я сказал ему пару слов по-английски и добавил еще несколько по-русски. Не было никаких сомнений, что Константинов понял абсолютно все. Мы говорили недолго. И наконец я сказал ему то, что никак не мог выкинуть из головы с тех пор, как защитник «Детройта» попал в аварию на лимузине, которая поставила крест на его карьере и едва не стоила жизни:

   – Спасибо тебе, Владимир. Спасибо за воспоминания, которые ты нам подарил. Мы тебя любим.

Глава 1. Особое поручение

   В середине июля 1989 года, примерно через месяц после ежегодного драфта новичков НХЛ, когда большинство имевших к ней отношение людей наслаждались межсезоньем, мне неожиданно позвонили. Джим Лайтс приглашал на обед. «Странное время для звонка», – подумал я.

   Лайтс – исполнительный вице-президент «Детройт Ред Уингз», зять Майка и Мэриан Илич. С ним у меня были хорошие рабочие отношения. Но звонил Джим обычно лишь тогда, когда был недоволен моими статьями. Он ругался, я слушал, каждый оставался при своем мнении. На этом все и заканчивалось. Но в тот момент я был в отпуске и уже две недели ничего не публиковал. Тем не менее я понял, что просто так Джим Лайтс на встречу звать не будет.

   На следующий день мы сидели за столиком в кафе «Элвуд», которое располагалось напротив театра «Фокс». Иличи в свое время купили этот театр и придали ему блеск, а Лайтс лично руководил процессом. При них это заведение стало настоящей конфеткой, с него началось восстановление потрепанного центра Детройта.

   Мы заказали суп и сэндвичи, и Лайтс начал вводить меня в курс дела.

   – Сразу оговорюсь: если тебе что-то не понравится, я остановлюсь, и мы больше не будем об этом, – уточнил он.

   Я поднял брови.

   Джим продолжил после небольшой паузы. Ему было за тридцать, он работал адвокатом, любил улыбаться и рано начал лысеть. Говорил он быстро, но при этом осторожно подбирал слова. Никогда не скрывал эмоций, но всегда контролировал ход беседы. Его было легко рассмешить, и смехом он заражал всех вокруг. А если он злился, что мне приходилось видеть нередко, то это было понятно без слов.

   Так вот, на той встрече Лайтс был серьезен, будто хотел сообщить что-то неприятное. Как только нам принесли сэндвичи, он приступил к сути.

   – Мы готовы хорошо тебе заплатить. Предлагаем серьезные деньги, – сказал он. – Можешь не сомневаться в том, что у тебя будет полный эксклюзив на статьи, книги и вообще на что угодно.

   – Погоди, – сказал я, жестами требуя тайм-аут. – Ты о чем?

   – Как ты знаешь, пару недель назад мы задрафтовали несколько советских хоккеистов.

   Я кивнул. Конечно же, я был в курсе. Не одна страница «Детройт Фри Пресс» была посвящена моим репортажам на эту тему. Исторический момент для мирового спорта. Представители двадцати одного клуба НХЛ собрались на ежегодный драфт новичков, чтобы по очереди выбрать игроков из юниорских лиг, колледжей, университетов и Европы. В четвертом из двенадцати раундов «Детройт» забрал центрального нападающего Сергея Федорова – среди советских хоккеистов он получил самый высокий номер на драфте за всю историю. А в одиннадцатом раунде «Ред Уингз» выбрали Владимира Константинова.

   – Нам стало известно, что в августе русские проведут часть предсезонных сборов в Финляндии, – продолжил Лайтс. Он говорил о сборной Советского Союза. – В Хельсинки они сыграют товарищеский матч против одной из лучших местных команд.

   – А я здесь при чем?

   – Я больше не знаю никого, кто говорит по-русски.

   Я в ошеломлении откинулся на спинку кресла и молча продолжал слушать. Лайтс пояснил, что они с владельцами клуба предлагают мне съездить на этот матч под прикрытием спортивного журналиста с аккредитацией НХЛ. В Финляндии моя задача будет в том, чтобы «взять интервью» у Федорова и Константинова. И наедине передать им: «Ред Уингз» заинтересованы в том, чтобы они приехали в Детройт как можно скорее. Пусть даже им придется незаконно покинуть страну, которая не желала никуда их отпускать.

   – Мы хотим, чтобы ты вышел на связь с Федоровым, – продолжал Лайтс. – И с Константиновым тоже, но нам кажется, что с ним все будет значительно сложнее. У него есть жена и ребенок. Можешь написать им письмо…

   В письме, как пояснил Лайтс, я должен был кратко рассказать о городе и «Ред Уингз», обговорить важные финансовые моменты и предоставить контактную информацию, чтобы помочь им решиться и приступить к делу. Как только они будут готовы, «Детройт» использует все свои возможности, политическое влияние и деньги, чтобы как можно скорее перевезти их в Северную Америку.

   – Ты разбираешься в хоккее, знаешь все про нас и НХЛ, – сказал Лайтс. – Ни у кого в лиге нет доступа к этим игрокам. А у тебя есть, потому что ты – представитель прессы. Мы просим тебя лишь установить первый контакт от нашего имени. Дальше все берем на себя – если дело вообще пойдет. Но без первого контакта мы даже начать ничего не можем.

   Я пытался не подавать виду, но был одновременно и рад, и озадачен, и польщен. И даже чувствовал себя оскорбленным. Сердце мне подсказывало, что эта история может стать определяющей в моей карьере. Умом же, наоборот, я отчетливо понимал, что со стороны Лайтса было абсолютно бестактно вообще заводить об этом речь.

   Но я был заинтригован. За шесть лет в разведке, которые я проработал русским лингвистом на Агентство национальной безопасности США, мне и близко ничего подобного не предлагали. А тут, как ни крути, я мог принять участие в настоящей шпионской миссии.

   – Ни в коем случае, – тем не менее отрезал я. – На это я не пойду. Ни за что. Даже не уговаривай.

   – Я тебя понял. – Лайтс тут же сменил тему, извинился и сказал, что ни в коем случае не хотел меня обидеть.

   Мы поговорили о разных мелочах, закончили обед и расстались.

   Я чувствовал себя паршиво.

* * *

   Пару недель спустя я был на борту «Нордвест эйрлайнс» и летел в Бостон. Там я пересел на «KLM» и через Копенгаген отправился в Хельсинки, чтобы передать важную информацию двум молодым и перспективным советским хоккеистам.

   После той встречи с Лайтсом я не находил себе места днем и не спал по ночам, с трудом удерживаясь от соблазна согласиться. Передо мной стояла дилемма. С этической точки зрения принять подобное предложение от команды, игру которой я освещал, было самоубийством. Я целиком и полностью был предан своей газете, которая доверила мне должность спортивного корреспондента и щедро платила за максимально точные и честные репортажи о «Детройт Ред Уингз». Кроме того, я был предан своим читателям – самым страстным и умным хоккейным болельщикам в мире.

   Меня могли уволить. Но, несмотря на карьерный риск, я спорил сам с собой, пытаясь оправдать свой сердечный порыв. В нашем городе выходили две отличные ежедневные газеты, и я делал все возможное для того, чтобы опередить конкурентов. К тому же историю Холодной войны нельзя представить без корреспондентов ведущих западных новостных агентств, которых периодически использовали для обмена информацией между тайными агентами Советского Союза и США.

   Более того, об американских журналистах, которые, зачастую сами того не зная, с сороковых годов играли роль курьеров, вербовщиков, информаторов и дезинформаторов, были написаны книги. В 1977-м журнал «Роллинг Стоун» опубликовал сногсшибательную статью обладателя Пулитцеровской премии Карла Бернштейна под названием «ЦРУ и СМИ», в которой он рассказывал о том, что журналисты «Нью-Йорк Таймс», CBS и «Тайм» особо ценились разведкой США.

   «Репортеры помогали обрабатывать и вербовать иностранцев в качестве агентов, получали и оценивали информацию, а также предоставляли ложные сведения представителям иностранных правительств, – писал Бернштейн. – Многие подписывали соглашение о сохранении тайны, обещая никогда не разглашать информацию о своих отношениях с Агентством. Кто-то заключал трудовой договор, а кто-то становился оперативным сотрудником резидентуры, пользуясь при этом небывалым уважением».

   Мой случай и рядом не стоял со всем этим. Но я все равно терзался сомнениями. Посоветовался с единственным человеком в своей жизни, кому мог доверять как себе, – со своей женой Джо Энн, которая четырнадцать лет проработала в администрации «Детройт Ньюс». Супруга поняла мои мучения и сказала, что поддержит меня в любом случае.

   Я полагал, что мне стоит посоветоваться также с редакторами «Детройт Фри Пресс» – им тоже можно было доверять. Но я и так примерно представлял, что они скажут: в Хельсинки меня могут направить только по заданию газеты. А история о двух игроках, которых еще не скоро увидят в Детройте – если вообще увидят, – не окупится.

   Однако что-то неумолимо тянуло меня принять это предложение, ухватиться за возможность, отправиться на задание. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в то время я еще находился в окопе Холодной войны. Помню встречу в Квебеке с потрясающими хоккеистами сборной СССР в рамках Рандеву-87 – их двухматчевой серии против сборной звезд НХЛ. У всех русских было одно и то же выражение лица – сдержанное, без эмоций. Точно как у советских солдат, которых я видел на КПП «Чекпойнт-Чарли» у Берлинской стены в середине семидесятых. Я подумал: быть может, мне стоит помочь паре молодых хоккеистов, жизнь которых – совсем не сахар.

   И я принял самое смелое решение за всю журналистскую карьеру. Решение, которое шло вразрез с моими этическими принципами. Все пятнадцать лет, что я потом преподавал на журфаке, я умолял своих студентов никогда так не поступать. Никогда не сближаться с источником информации до такой степени, чтобы это поставило под сомнение все написанное тобой, если бы об этом узнали читатели и редакторы.

   Несмотря на то что тогда лишь несколько человек были в курсе этой истории – Лайтс, я, владелец клуба Майк Илич, моя жена, – у меня не было сомнений, что данная тема рано или поздно станет достоянием общественности и мне придется за это ответить. Я делал худший выбор в своей жизни. А может, один из лучших. Все рассудит история.

   Спустя пару дней после того обеда я позвонил Лайтсу в офис и сказал, что готов ехать в Хельсинки, чтобы попробовать установить контакт с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Он удивился, но очень обрадовался. Я сразу заявил, что соглашаюсь лишь при ряде условий. Каким бы щедрым и баснословным ни было финансовое предложение его клуба, я не возьму ни цента. Также я наотрез отказываюсь от того, чтобы «Ред Уингз» возмещали мне затраты на поездку. Перелет оплачу бонусными милями, которых у меня накопилась уйма. Все остальное обойдется в пару сотен долларов, и я расцениваю это как инвестицию в будущее.

   Но самое главное, о чем я заявил Лайтсу: когда эти игроки доберутся до США, первыми об этом узнают читатели моей газеты. Кроме того, мне нужны гарантии того, что свои первые интервью в Детройте они дадут мне. Лайтс предложил мне эксклюзивные права на создание книги, в которой хоккеисты расскажут о своем побеге, что меня порадовало. Но мне казалось, что нельзя заставлять его давать слово, которое по независящим от него причинам он может не сдержать.

   – По рукам! – воскликнул Лайтс.

* * *

   Теперь начиналось самое сложное. Уже в Бостоне, ожидая вылета из аэропорта Логан, я достал потрепанный англо-русский словарь и начал писать.

   «Dorogoi Sergei…» – начал я наброски письма.

   Это был медленный и трудоемкий процесс. В словарь пришлось заглядывать гораздо чаще, чем думалось поначалу. Раньше я свободно говорил по-русски, целый год учил этот язык в калифорнийском городке Монтерей – по шесть часов в день, пять дней в неделю – в лингвистическом институте при Министерстве обороны США. В то время как большинство призывников – таких же ребят, как я, – отправили во Вьетнам. Это было за восемнадцать лет до нашей истории. Потом я провел три года на ультрасовременной шпионской станции, расположенной на горе в лесу Западного Берлина, подслушивая советские радиопередачи и собирая информацию для Агентства национальной безопасности, но теперь оказалось, что мои языковые навыки серьезно заржавели. Однако я был уверен, что смогу передать Сергею и Владимиру важное послание от «Ред Уингз».

   «Добро пожаловать в Детройт, – продолжал писать я. – Это удивительно хороший промышленный город в США, где люди обожают хоккей и свою команду «Ред Уингз». Это клуб НХЛ, где выступал легендарный Горди Хоу и играет звездный Стив Айзерман. Именно эта команда выбрала вас на драфте новичков в Монреале…»

   В письме я кратко рассказал о «Крыльях» – о том, что после многолетних неудач их дела пошли в гору под руководством Жака Демера. Пояснил: клуб заинтересован в том, чтобы помочь ребятам выбраться из СССР и продолжить карьеру в НХЛ. Заметил, что у «Ред Уингз» уже был опыт вызволения игроков из-за железного занавеса. Рассказал историю смелого побега Петра Климы из Чехословакии в 1985 году, в котором «Крылья» приняли прямое участие.

   Также я указал важную информацию, которая – в этом Лайтс был уверен – привлечет внимание хоккеистов: «Ред Уингз» были готовы платить им по 250 тысяч долларов за сезон. Столько зарабатывали тогда в НХЛ ведущие игроки. Более того, пока они выступают за «Детройт», клуб будет перечислять их семьям в Россию еще по 25 тысяч долларов в год, что в те времена для советской семьи было запредельной суммой.

   На эти письма у меня ушел почти весь семичасовой перелет до Копенгагена. Я прибыл в Данию перед полуднем. После небольшого ожидания в аэропорту пересел на другой рейс – до Хельсинки было еще полтора часа лету. Около четырех вечера по местному времени я прибыл в столицу Финляндии, на берег Балтийского моря.

   Приземлился за несколько часов до начала матча. Дело оставалось за малым – узнать, где будет проходить игра, договориться о пропуске на арену, получить доступ к самым охраняемым игрокам планеты, уговорить их встретиться со мной, передать письма, из-за которых у них в случае провала могли быть серьезные проблемы, избежать международного конфликта, а затем бежать не оглядываясь.

   В этом месте должна играть мелодия из фильма «Миссия невыполнима».

   Я был в цейтноте и прибег к тактике, которая всегда выручала меня при выполнении трудных заданий для газеты: целиком и полностью положился на совершенно незнакомых людей. Забрав свой багаж, я закинул сумку на плечо и подошел к информационной стойке. Но оказалось, что это пункт обмена валюты, поэтому я поменял американскую зелень на финские марки.

   Девушка за стойкой встретила меня теплой улыбкой и заговорила по-английски. Я спросил, не знает ли она случайно, где в этот душный августовский вечер в городе с полумиллионным населением проходит хоккейный матч.

   Она посмотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты. Однако, услышав заветное слово, стоявший за ее спиной мужчина повернулся ко мне и улыбнулся.

   – На хоккей приехали? – спросил он.

   Я кивнул.

   – Сегодня вечером играют в Ледовом дворце Хельсинки, – сказал он. – Сборная СССР встречается с одной из наших лучших команд.

   Я поинтересовался насчет отелей в районе арены. Он порекомендовал мне «Рэдиссон Блу Ройал», который располагался в двух шагах от стадиона, через парк. Я поблагодарил его несколько раз: по-английски, по-русски и по-немецки. Он улыбнулся и ответил «Ole hyva», что по-фински значит «не за что». Это я понял позже.

   – Может, там еще пересечемся, – добавил он по-английски. – Финны тоже очень любят хоккей.

   Я сел в такси и вскоре приехал в «Рэдиссон Блу». На часах было почти пять вечера. Я уже был без сил, так что кровать манила к себе. Но времени осталось только на то, чтобы наскоро принять душ и переодеться. Я полагал, что игра начнется в семь вечера. Перед выходом я тщательно подготовил все документы, которые мне во что бы то ни стало нужно было передать русским игрокам.

   Ежегодный справочник о «Детройт Ред Уингз» в те времена был совсем маленькой книжечкой, меньше сантиметра в толщину. Его удобно было носить с собой. Там имелась вся информация, которая могла пригодиться журналисту – о каждом игроке и новичке «Детройта», его бывших игроках, тренерском штабе, менеджерах, владельцах. Имелась также обширная подборка командных и индивидуальных рекордов. Этот гид всегда был под рукой у журналистов, как и другие рабочие инструменты: ноутбук, диктофон, блокнот, куча ручек.

   Одинаковые справочники выполняли в этой миссии двойную функцию. Во-первых, из них игроки могли многое узнать о своей новой команде. Во-вторых, они идеально подходили для того, чтобы спрятать в них письма.

   Ну, или почти идеально. Засунув письма между страниц гидов, я начал сомневаться в своем решении. Мне пришлось сложить исписанные листки пополам, и они немного топорщились – их можно было заметить. Если игроков поймают с этими письмами в руках, под угрозой окажется карьера ребят. Пусть даже коммунистический режим уже рушился, но суровым руководителям советского хоккея было не до шуток, когда их звезды – одно из главных достояний страны – поворачивались к ним спиной и пытались бежать. Однако другого плана у меня не было: либо так, либо никак.

   От двери гостиничного номера до входа на арену была всего пара сотен метров. Я прогулялся по прекрасному городскому парку. Воздух был немного влажный, а температура – около 25 градусов, что в реалиях Северной Европы считается прекрасной летней погодой.

   Я пришел как нельзя вовремя: советские игроки прибыли на игру. Горстка болельщиков наблюдала за тем, как хоккеисты выходят из автобуса – без слов, с каменными лицами. В отличие от Канады или США у этих замечательных спортсменов никто не просил автограф, хотя среди них были чемпионы мира и Олимпиады, а некоторые впоследствии войдут в Зал хоккейной славы.

   Стоило мне козырнуть своей аккредитацией НХЛ, как меня тут же пустили внутрь. Сразу за входом располагалась комнатка, которую я по ошибке принял за медиацентр, привычный для североамериканских арен. Однако оказалось, что это буфет, где я, к своему удивлению, встретил представителей многих клубов НХЛ. Среди них были скауты, менеджеры и даже один тренер. Все приехали посмотреть на русских – на драфте другие команды последовали примеру «Детройта» и тоже выбрали несколько советских игроков. Как и руководству «Ред Уингз», им отчаянно хотелось как можно скорее переманить их в Северную Америку.

   В буфете я был единственным журналистом.

* * *

   Я стоял между ними. Они были похожи, как две капли воды.

   Их вызвали сразу после душа. Мокрые светлые волосы у каждого были небрежно расчесаны ладонью. Сергей Федоров и Владимир Константинов… Тела этих атлетов были вылеплены беспрерывными, зачастую суровыми и жестокими тренировками, на которых они пахали круглый год без выходных. Оставшаяся после душа вода капала на пол, ребятам было холодно. Мы стояли всего в паре шагов от огромной ледяной площадки. Их руки и грудь были покрыты мурашками. Было очевидно, что они не очень понимают, зачем их ко мне вывели.

   Действовать надо было быстро. Но я на мгновенье задумался о том, как же мне в тот день повезло.

   Во время матча я ходил по арене, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто имеет отношение к матчу. Спонсор, промоутер… Как и в аэропорту, я вновь почувствовал накатывающее чувство паники. А что, если я проделал весь этот путь зря и не смогу установить контакт с игроками?! Но во втором периоде я поговорил с парой доброжелательных незнакомцев, имевших какое-то отношение к происходящему, и с их помощью наконец нашел одного из организаторов матча. Узнав, кто я такой и зачем приехал, он охотно согласился мне помочь.

   – К нам на игры редко приезжают журналисты из Северной Америки, – сказал он на идеальном английском. – Особенно в августе. Наверное, вы здесь по серьезному вопросу.

   Я немного приврал. Сказал ему, что проводил в Европе отпуск, но узнал, что в Хельсинки будет играть советская команда. А там выступают два хоккеиста, недавно выбранных на драфте «Детройтом» – командой, которую я освещаю в газете. Вот и решил заехать на матч в надежде представиться игрокам и взять у них небольшое интервью.

   – Вы говорите по-русски? – спросил он.

   – Да. Но боюсь, он настолько заржавел, что хорошего интервью не выйдет.

   – Я могу вам помочь. Немного говорю по-русски. В Финляндии многие немного говорят по-русски, мы же соседи. Соседи, которые иногда ругаются.

   Я был готов обнять его.

   После матча промоутер зашел в раздевалку советской команды и вывел двух игроков, о которых мы говорили. Эта встреча была рискованной и даже опасной затеей – особенно для них. Я стоял, прислонившись спиной к стене, напротив входа в раздевалку. В отличие от Северной Америки русские практически никогда не пускали туда журналистов, тут мне даже аккредитация НХЛ не помогла.

   После того как игроки вышли из раздевалки, я практически сразу заметил мужчину в двух-трех метрах по левую руку от себя. У него были характерные славянские черты: зачесанные назад волнистые волосы, ярко выраженные скулы. Он был в шикарной, но помятой одежде. Казалось, он купил это в американском секонд-хенде в середине семидесятых.

   Мужчина тоже стоял, облокотившись на стену. Но время от времени делал шаг вперед и через головы людей смотрел в нашу сторону. Его холодные глаза впивались в нас с нескрываемым подозрением. Он смотрел так, будто ему было абсолютно все равно, чем мы там занимаемся, но при этом постоянно давал мне понять, что он рядом. Федоров тоже его заметил, незаметно бросив взгляд в ту сторону. Сохраняя каменное выражение лица, он отвернулся и продолжил наш разговор.

   Сам факт присутствия этого товарища меня не удивил. Снова возникло чувство, что удача на моей стороне – хорошо, что я уже тогда его заметил. И понял: его работа заключается в том, чтобы гарантировать возвращение всех хоккеистов в Советский Союз с предсезонного пикника в Финляндии. Это был агент КГБ – «шпион», как их называли сами игроки. Эти агенты всегда путешествовали вместе со сборной СССР. Он был готов не допустить побега, пусть даже ради этого ему потребуется припугнуть любого представителя Запада, который проявит интерес к его подопечным.

   Я назвал его Виктором. Безусловно, я знал, что его зовут как-то иначе. Но он не представился. Мы с ним уже встречались – точнее, с кем-то очень похожим на него.

   За десять лет до этой истории я учился на журфаке в университете штата Мичиган. Подрабатывал в спортивном отделе «Лэнсин Стейт Джорнел», и меня послали в школу Лэнсин Эверетт Хай, чтобы осветить тренировочный матч местной баскетбольной команды.

   Это была родная школа Мэджика Джонсона, который тогда учился на втором курсе и играл за «спартанцев». После матча я общался с игроками в раздевалке, когда ко мне подошел тренер команды Джад Хиткоут. Он сказал, что знает всех в спортивном отделе моей газеты, а меня видит первый раз в жизни. Я стал объяснять ему, что шесть лет провел в армии в должности русского лингвиста, а теперь учусь в университете и надеюсь устроиться в газету.

   Он уставился на меня круглыми глазами и спросил, знаю ли я, что через пару недель в Ист-Лэнсин приедет сборная СССР по баскетболу, чтобы сыграть против его «спартанцев». Я улыбнулся. Ну конечно, я знал об этом. И сказал ему, что хотел бы поработать на этом матче. Но руководство вряд ли доверит мне такое ответственное задание.

   – Как у тебя с русским? – спросил Хиткоут.

   – В принципе неплохо, – ответил я, пояснив, что прежде чем перейти на журфак, целый семестр учил этот язык в университете.

   – Быть может, ты нам пригодишься. Будешь работать переводчиком тренеров и игроков, а заодно и ребятам из прессы поможешь, – сказал Хиткоут.

   Я сказал, что с удовольствием попробую.

   Он заверил меня, что всю дополнительную информацию пришлет в редакцию вместе с аккредитацией. Все так и получилось – за пару дней до матча мне прислали пропуск. Я был уже на месте, когда в полдень к арене подъехал автобус сборной СССР. Мы пошли обедать в ресторан через дорогу от кампуса, и русские все заказывали себе сами, прекрасно обходясь без моей помощи. Все они брали одно и то же – говяжий стейк медиум, салат. Игроки сидели по четверо и молча ели. Тренеры ушли от них подальше и тихо беседовали между собой.

   После обеда у них было свободное время. Обычно его используют для того, чтобы вздремнуть перед игрой. Я вновь встретился с ними задолго до предматчевой разминки, чтобы помочь местным репортерам раздобыть информацию о команде гостей. Сборную СССР тогда тренировал Александр Гомельский – под его руководством команда за двадцать два года выиграла 85 процентов матчей. Он был широко известен как отец современного советского баскетбола. В составе его сборной было несколько человек, которые выиграли золото Олимпиады-1972, одолев американцев в финале с неоднозначной концовкой. Судьи принимали спорные решения, что позволило сборной СССР дважды переиграть последние секунды встречи.

   Теперь же команда Гомельского отправилась в тур по США, чтобы провести серию матчей против лучших американских студенческих команд. Результат был в общем-то предсказуем. У русских был опытный коллектив, где собрались взрослые игроки уровня НБА. Они долгие годы играли вместе и без особых проблем обыграли таких лидеров студенческого баскетбола, как «Нотр-Дам», «Индиана» и «Пердью». Однако тем вечером «Мичиган» дал им настоящий бой.

   Мне досталось одно из лучших мест во дворце «Дженисон Филд Хаус» – я сидел на скамейке советских баскетболистов рядом с Гомельским. Если возникал спорный момент, мне следовало переводить его слова арбитрам. Но до этого дело не дошло. Тренер спокойно наблюдал за тем, как ведомые Мэджиком «спартанцы» разгромили его команду со счетом 76:60.

   После игры Гомельский хвалил стремительные контратаки «спартанцев», которые в том сезоне привели их к чемпионскому титулу NCAA. Что любопытно, хоккейная сборная СССР блестяще использовала ту же самую стратегию – молниеносный переход из обороны в атаку, который демонстрировали мичиганские баскетболисты, как только забирали мяч на подборе.

   После баскетбола меня пригласили на прием в дом администратора мичиганского университета. В какой-то момент я оказался совсем один. Именно тогда ко мне и подошел какой-то человек, забрал у меня из рук пиво и дал вместо него стакан чистой холодной водки – именно так пьют ее русские.

   – Na zdarovye, – сказал он, после чего мы чокнулись и выпили. – Меня зовут Виктор. А тебя?

   Мы стояли в углу, где нас никто не смог бы случайно подслушать. Пожали друг другу руки. Танец начался.

   Виктор был вежлив. Я понимал, что все вопросы он задает не просто так. Мы уже виделись – он обедал с тренерами, а на игре сидел вместе со всеми на скамейке. Я решил, что он либо один из наставников, либо кто-то из медперсонала, и сказал ему, что учусь на журфаке, к чему он отнесся скептически:

   – Кто ты на самом деле? На кого работаешь? Где ты так хорошо выучил русский?

   Я начал понимать, почему представители советской делегации вежливо избегали меня весь день. Они мне не доверяли. Я настаивал на том, что говорю правду. Что тренер университетской команды действительно просил меня помочь ему, если гостям из СССР потребуются услуги переводчика. Я сказал: это мое личное дело, где я учил язык. Поблагодарил его за комплимент и попытался на этом закончить беседу.

   Виктор же настаивал на продолжении.

   – Американцы не знают иностранных языков, не говоря уже о русском, – сказал он.

   Я согласился и улыбнулся. Решил, что в этой быстро растущей конфронтации лучше сказать правду. Мы беседовали по-русски. Правда, я то и дело вворачивал английские выражения, когда мне не хватало словарного запаса. Рассказал ему, что учил русский в лингвистическом институте при Министерстве обороны США.

   Тут уже и Виктор кивнул, улыбнулся:

   – Монтерей – знакомое место. Значит, военным был, да? Чем занимался, после того как выучил наш язык?

   – Да, был военным. В армии служил, – ответил я. – Но если откровенно, это не ваше дело, чем я потом занимался. Я бы вам все равно не смог бы рассказать, даже если бы хотел.

   Честно говоря, тогда еще и года не прошло, как я ушел из Агентства. Все, у кого был доступ к засекреченной информации, боялись ее разглашать, опасаясь тюрьмы или чего пострашнее. Виктор, конечно, об этом знал. Тем не менее я продолжал выпивать и чувствовал эффект международной сыворотки правды. Я решил немного с ним поиграть.

   – После языковых курсов меня отправили на задание в Западный Берлин, – признался я.

   Его глаза снова сверкнули:

   – О, дружище, так я был в Восточном Берлине!

   Посмеялись, чокнулись и выпили еще раз – теперь уже за наше тайное прошлое. После непродолжительной, но интенсивной беседы мы узнали друг друга поближе. Затем я посмотрел ему в глаза и сказал по-английски:

   – Слушай, Виктор, я шесть с лишним лет отслужил в армии своей страны. Ты отслужил в Красной армии. Ты по-прежнему на службе у своей партии – просто в другой роли. Ты прекрасно понимаешь, чем я занимался в Берлине. Равно как и я понимаю, чем ты занимаешься здесь. Но, поверь мне, я больше в эти игры не играю.

   Я еще раз подчеркнул, что всего лишь простой студент и пытаюсь пробиться в журналистику, чтобы однажды стать международным репортером и работать в Москве.

   – Ну что ж, может быть, мы еще когда-нибудь увидимся, – сказал он.

   Мы вновь пожали друг другу руки, после чего я вежливо с ним простился.

   – А сейчас мне надо идти, – сказал я, взглянув на часы. – У меня дедлайн, так что пора бежать в редакцию.

   Я сказал ему, что если все будет хорошо, то в завтрашней газете он увидит мою заметку. Мы чокнулись еще раз, и я ушел.

   В редакции я сел за пишущую машинку. У меня все плыло перед глазами, пальцы совсем не слушались из-за водки Виктора, бродившей в моей крови. Но я все же написал статью о визите советских гостей в Ист-Лэнсин.

   На самом деле в этом не было ничего необычного – они приехали, пообедали и сыграли еще один матч против очередной американской студенческой команды. Конечно, я приукрасил историю хвалебными комментариями в адрес соперников сборной СССР, для которой эта тринадцатиматчевая серия была этапом подготовки к московской Олимпиаде-1980. Однако львиная доля заметки была посвящена событиям вечернего приема, из которых особенно выделялся тост самого маленького игрока российской команды – Станислава Еремина.

   – За всю поездку мне нигде не было так хорошо, как здесь, – обратился он к жителям Ист-Лэнсина. – Трудно подобрать подходящие слова, но кажется, что сегодня я действительно ближе узнал американцев и подружился с ними.

   Моя статья вышла на следующий день под заголовком «Вечеринка после игры как урок примирения». Ее напечатали на первой странице на самом верху. Это была моя первая передовица.

   В тот день я окончательно и бесповоротно влюбился в журналистику.

* * *

   Я стоял у раздевалки на арене в Хельсинки и краем глаза следил за очередным Виктором, продолжая нескладную беседу с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Мой новый знакомый и переводчик говорил по-русски очень здорово, как и по-английски. Я был безмерно счастлив, что встретил его. Он представил меня, и я поздравил хоккеистов с отличной игрой.

   Они пожали плечами. Для них это была очередная, ничего не значащая игра против еще одного заведомо слабого соперника в начале нового мучительного сезона, который будет длиться еще одиннадцать месяцев. Они всего лишь выполняли свою задачу в системе, где лучше было не проигрывать.

   Я показал игрокам то, ради чего и хотел взять у них интервью, – список игроков, которых «Детройт» выбрал на драфте полтора месяца назад. Они говорили только по-русски, но я не сомневался, что их знания английского алфавита хватит на то, чтобы узнать собственные имена. Я повернулся к Сергею и указал на его имя – «Ред Уингз» выбрали его в четвертом раунде.

   Как он отреагировал? Никак. Стоял с каменным лицом. Даже если его это хоть как-то заинтересовало или обрадовало, по холодным голубым глазам этого было не понять. Как я потом узнал, он вообще не подозревал, что его выбрала команда НХЛ из Детройта.

   Затем я повернулся к Владимиру и указал на его имя – он был одиннадцатым в списке из двенадцати человек. Константинов с трудом сдерживал восторг, как маленький мальчик, обнаруживший под новогодней елкой глянцевый красный велосипед. Его зеленые глаза искрились от счастья, он прямо-таки светился. Повернулся и поймал мой взгляд, будто пытаясь убедиться, что его не разыгрывают. Очевидно, он впервые узнал, что и его хотят видеть в НХЛ.

   Я сказал, что привез им еще кое-что из Детройта, и открыл свою кожаную сумку. Оттуда достал и вручил всем, включая переводчика, по значку «Ред Уингз» и своей визитке. Я сказал, что прекрасно понимаю: сейчас не самое подходящее время для интервью, но мне хотелось бы взять его в ближайшее время. Я пообещал поработать над своим русским, чтобы мы смогли нормально поговорить. Помимо этого раздал им визитки представителей «Детройта», включая Джима Лайтса и генерального менеджера клуба Джимми Дэвеллано. Наконец, достал последние подарки – два медиагида «Ред Уингз», из которых торчали тайные послания.

   Вручив ребятам буклеты, я поинтересовался на прощанье, есть ли у них какие-нибудь вопросы. Пока говорил переводчик, я чуть было не запаниковал – Сергей держал буклет перед собой и бегло пролистывал страницы. Вскоре он добрался до спрятанного конверта. Однако, и на сей раз не проявив эмоций, он закрыл медиагид и спокойно убрал его за спину. С таким человеком в покер лучше не играть. Владимир же не взглянул на свой буклет, пока мы там стояли, так и держал его перед собой двумя руками.

   Слева от нас то и дело выглядывал Виктор. Я понимал, что пора идти – и чем скорее, тем лучше. Посмотрел на трех своих собеседников, пожал им руки и сказал на ломаном русском:

   – Большое спасибо. Рад был с вами познакомиться. Удачи. До свидания.

   После чего выразил надежду, что скоро мы с ними увидимся.

   Они быстро развернулись и ушли, не оборачиваясь.

   Часы показывали почти десять часов вечера, и в Хельсинки бурлила жизнь. На улице по-прежнему было светло. А я шел все быстрее и быстрее, стараясь убраться подальше от арены. Я не знал, куда пойти, но был уверен, что сразу идти в гостиницу не стоит. Я дико устал от двухдневного путешествия, но был слишком возбужден и совсем не хотел спать. К тому же беспокоился, что за мной могут следить. Что, если Виктор подошел к игрокам и потребовал показать ему мои подарки? Вдруг он нашел мои письма? Что будет с игроками? Придут ли потом за мной?..

   Я успокаивал себя тем, что насмотрелся шпионских триллеров и начитался книжек американских журналистов, которые писали о том, как за ними постоянно ходили тенью, а сами они то и дело влипали в неприятности. Но тут все было иначе. Я сам был виноват во всем.

   Меня охватила внезапная тревога. Я сомневался в принятых решениях и вообще в целесообразности своего приезда в Хельсинки. Я шел и постоянно оборачивался, чтобы проверить, не следят ли за мной.

   В час ночи на улице были скорее сумерки, чем ночь. Я бесцельно слонялся уже почти три часа. Адреналин, от которого мое сердце вырывалось из груди, перестал поступать в кровь. Внезапно почувствовав навалившуюся усталость, я сел в такси и быстро доехал до гостиницы.

   Паранойя и не думала отступать. Я открыл дверь и медленно зашел в номер, ни на секунду не теряя бдительности на случай, если меня там кто-то ждет.

   Там никого не было.

   Я расслабился и подошел к телефону. В уме быстро прикинул, что дома сейчас половина восьмого вечера. Набрал номер, и после двух гудков Джим Лайтс поднял трубку. Я сообщил ему, что вышел на контакт с игроками и без особых проблем передал им информацию. Теперь оба хоккеиста были в курсе, что их хотят как можно скорее видеть в Детройте.

   – Отличные новости, – сказал Лайтс. – Мне не терпится сообщить об этом мистеру Иличу. Ты даже не представляешь, как мы рады, что тебе удалось запустить весь этот процесс. Спасибо огромное.

   Я продолжил доклад: реакцию Сергея понять было трудно, а вот Владимир оказался в восторге. Пусть даже Константинов и был капитаном команды, но именно он казался мне главным кандидатом на побег, если ему предоставить такую возможность. Затем я сообщил Лайтсу, что на следующий день вылетаю обратно в Детройт.

   – Джим, я все сделал так, как ты хотел. Дальше без меня, – сказал я. – Я только хочу напомнить тебе, что когда вы вывезете этих ребят, первая информация об этом должна появиться в «Детройт Фри Пресс». И первое интервью с ними тоже. У нас должен быть полный и эксклюзивный доступ к ребятам. Мы об этом договаривались.

   – Безусловно, – ответил он, – ты узнаешь об этом первым. Дальше мы все берем на себя. Считаю, лучше тебе делать вид, что всей этой истории не было.

   На следующий день я уже был в Детройте.

* * *

   Прошел почти год. 22 июля я ужинал у себя дома в Диаборне, как вдруг зазвонил телефон.

   – Кит, это Джим Лайтс, – раздалось в трубке. – Я сейчас лечу на самолете мистера Илича в Детройт из орегонского Портленда.

   Он сказал, что у него для меня есть кое-какие новости, и заметил, что сидит рядом с одним важным человеком.

   Я отодвинул тарелку, взял листок бумаги и ручку, приготовившись писать. Из этих заметок потом вырастет статья, которую следующим утром опубликуют на передовице «Детройт Фри Пресс».

   Совсем скоро это станет важной новостью международного масштаба.

Глава 2. Сделано в Детройте. На заре величия

   Когда Майк и Мэриан Илич в июне 1982 года купили «Ред Уингз» примерно за восемь миллионов долларов, они первым делом наняли архитектора одной из величайших династий в американском спорте. Джим Дэвеллано – или Джимми Ди, как он сам любил себя называть, – приехал в Детройт в статусе трехкратного обладателя Кубка Стэнли. «Нью-Йорк Айлендерс» выиграют свой четвертый кубок подряд уже без него, лишний раз доказав, что Дэвеллано умеет закладывать чемпионские команды на длительный срок. Однако в «Детройте» ему как генеральному менеджеру придется столкнуться с куда бо́льшими трудностями, чем он мог себе представить.

   – Честно говоря, мне пришлось доставать команду со дна реки Детройт, – говорит он мрачно, будто вспоминая какую-то чудовищную трагедию. Дело в том, что на протяжении семидесятых и вплоть до середины восьмидесятых над «Ред Уингз» в хоккейных кругах Северной Америки не издевался разве что ленивый.

   – В те времена «Ред Уингз» были банкротами во всех смыслах, – вспоминает тридцать лет спустя Джим Лайтс. Он тогда был женат на старшей дочери Иличей – Дэниз. Работал адвокатом, а после смены владельцев «Детройта» в 1982 году его назначили исполнительным директором клуба. Команда была не в лучшей форме и играла на плохом катке, который тогда представляла собой «Джо Луис Арена».

   «Джо» построили всего за три года до прихода новых хозяев «Ред Уингз». Детройт возводил ее на деньги города, кое-как, экономя на всем. Она так и не была достроена до конца. На момент открытия раздевалки были недоделаны. Пресс-ложи не существовало вообще. Повсюду висели осветительные лампы на оголенных проводах. В пустынных фойе сувениры и напитки продавали с картонных столов.

   «Ред Уингз» были прекрасной метафорой самого Детройта. Можно найти бесчисленное количество параллелей между некогда прекрасной командой-династией и пришедшим в упадок городом. В 1950 году, когда молодой Горди Хоу только выходил на авансцену НХЛ, Детройт считался одним из лучших городов Америки. Там проживало 1 850 000 человек, его границы постоянно росли.

   Детройт был пятым по численности городом США, причем одним из самых богатых. Средний класс здесь по-настоящему процветал. Люди стекались в город из южных штатов и регионов близ Аппалачей в поиске работы на местных автомобильных и сталелитейных заводах, а также фабриках по производству пластмассы и запчастей, которые поддерживали гигантскую автомобильную индустрию. С 1950 по 1955 год Хоу привел «Ред Уингз» к четырем Кубкам Стэнли. В 1956 году «Крылья» проиграли в финале.

   Но это длилось недолго. Лабиринт автострад потянулся из центра, проходя через несколько фешенебельных районов города, облегчая путь от заводов до пригородов, куда вместе с семьями перебиралось все больше и больше рабочих, львиную долю которых составляли белые граждане. За ними последовали и работодатели.

   С 1945 по 1947 год Большая тройка автоконцернов – «Дженерал Моторс», «Форд» и «Крайслер» – воздвигла 25 заводов в окрестностях Детройта, в то время как в самом городе не было построено ни одного. К середине шестидесятых Детройт пришел в серьезный упадок, а на его улицах начались межрасовые стычки – этот конфликт нарастал уже два десятилетия. Детройт замелькал в новостях по всему миру. В июле 1967 года в западной части города пять дней бушевали беспорядки, в результате которых погибли 43 человека, 1189 получили травмы разной степени тяжести, 7000 попали под арест, а также было уничтожено более 2000 зданий. Чтобы остановить погромы, пришлось прибегнуть к помощи не только национальной гвардии Мичигана, но также 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий, которые получили приказ от президента Линдона Джонсона – и это в разгар вьетнамской войны.

   Следующим жарким летом ожидались еще более массовые беспорядки, но жителей города отвлекли – а многие полагают, что и объединили, – бейсболисты «Детройт Тайгерс», которые в том году одолели «Сент-Луис Кардиналс» в финале Мировой серии.

   Давление на автомобильную промышленность со стороны иностранных компаний, а также тот факт, что Большая тройка перенесла свои заводы и тысячи рабочих мест из Мичигана в Мексику и ряд других стран, привели к тому, что в начале восьмидесятых десятки тысяч людей остались без средств к существованию. Когда Майк и Мэриан Илич купили «Ред Уингз» в 1982 году, население Детройта уже упало до 1 200 000 человек. Спустя пару десятилетий в городе останется меньше 700 тысяч жителей.

   Некогда мощные «Ред Уингз» также переживали тяжелые времена. Клуб был основан в 1926 году под названием «Детройт Кугарс». Свой первый сезон в Национальной хоккейной лиге команда провела на арене, которая тогда называлась «Бордер Ситис». Она располагалась на другой стороне реки Детройт, в канадском городе Виндзор.

   В 1927 году команда переехала на «Детройт Олимпиа Арена». Как и в автомобильной индустрии, проблемы у нее шли по нарастающей. В первые годы своего существования у команды мало что получалось. В 1930 году она сменила название на «Фэлконс», а в 1932-м, перейдя в собственность Джеймса Норриса, вновь была переименована – в «Ред Уингз». Ее эмблемой стало крылатое колесо – в знак почтения к автомобильной промышленности города. Сегодня это один из канонических логотипов в мировом спорте.

   Норрис, которому одно время принадлежали сразу четыре клуба «Оригинальной шестерки» в НХЛ, превратил «Детройт» в мощную команду. После его смерти в 1962 году за команду развернулась серьезная борьба между наследниками. В итоге она досталась Брюсу Норрису, которому также отошел зерновой бизнес отца. Под руководством младшего Норриса дела у «Крыльев» шли все хуже и хуже. Выход в финал Кубка Стэнли-1966 стал их лебединой песней. Годом позже команда набрала на шестнадцать очков меньше. Потом было еще хуже. С 1967 по 1982 год – до тех пор, пока на помощь не пришел Илич, – дела у команды шли настолько плохо, что в хоккейном мире ее называли не иначе как «Мертвые Крылья» (игра слов: Red Wings – Dead Wings).

   Тем временем цены на нефть продолжали расти, вставляя палки в колеса автопрому Детройта, который не сразу отреагировал на изменения рынка. Рос спрос на небольшие машины с меньшим расходом топлива, и эту нишу заняли иностранные компании. В конце семидесятых лишь государственная помощь спасла «Крайслер» от финансового краха. Примерно в то же время в Детройте снесли очередной фешенебельный район Поултаун, чтобы по иронии судьбы построить на его месте завод «Кадиллак», на который ушли миллионы из государственных субсидий.

   Команде Илича досталась относительно новая арена, которую воздвигли вместо «Олимпии». Однако у «Детройта» не было тренировочного катка. Из-за этого на арене было проблематично проводить концерты и прочие доходные мероприятия, поскольку в неигровые дни «Крылья» там тренировались. Впрочем, их частенько вытесняли цирковые представления и ледовые шоу, а тренировки приходилось устраивать на различных пригородных катках – от «Линкольн-Парка» вниз по реке вплоть до «Оук-Парка» в округе Окленд.

   Но главной проблемой «Ред Уингз» оставался их ужасный состав.

   – На момент, когда мистер и миссис Илич купили клуб, в команде на контракте был восемьдесят один игрок, представьте себе! – рассказывает Лайтс. – Но при этом не было даже восьми хоккеистов уровня НХЛ!

   С финансовой точки зрения клуб был убыточен. Не удавалось продать даже две с половиной тысячи абонементов. Именно тогда жители Детройта увидели, насколько решительно был настроен Майк Илич, сколотивший свое состояние на сети пиццерий «Литл Сизарс». Ему хотелось создать нечто такое, чем его родной город мог бы по праву гордиться.

   – Все началось с энергии Майка, его решительности, финансовых ресурсов и любви к Детройту, – считает Лайтс. – С любви, которую он подпитывал всевозможными маркетинговыми ходами, как, например, розыгрыш автомобилей на каждой домашней игре первого сезона. Да, он на каждом матче дарил болельщикам американскую машину в условиях обвалившегося автомобильного рынка Детройта. Все считали, что Илич спятил.

   Не спятил, а схитрил по-лисьи, потому что в скором времени «Ред Уингз» стали одной из самых посещаемых команд НХЛ, несмотря на слабый состав. Болельщиков привлекал шанс уехать домой на новой машине, пусть даже ради этого приходилось лицезреть очередное разгромное поражение «Детройта».

   – Таким образом мистер Илич напоминал людям, что в будущем все будет лучше, – продолжает Лайтс. – Потому что на тот момент команда выступала откровенно плохо.

   И вот в такой обстановке Дэвеллано начал возрождать «Детройт» из руин. Это был пухлый мужичок невысокого роста, имевший проблемы с весом, а на голове у него росли, будто щетка швабры, неопрятные черные волосы. Кроме того, у Дэвеллано было два разных голоса. Когда он общался с журналистами, что, по всей видимости, ему нравилось, он говорил низким и напыщенным голосом, который шел из глубин его диафрагмы. Если же речь заходила о чем-то неприятном, то голос становился значительно выше и исходил, казалось, из верхней части горла.

   Неизвестно, какой из этих двух голосов он использовал за ужином с новыми владельцами клуба вскоре после своего трудоустройства. А разговор, скорее всего, был неприятный.

   С присущей ей откровенностью Мэриан Илич задала вопрос, который сразу же заставил Дэвеллано оправдываться. Шикарная блондинка невысокого роста, она говорила всегда по делу. Ни у кого не возникало сомнений в том, что Мэриан была равноправным владельцем «командочки», как она ее называла. Ярая хоккейная болельщица с детства, причем более активная, чем муж. И в жизни их совместной бизнес-империи она принимала участие никак не меньше его.

   Майк Илич в свое время служил в морской пехоте. Мэриан Илич разговаривала так, будто тоже была морпехом и ей все равно, что об этом скажут люди. На корпоративных совещаниях она всегда славилась своей прямотой. Разговор за ужином также начала с места в карьер.

   – Джимми, как ты считаешь, сколько нам нужно времени, чтобы выиграть Кубок Стэнли? – спросила она.

   – Восемь лет, Мэриан, – ответил Дэвеллано. – Мы выиграем кубок через восемь лет.

   Она вспыхнула, как спичка.

   – Восемь лет! Бог ты мой! Да я уже старухой буду! Я даже на лед не смогу выйти!

   Дэвеллано не знал, как повести себя в такой ситуации. Ему было несвойственно терять дар речи. Вспоминая тот разговор сейчас, он откровенно говорит, что его команде стоило бы выиграть Кубок Стэнли за восемь лет во избежание ненужных осложнений.

   – В итоге мы выиграли его через пятнадцать лет, – рассказывает Дэвеллано и признает: повезло еще, что его не уволили раньше. – Но если начистоту, у нас и до победы в кубке были отличные составы.

   Перестройку Дэвеллано начал с того, что пообещал болельщикам, прессе и владельцам «Детройта»: клуб больше не будет обменивать драфт-пики на игроков, чьи лучшие годы в НХЛ уже давно позади, а в «Ред Уингз» они приезжают доигрывать. На этой провальной стратегии «Детройта» выросло целое поколение болельщиков, пока Иличи не спасли команду.

   Однако создавать клуб заново через драфт – мучительно медленный процесс, к тому же без каких-либо гарантий. Здесь потребуется огромное терпение и немалая доля удачи. Ведь уйдут годы на то, чтобы найти, собрать и вырастить игроков, которые на момент драфта были безбородыми юнцами. Если не брать в расчет очевидных будущих звезд (а некоторые из таких, кстати, так и не оправдали ожиданий), драфт новичков НХЛ – не более, чем лотерея талантов. Команды делают ставки на юношей в надежде, что когда-нибудь те вырастут в блестящих хоккеистов.

   В «Детройте» считали, что никто не разбирается в драфтах лучше, чем Дэвеллано. Скауты клуба Нил Смит, Кен Холланд и Алекс Дэвидсон могли предоставить своему генеральному менеджеру надежную информацию и помочь советом. Вот только у владельцев клуба Майка и Мэриан Илич были большие ожидания и совсем не хватало терпения.

   8 июня 1983 года это ни для кого не было секретом, когда представители «Ред Уингз» сели за свой столик на церемонии драфта в монреальском «Форуме». Практически все в НХЛ сходились во мнении, что в том году было три игрока, которые обязательно станут звездами. «Детройт» выбирал четвертым – его болельщики уже привыкли к подобным насмешкам судьбы.

   Среди тех молодых звездочек был Пэт Лафонтэйн, признанный в том сезоне лучшим игроком Канадской молодежной лиги. Пэт был родом из Уотерфорд Тауншип – пригорода Детройта, но достался «Нью-Йорк Айлендерс» под третьим общим номером. Перед ним «Миннесота» забрала Брайана Лотона, блиставшего за сборную школы Маунт Сент-Чарльз в Массачусетсе, а «Хартфорд» задрафтовал Сильвена Тарджона, выступавшего за «Халл» в ведущей юниорской лиге Квебека (QMJHL).

   Лучшим из оставшихся игроков был Стивен Грэгори Айзерман – центральный нападающий скромных габаритов, игравший за «Питерборо» в хоккейной лиге Онтарио (ОХЛ). Однако Илича не устраивал четвертый общий номер. Ему хотелось взять Лафонтэйна, вокруг которого можно было развернуть интенсивную маркетинговую кампанию.

   Перед началом драфта Илич положил руку на плечо Дэвеллано и сказал:

   – Джимми, сходи-ка за стол к «Айлендерс» и предложи своему приятелю Биллу Торри миллион баксов за обмен драфт-пиками.

   Дэвеллано даже не повел бровью. Он взял Илича за руку и ответил:

   – Майк, оставь деньги при себе. У нас все будет хорошо.

   Все прошло без сюрпризов. «Крылья» выбрали Айзермана – худощавого и щуплого молодого человека, который подошел к их столику в красном галстуке. Он скорее был похож не на профессионального хоккеиста, а на старшеклассника, который ведет девушку на выпускной. Однако именно он вскоре станет надежной опорой клуба. Дэвеллано был прав, он понимал, что с точки зрения скаута у Стива Айзермана и Пэта Лафонтэйна много общего. Оба потрясающе одарены. Тем не менее как раз Айзерман в итоге стал лучшим игроком того драфта, причем с огромным отрывом (впрочем, Лафонтэйну в полной мере помешала раскрыться череда сотрясений мозга, иначе он мог набрать очков не меньше Айзермана). Оба в итоге попали в Зал хоккейной славы. У двух игроков, которых выбрали на драфте до них, карьеры в НХЛ не сложились.

   Драфт 1983 года сыграл огромную роль для «Детройта». После Айзермана «Крылья» выбрали правого крайнего Лэйна Ламберта, сыгравшего в НХЛ почти 300 матчей, пока его карьера не оборвалась из-за проблем со зрением. А еще левого крайнего Боба Проберта, сочетавшего в себе бомбардирский талант и невиданную ранее жесткость. Ну, и Джо Кошура – еще одного правого крайнего. В паре с Пробертом они представляли собой самый грозный бойцовский тандем в истории НХЛ. Их прозвали «Bruise Brothers» (от англ. Bruise – синяк, что намекало на известный дуэт из фильма «Blues Brothers»).

   В тот год «Детройт» показал на драфте изобретательность, которая ляжет в основу его династии. Под 86-м общим номером, на две строчки выше Кошура, «Крылья» выбрали Петра Климу, который блистал по другую сторону железного занавеса – в Чехословакии. Не было никаких гарантий, что Клима когда-либо сможет выбраться за пределы своей страны. Тем не менее Илич лично утвердил решение потратить достаточно высокий драфт-пик на молодого таланта из ЧССР.

   – Таланта ему было не занимать, – вспоминает Лайтс. – Именно тогда мы и решили, что сделаем все возможное, чтобы стать лучше как можно скорее. Все началось именно с этого. Мы будем использовать иностранцев. И нам все равно, откуда они. Если парни играют хорошо, мы их найдем и привезем сюда. До Майка Илича такой тенденции не было.

   Но как конкретно это сделать? Большой вопрос. И найти ответ на него должен был Лайтс.

   – Мы принимали решения прямо по ходу пьесы, – вспоминает он. – Знаете, в мире нет учебников, в которых записан алгоритм, как выйти на игрока и уговорить его на побег. Спрашивать нам было не у кого. Мы полагались на здравый смысл и капитал, то есть на наличку. Но мы быстро поняли, что игроки по ту сторону занавеса, особенно чехи, двумя руками за то, чтобы перебраться в Северную Америку. Они ненавидели коммунистическую систему, русских и свою жизнь. Они желали оттуда выбраться. Им хотелось зарабатывать и играть в Северной Америке, в Национальной хоккейной лиге».

   А больше всех об этом мечтал Петр Клима.

* * *

   Петр Клима, 183 см, 86 кг, левый крайний форвард с правым хватом клюшки. «Ред Уингз» влюбились в него, как только Ник Полано, тренировавший в то время команду, впервые увидел Климу в составе сборной Чехословакии на Чемпионате мира-1983. Скауты других клубов также обратили на него внимание. Риск был велик, но он того стоил.

   – Мы решили попытать удачи, хотя прекрасно понимали, что сначала надо подбить его на побег, – вспоминает Дэвеллано. Это было опасным делом, тогда вообще было непонятно, смогут ли чешские игроки когда-нибудь перебраться в НХЛ из-за железного занавеса.

   Но Полано уже заложил фундамент для работы. С помощью скаута «Детройта» Алекса Дэвидсона он встретился с Климой в июне 1983 года в шведском городе Нючепинг. Через переводчика, в роли которого выступал его партнер по сборной и близкий друг Франтишек Мусил, Клима дал согласие на побег, но только после прохождения воинской службы.

   Пару недель спустя на драфте новичков НХЛ у «Детройта» был дополнительный драфт-пик в пятом раунде. Полано решил не терять времени.

   – «Миннесота» забрала Мусила во втором раунде, и я понял, что Климу тоже кто-то скоро выберет, – рассказывает он. – Тут, наконец, у нас появилось право на дополнительный выбор, и я уговорил Джимми взять его.

   Выбрав Климу, Дэвеллано повернулся к Полано и сказал:

   – Ну допустим. А теперь вези его сюда.

   Полано с оптимизмом смотрел в будущее, поскольку знал, что Клима мечтал выбраться на свободу из коммунистической Чехословакии и играть в НХЛ. Чутье подсказывало Полано, что Клима готов к побегу.

   – Нам рассказывали, что у него репутация хулигана. Он постоянно во что-то вляпывался, – вспоминает Полано. – А нам это нравилось, потому что не хотелось иметь дело с прилежным комунякой. Может быть, Клима был больше похож на обычных канадских и американских ребят, которые любят повеселиться и покуролесить. Возможно, он просто хочет приехать, поиграть в хоккей и заработать денег на хорошую жизнь.

   Полано знал, что в ЧССР, как и в СССР, предпочитают, чтобы их хоккеисты всегда держались стойко и не показывали своих эмоций. Большинство из них такими и были – они хранили все в себе с суровыми лицами и мертвым взглядом. Но Клима был другим. Он постоянно улыбался, все время искал приключений на свою голову. А если не находил, то сам что-нибудь выдумывал.

   Но при всем свободолюбии он все же не решился откосить от чехословацкой армии. Именно поэтому он не составил компанию своему лучшему другу Петру Свободе в 1984 году, когда тот сбежал в «Монреаль». Генеральный менеджер клуба Серж Савар настолько блестяще организовал его побег, что хоккейный мир был в шоке, когда «Канадиенс» выбрали Свободу на драфте под общим пятым номером, а секунду спустя он уже поднимался на сцену.

   – Мы хотели бежать вместе, – вспоминал Клима, когда уже приехал в Детройт. – Но у меня не получалось, потому что я служил в армии и в самоволку ни за что бы не ушел.

   Климе оставалось служить еще два года, когда его задрафтовал «Детройт». Он знал, что в случае дезертирства ему грозит смертная казнь. Как и все, кто раздумывал о побеге навстречу свободе и карьере в НХЛ, он беспокоился за судьбу своей семьи.

   Но Полано не думал отступать. Он несколько раз встретился с Климой во время Кубка Канады-1984 – сначала в городе Лондон провинции Онтарио, затем в Баффало, а потом и в Ванкувере. «Крылья» уговорили Климу подписать десятилетний контракт, разделенный надвое. Таким образом клуб оставлял за собой право продлить договор на пять лет, если Петр оправдает их надежды.

   Сумма договора была очень серьезная. Климе причиталось порядка 250 тысяч долларов в год, в то время как средняя зарплата в лиге была около 150 тысяч. Десятилетние контракты считались диковинкой для того времени. Но у игрока, который рисковал больше никогда не вернуться на родину, были хоть какие-то гарантии на то, что у него будут средства к существованию.

   Однако пройдет еще год, прежде чем Клима, которому уже недолго оставалось до дембеля, наконец даст согласие на побег из Чехословакии в Детройт. К тому моменту Полано уже повысили до помощника генерального менеджера. Его первым большим заданием было продолжать окучивать Климу, в то время как Дэвеллано в нехарактерной для себя манере подписал целую группу игроков для укрепления состава – трех ветеранов НХЛ и пятерых недрафтованных студентов. Терпение владельцев клуба подходило к концу. На тайной встрече с Полано во время Чемпионата мира 1985 года в Праге Клима вновь заявил о своей готовности перейти в «Детройт» и подтвердил, что вскоре начнет заниматься этим вопросом.

   В середине августа того же года Полано позвонил его связной в ЧССР и сообщил, что Клима готов к побегу. В составе сборной Чехословакии он отправился в ФРГ – в город Розенхайм, который располагался в пятидесяти минутах езды на юг от Мюнхена, столицы Баварии. Хоккеисты остановились в отеле невдалеке от Нусдорфа. Полано, Джим Лайтс и их переводчик тоже вскоре прибыли в ФРГ. Они встретились с Климой в лесу за отелем.

   – Мы понятия не имели, кто к нам выйдет из кустов, – вспоминает Полано. – Было страшно.

   Полано и Лайтс призывали Климу бежать с ними в ту же минуту, но он был не совсем к этому готов. Более того, огорошил их новыми требованиями. Во-первых, он хотел, чтобы «Детройт» помог с побегом и его девушке Ирене Зеленак, поскольку был уверен, что больше никогда не вернется на родину. Во-вторых, потребовал пересмотреть условия контракта. Он хотел больше денег. С финансовой частью вопроса «Крылья» разобрались быстро, а вот новость о том, что им придется организовывать еще один побег, к тому же более проблематичный, их совсем не обрадовала.

   – Мы твердили ему: «Петр, в Америке полно девушек. Не надо никого с собой тащить», – рассказывает Полано. – Но он настаивал.

   После того как Климу заверили в том, что его девушке помогут с побегом, а ему заплатят сколько он просит, форвард дал свое согласие. Договорились, что побег состоится через два дня, в воскресенье. Клима пришел в условленный час в джинсах и футболке, однако в последний момент решил вернуться в свой номер, чтобы взять еще пару вещей – в основном сувениры.

   – Это были самые длинные пять минут в моей жизни, – признается Полано.

   – Мне никогда не было так страшно, – подтверждает Лайтс. – Сами подумайте, игроков ЧССР во всех поездках сопровождали русские военные. Вокруг них постоянно находились вооруженные люди.

   Прошла, как показалось, вечность. И вот глубокой ночью Клима вылез через окошко гостиничного номера и бросился к машине, где его уже ждали сидевший за рулем Лайтс, Полано на пассажирском месте и переводчик на заднем сиденье.

   – Это был сумасшедший дом! – восклицает Лайтс.

   Будущий перебежчик сел на заднее сиденье взятого напрокат 500-го «Мерседеса», и машина рванула вперед. Клима осмотрел салон.

   – Клевая тачка, – сказал он через переводчика. – До какой скорости разгоняется?

   Ответ не заставил себя долго ждать. Лайтс пришпорил роскошный седан и мгновенно загнал стрелку спидометра за отметку 190 км/ч, устремившись по автобану – немецкой трассе – без ограничений скорости. Лайтс рассказывает, что ему хотелось как можно быстрее и дальше умчаться от гостиницы сборной ЧССР, где скоро хватятся Климы, когда он не явится на вечернюю поверку в 23:00. Они гнали вглубь Баварии – да так, что только пятки сверкали.

   Почти пять недель их троица пряталась по отелям Западной Германии, проводя большую часть времени на юге страны. Полано утверждает, что они побывали в Штутгарте, Франкфурте, Кобленце и многих других городах. Спустя полтора месяца они наконец отважились обратиться в посольство США, хотя опасались, что за ними следят чехословацкие агенты. Благодаря политическому влиянию Майка Илича, у которого тогда были связи в Вашингтоне с правительством Рейгана, иммиграционная служба США предоставила Климе так называемое «разрешение на въезд по гуманитарным соображениям».

   Беспокойство Петра росло день ото дня. Стараясь не привлекать внимания, он постоянно боролся со скукой. Однажды ему удалось уговорить своих кураторов дать ему прокатиться на «Мерседесе» по загородному шоссе. Прав у него не было даже на родине, но Клима заверил Лайтса и Полано, что уже не раз водил.

   Из этой поездки он вернулся в целости и сохранности, хотя, по собственному признанию, любил полихачить. А вот машина не вернулась. Он разбил ее в лепешку.

   – Петр со смехом рассказывал нам про аварию, – говорит Полано. – А вот девушке из автопроката «Херц» было совсем не смешно.

   Лайтс был рад уже тому, что для Климы все обошлось без единой царапины.

   – Слава богу, это был «Мерседес», – говорит он. – Не машина, а танк.

   Клима получил визу 22 сентября 1985 года и тут же вылетел в Детройт вместе с переводчиком. Полано с ними не полетел. Не выезжая из Германии, Лайтс договорился о том, чтобы девушку Климы тайно доставили из Чехословакии в Австрию. Полано должен был встретиться с ней в Вене, чему предшествовал остросюжетный побег, в котором немалую роль сыграла корзина для грязного белья из гостиничного номера.

   – Мне и тогда было страшно, потому что я не знал, с кем мне предстоит встретиться, что это вообще за люди, как они себя поведут, – рассказывает Полано. – Петр сказал мне, что я узнаю ее по родимому пятну на веке.

   Все прошло по плану, после чего Полано отвез девушку в ФРГ и начал заниматься ее визой.

   Клима прибыл в Детройт к началу тренировочного лагеря в Порт-Гуроне, который располагался в ста километрах к северу от Детройта на реке Сент-Клэр, по другую сторону от канадского города Сарния. Он хотел как можно скорее начать карьеру в НХЛ и сильно переживал. Я был в числе немногих журналистов, которые приехали встретить его в аэропорту Детройта. И допустил чудовищную ошибку: пожал ему руку, заговорил по-русски.

   Я решил, что для него, как для большинства людей, которые выросли в подконтрольных СССР странах, русский был вторым родным языком. И оказался прав. Но когда с уст Климы пропала улыбка, а в глазах мелькнул ужас, я понял, что сильно просчитался. Он убрал руку, опустил голову и поспешно удалился.

   – Я был уверен, что ты пришел по мою душу, – сказал мне потом Клима. – Я подумал, что ты из КГБ.

   Ушли недели на то, чтобы вернуть его доверие. В конце концов Петр понял, что я – безобидный местный спортивный журналист, которого он видит на каждой тренировке и на матчах. Позже Клима станет моим самым надежным источником в команде.

   Но самое главное, «Детройт» разработал алгоритм по вызволению спортсменов из-за железного занавеса. Приобретенный опыт в деле Климы весьма пригодился, когда из доживавшего последние годы Советского Союза уехали еще трое игроков. Через несколько лет они навсегда изменят курс многострадального клуба.

   – На примере Климы мы поняли, как доставать оттуда хоккеистов, – объясняет Лайтс. – Прежде чем драфтовать советских игроков, мы выбрали прекрасного молодого чеха и нашли способ привезти его сюда. Это была наша проба пера. Мы узнали, как все работает с точки зрения политики, как получить визу. Мы поняли все, что нам было нужно для того, чтобы через несколько лет перевезти сюда русских. Это было очень важно. Так создавался фундамент для дальнейшей работы.

   Вдохновившись результатом, Дэвеллано захотел большего. «Детройту» требовались еще игроки. К тому же Иличи были готовы пойти на все ради победы в Кубке.

   – Петр Клима был нашей первой звездой из Европы, – рассказывает Дэвеллано. – Он разбудил в нас аппетит.

   Скауты все чаще ездили в Европу и постоянно давили на него, чтобы он выбирал побольше иностранцев на драфте.

   – Мы понимали: Клима там такой не один, – вспоминает Дэвеллано. – И знали, что искать надо в СССР.

* * *

   Приезда Петра Климы тем знаменательным летом 1985 года в Детройте ждали больше всего. Но он был отнюдь не единственным новичком в команде.

   Прошло уже три года с момента смены владельцев клуба. «Ред Уингз» дважды вышли в плей-офф, но оба раза вылетели в первом раунде. Майк Илич решил ускорить процесс. Было очевидно, что он теряет терпение, поскольку дал указание любой ценой укрепить состав игроками, с которыми на что-то можно рассчитывать в плей-офф.

   В итоге Дэвеллано потратил деньги Илича на восьмерых хоккеистов. Пятеро из них были недрафтованными студентами, а трое выступали за разные клубы НХЛ. Все три клуба подали протест на «Детройт» за вмешательство в ход переговоров, и «Крылья» были признаны виновными в каждом случае.

   Беспрецедентное расточительство «Ред Уингз» привлекло общенациональное внимание. Даже «Спортс Иллюстрейтед» выслали на сборы в Порт-Гурон журналиста и фотографа, хотя их редакторов в то время мало интересовал хоккей – а следовательно, на страницах журнала ему особо не уделялось внимания. Итогом работы стала внушительная статья, в которой рассказывалось о том, как малоизвестный магнат, сделавший состояние на сети пиццерий, тратит все свои бабки на то, чтобы сделать «Детройт» лидером НХЛ.

   «Ред Уингз», которые за девятнадцать лет вышли в плей-офф лишь четыре раза (при этом ни разу не добравшись до второго раунда), неожиданно начали считаться одними из фаворитов в борьбе за Кубок Стэнли.

   – Возникало даже ощущение, что нам все как-то слишком просто далось, – вспоминает Колин Кэмпбелл, который тогда только пришел на пост помощника главного тренера команды и ожидал несколько бо́льших трудностей.

   С появлением новых мастеров состав «Детройта» начал выглядеть более чем достойно. По крайней мере, так считали Кэмпбелл и многие другие.

   Но на деле все было ужасающе, унизительно плохо. Первый матч сезона «Ред Уингз» проводили против «Миннесоты» и быстро повели 6:2. Один из вчерашних студентов Крис Сичоки забросил две шайбы, также отличился Клима – новички вписали свое имя в новую эру Города моторов.

   «Джо Луис Арена» сотрясалась от восторга. Это были лучшие минуты «Детройта» в сезоне. Но «Крылья» пропустили четыре безответные шайбы и завершили встречу вничью – 6:6. За этим последовала серия из восьми поражений. «Ред Уингз» завершили сезон на последнем, двадцать первом месте с 17-ю победами, 57-ю поражениями и 6-ю ничьими.

   Таким получился худший сезон в истории клуба. По его ходу команда сменила главного тренера – сначала с «Крыльями» работал харизматичный шутник Хэрри Нил (на его счету – 8 побед, 23 поражения, 4 ничьи), а на смену ему пришел абсолютно профнепригодный Брэд Парк (9 побед, 34 поражения, 2 ничьи). Огромная текучка кадров в составе, значительная часть игроков недотягивала до уровня НХЛ. К концу сезона двое из подписанных энхаэловцев были обменяны в другие команды, а из пятерых студентов в «Детройте» остался только Адам Оутс.

   Оутс получил рекордный по тем временам контракт новичка на сумму $1,1 млн за четыре года – и доказал впоследствии, что стоил этих денег. В том сезоне он забросил 9 шайб и набрал 20 очков в 38 матчах, после чего отправился в Гленс Фоллс, где помог «Адирондаку» – фарм-клубу «Крыльев» в Американской хоккейной лиге – выиграть Кубок Колдера.

   По завершении карьеры Оутс попадет в Зал хоккейной славы. Впрочем, свои лучшие годы он проведет в других командах после того, как «Детройт» отдаст его в «Сент-Луис». Это станет одним из худших обменов в истории НХЛ. В июне 1989 года Оутса и забивного крайнего нападающего Пола Маклейна отдали в «Блюз» за постаревших и уже малоэффективных форвардов Берни Федерко и Тони Маккегни.

   – Да, тут нечего сказать, это было настоящее фиаско, – вспоминает Дэвеллано тот сезон 1985–86. – Хорошо, что сейчас об этом уже можно говорить со смехом.

   А вот для владельцев клуба это стало настоящим позором. Ничего смешного они в этом не видели.

   Впрочем, болельщики не держали на них зла. Люди соскучились по победам, поэтому были благодарны Майку Иличу уже за то, что он хотя бы старался. Это легко доказать – в том сезоне «Детройт» в среднем собирал по 18 тысяч зрителей на каждой игре, что стало вторым результатом в лиге.

   Вскоре Дэвеллано вновь вмешался в переговоры других команд. На этот раз ему удалось переманить к себе Жака Дэмера из «Сент-Луиса».

* * *

   «Детройт» под руководством Дэмера будет постоянно то подниматься вверх, то опускаться вниз в турнирной таблице. Главный тренер работал с командой четыре года, и ему удалось создать иллюзию, будто «Ред Уингз» близки к тому, чтобы побороться за Кубок Стэнли.

   Однако в итоге всем стало очевидно, насколько «Детройт» далек от этого на самом деле. Благодаря чудодейственным мотивационным речам Дэмера, а скорее всего, прописке «Ред Уингз» в дивизионе Норриса, который по всем статьям был слабейшим из четырех в НХЛ, команде удалось круто изменить ситуацию всего за год. «Крылья» набрали почти вдвое больше очков по сравнению с предыдущим сезоном (78 вместо 40), заняли второе место в дивизионе и поставили изголодавшийся по победам город на уши, всухую выиграв серию до четырех побед у «Чикаго» в первом раунде плей-офф 1987 года.

   В следующем раунде, в серии, которая до сих пор считается одной из самых памятных в истории клуба, «Детройт» проиграл первые два домашних матча своим заклятым соперникам – «Торонто», которые затем и вовсе повели 3:1.

   Болельщики и пресса уже похоронили «Ред Уингз». Однако они выиграли три матча подряд, при этом дважды со счетом 3:0 – оба раза голкипер Глен Хэнлон оставил свои ворота на замке. Давно не видавшие побед болельщики «Детройта» были в эйфории. «Крылья» оказались на незнакомой для них территории – ведь они впервые в истории прошли дальше второго раунда плей-офф. Чемпионские годы «Детройта» пришлись на то время, когда в НХЛ состояло всего шесть команд, четыре из которых выходили в двухраундовый плей-офф для определения обладателя кубка.

   Болельщикам «Детройта» было все равно, что в финале конференции Кэмпбелла их поджидает «Эдмонтон», ведомый Уэйном Гретцки, завоевавший два Кубка Стэнли за три года. Фанаты были рады уже тому, что «Ред Уингз» дошли до такой стадии, к тому же выиграли первый матч серии у «Ойлерз» на выезде. И вообще оказали более серьезное сопротивление, чем от них ожидали.

   В следующем году «Детройт» снова дошел до финала конференции и вновь уступил все тем же «нефтяникам», которые затем выиграли свой четвертый Кубок Стэнли за пять лет. После этого дела у «Ред Уингз» стали идти все хуже и хуже. Определяющим моментом в эпохе Дэмера стал последний день сезона в 1988 году. Ночью перед пятым матчем серии в Эдмонтоне несколько игроков нарушили режим и отправились в клуб «Гус Лунис». Среди них были Боб Проберт и травмированный Петр Клима – два лидера команды.

   Колумнист «Детройт Фри Пресс» Митч Элбом случайно услышал, как игроки обсуждали это утром за завтраком. Мы с ним решили расспросить об этом Дэмера в отеле после утренней тренировки. И стоило нам задать пару вопросов, как тренер рассказал все начистоту.

   «Жак, видимо, боялся за свою задницу. Ему стоило держать язык за зубами и соврать, что ничего не было. Но нет же, он решил сдать нас с потрохами, – писал позже Проберт в своей книге «Тафгай», опубликованной вскоре после того, как он умер от инфаркта в 2010 году в возрасте сорока пяти лет. – Так ведь получается, что если мы проиграем, то виноват не он, а хоккеисты, которые бухали, верно?

   Дэмер подошел к нам перед игрой и сказал: «Ребят, если вы сегодня выиграете, об этом инциденте, может быть, напишут на последней странице. А вот если проиграете, то это точно будет в передовице». Мы, понятное дело, проиграли, и эта история вышла на первой полосе. Комментарии Жака там были через строчку. Ну, конечно, это я всех подначивал, понимаете? Дэмер сказал, что мы подвели наших болельщиков».

   Проберт был не единственным игроком «Детройта», которого главный тренер доконал к началу своего третьего сезона в команде. «Ред Уингз» играли без вдохновения в том чемпионате, но, несмотря на взлеты и падения, все равно заняли первое место в дивизионе Норриса, взяв ровно половину очков. Казалось, «Детройт» сможет прибавить в игре так, чтобы пройти далеко в плей-офф. Но «Крылья» проиграли «Чикаго» в первом раунде в шести матчах, причем в последнем их разгромили со счетом 7:1. Через сезон они не смогли даже пробиться в плей-офф (в следующий раз такая неудача их постигнет лишь в 2017 году).

   Майк Илич решил пойти на перемены. В это трудно поверить, но Дэмер настолько не владел ситуацией, что когда владельцы вызвали его к себе домой для серьезного разговора, он решил, что его собираются повысить до генерального менеджера клуба.

   После недолгих поисков, частью которых было даже заигрывание с таким неоднозначным наставником, как Майк Кинэн, Илич решил пригласить Брайана Мюррея на совместный пост главного тренера и генерального менеджера. В этом качестве тот был представлен публике в середине июля 1990 года. Именно под руководством Мюррея «Детройт» начал активно усиливаться европейцами, что в корне изменило судьбу клуба.

Глава 3. «Красные» приходят в «Ред Уингз»

   Величайшим наследием Джима Дэвеллано после пятидесяти лет его работы в НХЛ можно считать воспитанных им менеджеров и скаутов, которые затем добились огромных успехов в других клубах. Когда он только начинал работать в «Детройте», у него было два молодых протеже – Нил Смит, прошедший путь от внештатного скаута до помощника генерального менеджера, и Кен Холланд, которого повысили до главного скаута после того, как Смита ввели в новую должность.

   Смит затем выиграл Кубок Стэнли в качестве генерального менеджера «Нью-Йорк Рейнджерс». Холланда же в итоге повысили до аналогичной позиции в «Детройте», и именно при нем «Крылья» четыре раза становились чемпионами. Однако внимание «Ред Уингз» к советским игрокам привлек покойный Алекс Дэвидсон, который на заре величия клуба был самым опытным скаутом «Детройта» и пользовался огромным доверием со стороны руководства.

   – Помню, подходит ко мне Алекс Дэвидсон и говорит, что видел лучшего восемнадцатилетнего хоккеиста в мире, какого-то парня по фамилии Федоров, – рассказывает Дэвеллано. – Я решил прислушаться к его словам.

   Дэвеллано поручил заняться этим вопросом Смиту, который перешел вместе с ним из «Айлендерс» в «Детройт». Смит родился в Торонто, играл за хоккейную сборную университета Западного Мичигана, а затем провел пару лет в младших лигах. Ему было слегка за тридцать, когда «Ред Уингз» решили искать игроков в Европе. Смит любил потом вспоминать свою первую поездку за границу.

   Он прилетел в Стокгольм без каких-либо связей и слабо понимая, как и что работает на другом континенте. Он вышел на Центральное скаутское бюро НХЛ и попросил их совета. Ему велели связаться с одним таксистом по имени Кристер Рокстрем, который подрабатывал скаутом. Так они стали закадычными друзьями. Рокстрем показал Смиту, как все устроено в хоккейных кругах не только Швеции, но также Финляндии и России. Он был на пару лет моложе Смита. Оба холостые, они стали проводить много времени вместе не только на хоккее.

   – Я был молодым и свободным. Европа же, понимаете? Весело было, – вспоминает Смит, который потом часто летал на другую сторону Атлантики.

   И это время окупило себя сполна. Нил увидел многих ведущих европейских игроков в деле, поэтому мог со знанием дела говорить об их шансах в НХЛ.

   В 1989 году его клуб отчаянно пытался усилить состав. «Крылья» проиграли в первом раунде плей-офф «Чикаго Блэкхокс», которые остановились ниже отметки в пятьдесят процентов набранных очков в регулярном чемпионате. Весь двухлетний прогресс «Детройта» казался каким-то миражом. После двух десятилетий провалов Дэвеллано уже шесть лет строил обещанную чемпионскую команду, выбирая на драфте преимущественно североамериканцев.

   «Детройт» чувствовал, что проигрывает гонку вооружений. Дэвеллано после ряда встреч со Смитом был убежден, что быстрее всего выйти на новый уровень можно через выбор на драфте европейских игроков – особенно тех, кто находился по другую сторону железного занавеса. Во всем мире, за исключением разве что Канады, Советский Союз считался доминирующей силой в мировом хоккее. Однако игроки этой сборной по-прежнему считались недорогими и легкозаменяемыми деталями в собственной стране, название которой было вышито на их груди – СССР.

   Железный занавес еще держался, но уже начал ржаветь и приходить в упадок. По ту сторону были хоккеисты – в частности, Слава Фетисов и Игорь Ларионов, – которые способствовали его падению. Они открыто выступали против советского режима, начав с легендарного тренера-диктатора Виктора Тихонова. В то же время генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза Михаил Горбачев познакомил западный мир с такими словами, как «glasnost» и «perestroika».

   «Glasnost» в переводе значит «открытость». Под этим термином понимаются политические и социальные реформы, которые предоставляли советским гражданам больше прав и свобод. У них стало больше возможностей влиять на политическую систему благодаря свободе слова, что включало в себя меньшую цензуру и раскрепощение СМИ. Термин же «perestroika» касался пересмотра политических и экономических систем коммунистической партии, что привело к реальной конкуренции на выборах и более демократическому строю общества, который был широко распространен в западных странах.

   Иными словами, назревали большие перемены, причем совсем скоро. Самые прозорливые менеджеры клубов НХЛ уже чувствовали это. Они делали ставку на то, что занавес скоро рухнет и в Северную Америку хлынут десятки талантов. Вот только никто не знал, когда конкретно это произойдет. Поэтому было трудно привести всех к согласию – даже в «Детройте», который хотел укрепить состав любой ценой.

   Смит и Холланд также видели Федорова в деле. Они были полностью согласны с Дэвидсоном, однако опасались тратить на него высокий драфт-пик.

   – Нам были нужны игроки, – вспоминает Дэвеллано. – Я помню, что в 1982 году прилетел в Детройт и дал слово прессе с болельщиками, что не буду разбазаривать пики, найму хороших скаутов и построю команду через драфт.

   Дэвеллано пошел на это обещание, понимая, что люди в городе устали от того, что их команда лишает себя будущего, отдавая драфт-пики и молодежь за стареющих звезд прошлого, от которых было мало пользы. В итоге «Крылья» вот уже два десятка лет находились в состоянии бесконечного штопора, опускаясь все ниже и ниже. О достойном выступлении в плей-офф и речи не было. Дэвеллано с самого начала повторял как мантру, что он построит команду через драфт. Каждый год будет выбирать лучших молодых игроков на драфте, а потом доводить их до уровня НХЛ.

   – Мы так и делали, – говорит Дэвеллано. – Но по прошествии нескольких лет и особенно после сезона 1985–86 мой план стал меня разочаровывать. Среди североамериканцев выбор был не столь велик.

   Дела становились только хуже. В 1986 году, закончив сезон на последнем, двадцать первом месте, «Детройт» выбрал под общим первым номером канадского центрфорварда Джо Мерфи, который выступал за сборную Государственного университета штата Мичиган. Руководство «Ред Уингз» тут же раскритиковали за то, что клуб не взял Джимми Карсона, который вырос в Гросс Пойнт Вудз – пригороде Детройта. Карсон выступал в молодежной лиге Квебека.

   Ставка на Мерфи оказалась полным провалом. Главное событие его первых дней в «Детройте» – это отчисление из команды за опоздание. Он оправдывался, что на свой первый выезд в качестве профессионального игрока случайно приехал не в тот аэропорт. Тем временем Карсон блистал в «Лос-Анджелесе», став вторым подростком в истории НХЛ, кому удалось забросить пятьдесят шайб за сезон. Первым был парень по имени Уэйн Гретцки.

   Напрашивается логичный вопрос – почему «Ред Уингз» выбрали Джо Мерфи вместо Джимми Карсона? На это есть не менее логичный ответ: потому что руководство клуба считало, что Мерфи играет лучше Карсона.

   Но тут все несколько глубже. Честно говоря, просто канадцы нравились «Крыльям» больше, чем американцы. Они никогда в этом не признаются, а если даже их спросить об этом напрямую, то оставят вопрос без комментариев. Но это был секрет Полишинеля, что если на драфте у «Ред Уингз» встанет выбор между канадцем и американцем, они обязательно возьмут канадца. С годами ситуация изменится, но в первые годы эпохи Дэвеллано все было именно так.

   Тем не менее недовольство Дэвеллано росло, и он уже был готов отчаянно рискнуть на драфте. По развитию событий стало понятно, что «Детройт» и близко не подойдет к Кубку Стэнли на восьмой год, несмотря на обещания Джима владельцам клуба. У Дэвеллано была проблема, а ее решение, как утверждали скауты, находилось по ту сторону железного занавеса.

   – Мы знали, что в России и Чехии есть ряд прекрасных хоккеистов, – рассказывает он. – Я прекрасно понимал, что нас разделяет железный занавес, но во втором и третьем раундах драфта уже практически не найти достойных североамериканских игроков. Поэтому я поговорил с Нилом и Кенни, после чего решил, что, пожалуй, нам стоит драфтовать побольше европейцев.

   Смит, Рокстрем и Холланд видели лучших из европейских игроков на чемпионатах мира, включая таких советских хоккеистов, как Сергей Федоров и Павел Буре, а также не менее сильного чеха Яромира Ягра. Скауты пели им дифирамбы, но в то же время скептически смотрели на то, чтобы тратить на них высокие драфт-пики. «Это потрясающие игроки, спору нет, – твердили скауты Дэвеллано. – Но вдруг мы их оттуда не вытащим? Что, если они вообще никогда не смогут сюда приехать?»

   Дэвеллано понимал, что это риск, но он того стоил. По крайней мере, Джим был готов к тому, чтобы внести изменения в свою формулу построения успешной команды – рисковать ради большого куша.

   – Я решил, что у нас на руках козырь – Майк Илич, – объясняет Дэвеллано. – У него есть немного денег и кое-какие связи в правительстве. К тому же на нашей стороне Ник Полано и Джим Лайтс, у которых уже есть небольшой опыт в подобных вопросах – как-никак, они вывезли из Чехословакии Петра Климу. С этого ведь все и началось. Поэтому я пошел к мистеру Иличу и поделился с ним своими мыслями. Он сказал мне: «Джимми, если у тебя будет возможность выбрать суперзвезду в третьем или четвертом раунде – так и сделай». Я ответил: «Майк, в четвертом раунде нам, возможно, достанется лучший игрок мира. Вопрос в другом – как мы его оттуда, на хрен, вывезем?»

   Илич недвусмысленно ответил, что это уже его проблемы. А потому на драфте новичков 1989 года у Дэвеллано была миссия. За пару дней до церемонии он даже случайно обмолвился о своих планах за обедом с представителями ассоциации спортивных программ Детройта.

   «Быть может, нам пора драфтовать русских», – заявил Дэвеллано.

   Это было шокирующее откровение. Немыслимо говорить с такой прямотой о своих намерениях всего лишь за пару недель до драфта. И тут вдруг Джимми Ди во всеуслышание объявляет о том, что «Ред Уингз» готовы укрепить состав «красными».

   Несмотря на заявление Дэвеллано, «Ред Уингз» сильно волновались, сидя за своим столом в «Мет Центре» на церемонии драфта, которая проходила 17 июня 1989 года в Миннесоте.

   – Мы переживали, что если не заберем этих игроков в ранних раундах, то у нас их перехватят другие команды, – рассказывает Джим Лайтс. – Тогда еще никто и никогда не выбирал русских под высокими номерами. Даже близко такого не было. Скауты и вовсе говорили, что все, что раньше шестого раунда, – это высокий драфт-пик.

   Тот драфт начался для «Детройта» вполне буднично. В первых двух раундах «Крылья» выбрали неуступчивого центрального нападающего Майка Силлинджера и жесткого защитника Боба Бугнера. У обоих карьера в НХЛ сложилась весьма неплохо; впрочем, их лучшие годы прошли уже в других командах.

   Заполучить на драфте двух игроков такого калибра многие менеджеры уже сочли бы успехом. Однако оказалось, что для «Ред Уингз» это была всего лишь разминка. Дэвеллано повернулся к своим ведущим скаутам в третьем раунде и сказал им: «Ну, давайте. Выбирайте европейца».

   Удивительно, но факт – этот драфт-пик ушел не на советского хоккеиста. Под общим номером 53 «Крылья» выбрали шведа Никласа Лидстрема.

   Дэвеллано, как утверждает Лайтс, был доволен. Он взял своего европейца и теперь продолжит драфтовать североамериканцев. Вот только Смит и Холланд, несмотря на все опасения, продолжали настаивать на выборе перспективного советского хоккеиста.

   – Мы сидели за столом. Я всего лишь наблюдал за процессом, но все в итоге зависело от меня, – делится Лайтс. – Скауты постоянно меня спрашивали: «Если мы потратим высокие драфт-пики на русских, ты сможешь их оттуда вывезти? Скажи хотя бы, что ты считаешь это возможным, чтобы мы успокоились».

   Майк Илич дал указание Смиту и Холланду драфтовать лучших игроков вне зависимости от их гражданства, и теперь им надо было уговорить Дэвеллано.

   – Я помню как Нил и Кенни умоляли Джимми Дэвеллано потратить свой четвертый драфт-пик на Федорова, – продолжает Лайтс. – Они без умолку твердили о том, что он один из трех лучших нападающих мира».

   Дэвеллано согласился, но сказал скаутам, что до конца драфта и слышать больше ничего не хочет про других европейцев. Так «Детройт» начал свою собственную Русскую революцию, выбрав под общим номером 74 талантливого центрального нападающего Центрального спортивного клуба армии из Советского Союза.

   Как только Смит объявил фамилию Федорова, на арене зашептались. На столик «Детройта» обернулись некоторые скауты и менеджеры двадцати других команд НХЛ. «Ред Уингз» с ума сошли, что ли? Советский игрок в четвертом раунде? Зачем они тратят такой высокий драфт-пик на игрока за железным занавесом?

   Драфт НХЛ тогда проводился в двенадцать раундов. На советских хоккеистов, а также игроков из подконтрольных СССР стран, как, например, Чехословакия, как правило, тратили лишь поздние драфт-пики. И тут внезапно «Детройт» на их глазах творит историю, выбирая советского игрока под рекордно высоким общим номером.

   Более того – «Крылья» были готовы закрепить успех. Смит и Холланд продолжали давить на Дэвеллано. Пятый драфт-пик «Детройта» они хотели потратить еще на одного советского игрока – Павла Буре, который в ЦСКА играл в одной тройке с Федоровым. Однако Гил Стайн, который тогда занимал пост вице-президента НХЛ, сказал «Детройту», что Буре недоступен для выбора на драфте.

   Рокстрем был заведен. Он с жаром настаивал на том, что готов доказать: Буре можно выбирать! Времени оставалось в обрез, и «Крылья» во всей неразберихе решили взять Шона Маккоша – центрального нападающего из «Ошавы». Однако они тут же поклялись забрать Буре в шестом раунде, а с юридическими моментами разбираться уже позже.

   Вот только оказалось, что Рокстрем был не единственным скаутом, который хорошо подготовился к драфту. Главный скаут «Ванкувера» Майк Пенни видел Буре в матчах за сборную и тоже считал, что его стоит выбрать в каком-нибудь позднем раунде. «Кэнакс» планировали забрать его в восьмом, но, увидев, как «Детройт» выбрал Федорова в четвертом и пытался забрать Буре в пятом, поменяли свою стратегию. «Ванкувер» взял Буре в шестом раунде всего за три хода до «Детройта» – и в НХЛ началась охота за советскими игроками.

   Маккош в итоге сыграл всего девять матчей в НХЛ за два сезона в составе «Нью-Йорк Рейнджерс» и «Лос-Анджелес Кингз», после чего завершил карьеру хоккеиста и стал школьным учителем в Финиксе. Буре же отсудил свою свободу в федеральном суде Детройта. Его контракт с ЦСКА признали недействительным, поскольку он был подписан под давлением. Павел провел блестящую карьеру в «Ванкувере». За яркую игру и сумасшедшую скорость Буре прозвали «Русской Ракетой». В 702 матчах НХЛ он забросил 437 шайб и набрал 779 очков, после чего в 2012 году попал в Зал хоккейной славы.

   Поразительным образом «Детройт» взял двух будущих членов Зала славы подряд в третьем и четвертом раундах – Никлас Лидстрем и Сергей Федоров удостоились этой чести в 2015 году. А если бы «Крылья» послушали своих скаутов, то выбрали бы трех членов Зала славы подряд, поскольку забрали бы Буре в пятом раунде.

   Тем не менее Дэвеллано по окончании драфта 1989 года был так откровенно и безгранично рад, что даже выдал матерную тираду, которую мы в данной книге чуть смягчим.

   – Я охрененно счастлив, – сказал он. – А знаете почему? Потому что сегодня мы, на хрен, выбрали лучшего игрока мира. И взяли мы его, черт возьми, в четвертом раунде. Его зовут Сергей Федоров. Вы обалдеете, когда его увидите.

   Чуть позже «Детройт» выберет в раунде № 11 под общим номером 221 из 252 защитника Владимира Константинова – капитана ЦСКА. Вот только взять этих игроков на драфте было самой простой частью истории.

   – Теперь всего-то ничего осталось, – сказал Дэвеллано, повернувшись к Лайтсу. – Надо придумать, как их сюда привезти.

   Дело было уже за мной, хоть я тогда еще этого и не знал.

Глава 4. Сергей Викторович Федоров: «Заберите меня отсюда»

   Истинная ценность игрока Национальной хоккейной лиги познается в двух ситуациях: насколько хорошо он может играть в важных матчах и может ли он пожертвовать собой ради команды, выходя на лед, невзирая на травмы и болезни. По крайней мере, так эту ценность определяют сами хоккеисты.

   Статистика Сергея Федорова в плей-офф весьма красноречиво говорит, что он был в составе «Детройта» настоящим кубковым бойцом. В 162 матчах розыгрыша Кубка Стэнли он набрал 163 очка, забросив 50 шайб и отдав 113 результативных передач. За один лишь четырехлетний отрезок, который увенчался двумя кубками подряд, Федоров сыграл 78 матчей и набрал 84 очка. В 1995 году он набрал 24 очка в 17 встречах плей-офф, и это до сих пор является рекордом клуба. Ему также принадлежат рекорды «Детройта» по голам (10) и передачам (18) в плей-офф – оба достижения он установил за 19 кубковых матчей в 1996 году.

   Но как бы хорошо Федоров ни выступал, его все равно критиковали. Во многом из-за слухов, просачивавшихся из раздевалки, будто он – неженка и не готов играть через боль. Пусть даже это всего лишь воспалившийся заусенец. Люди видели, как капитан команды Стив Айзерман набрал пять очков против «Лос-Анджелеса», а потом уходил со льда, хромая. Глядя на это, им было трудно понять, почему Федоров берет выходной, даже если не чувствует себя готовым на все сто процентов.

   По крайней мере, так это воспринималось.

   О подлинной крепости и жесткости Федорова мы узнаем лишь в 2012 году, когда он завершит карьеру игрока после трех сезонов в Континентальной хоккейной лиге в составе магнитогорского «Металлурга» – это будет через девять лет после отъезда из «Детройта». И благодарить за это мы должны покойного доктора Джона Финли, который почти полвека отработал в медперсонале «Ред Уингз». В прологе своей книги «Док Хоккейного города» Финли описывает один из эпизодов плей-офф 1997 года, где Федоров проявляет себя воистину отважно:

   «Сергей Федоров лежал на столе физиотерапевта. Каждый глоток воздуха давался ему через неимоверную боль. Всего несколько минут назад один из ярчайших хоккеистов планеты, признававшийся в свое время самым ценным игроком лиги, получил тяжелую реберно-хрящевую травму после силового приема игрока «Колорадо» в начале второго периода важнейшего матча плей-офф на «Джо Луис Арене». Затем произошло то, чего я не видел ни до, ни после в своей пятидесятилетней карьере врача команды НХЛ. Дальнейшее происходило прямо как в голливудском фильме».

   Финли рассказал, что пока они с другими медицинскими сотрудниками осматривали Федорова, Айзерман покинул скамейку «Детройта» и стоял в дверном проеме кабинета физиотерапевта, умоляя Сергея вернуться на лед. Такого в своей практике Финли еще не встречал. Он никогда не видел, чтобы игроки покидали скамейку во время матча и уговаривали партнера вернуться на лед, как это сделал Айзерман.

   «Давай, Сергей! Ты нам нужен!»

   Федоров же вообще говорил с трудом.

   «Я дышать не могу», – ответил он полушепотом и морщась. Вероятность того, что он снова выйдет на лед в третьем матче финала Западной конференции, в которой у «Детройта» и его заклятого соперника «Колорадо» было по одной победе, была, мягко говоря, крайне мала.

   Без Федорова – то есть без своего лучшего игрока – шансы «Ред Уингз» на выход в финал Кубка Стэнли резко уменьшались.

   Осмотрев Федорова, Финли установил тяжесть травмы, повернулся к доктору Дэвиду Коллону, который занимал пост ортопеда команды, и сказал, что Сергею требуется блокада межреберных нервов. У Федорова была серьезная травма – он повредил ткань, которая проходила между ребром и хрящом.

   «Я раньше никогда этого не делал», – ответил Коллон.

   Процедура была распространенной, но чрезвычайно деликатной. К тому же надо было ввести небольшую долю местной анестезии через иглу, чтобы притупить боль. Одно лишь неверное движение могло привести к серьезнейшим последствиям. Финли пишет, что если бы он ввел иглу слишком глубоко, могло отказать легкое. Несмотря на то что он неоднократно сталкивался с этой процедурой в своей практике, еще никогда ему не приходилось проводить ее на бодрствующем пациенте. До этого он работал только с теми, кто был обездвижен анестезией.

   Айзерман вернулся на лавку, а Финли ввел Федорова в курс дела.

   «“Просто задержи дыхание”», – сказал я ему, добавив, что ни в коем случае нельзя дергаться. Я смешал краткосрочную и долгосрочную анестезии, подготовил участок для инъекции и смягчил кожу быстродействующим обезболивающим. Доктор Коллон и физиотерапевт Джон Уортон держали Сергея, чтобы зафиксировать его. Я вдавил иглу в подготовленный участок, просунул ее до поврежденного ребра, сдвинул чуть ниже костного края и ввел заранее подготовленную анестезию в область поражения».

   Это было какое-то чудо – буквально через несколько минут Федоров уже оказался на ногах, нормально дышал и был готов играть. Или не готов… Несмотря на заверения врачей в том, что ему можно играть и усугубления травмы не будет, если его правильно забинтовать и укрепить поврежденный участок, Федоров решил не возвращаться на лед.

   В перерыве по раздевалке поползли разговоры о том, что Сергей больше играть не будет. Он сам так решил. И уже снимал с себя экипировку, как вдруг один из самых тихих игроков команды пришел в кабинет физиотерапевта.

   «Мы понятия не имеем, что он сказал Сергею, потому что они говорили по-русски между собой. Но в таком тоне Владди никогда не разговаривал, – вспоминает их партнер по команде Брендан Шэнахэн. – Он наорал на него, а потом вернулся в раздевалку, сел на свое место и ни слова больше не проронил».

   Слова Владимира Константинова возымели действие. Врачи надели на Федорова шину и разрешили ему вернуться на лед. Вся эта история уместилась в четверть часа. Игроки «Детройта» вышли на площадку после перерыва – в том числе и Федоров. Причем вернулся так вернулся! «Крылья» выиграли со счетом 2:1 и одержали ключевую победу в серии над «Колорадо». Слава Козлов забросил обе шайбы «Детройта» с передач своего партнера по Русской пятерке – Сергея Федорова.

   Затем «Ред Уингз» взяли четвертый матч (6:0) и повели в серии 3:1. Однако «Колорадо» выиграли пятую встречу с таким же счетом. Шестой матч серии снова проходил на «Джо Луис Арене», где уже развернулась нешуточная борьба. Итог встречи подвел Шэнахэн, поразивший пустые ворота – «Детройт» выиграл (3:1). Тем не менее победную шайбу в серии забросил на седьмой минуте третьего периода не кто иной, как Сергей Федоров, которому перед каждым матчем требовался укол анестезии.

   Финли подчеркивает, что только после этого и Сергей, и болельщики «Детройта» могли с облегчением выдохнуть. Они во второй раз за три года вышли в финал Кубка Стэнли. И лишь тогда был положен конец слухам и отпали вопросы о смелости Сергея Федорова.

* * *

   После долгих месяцев тщательного планирования стремительно приближался час Х. Ник Полано начинал нервничать. Опасаясь быть узнанным нежелательными людьми – а ими все просто кишело в отеле города Портленд, штат Орегон, – Полано и его сообщник прошмыгнули в лимузин, который ждал их снаружи.

   Полано сказал водителю, что скоро к ним присоединятся еще два человека и чтобы он приготовился ехать в сторону аэропорта, как только они сядут в машину. Теперь уже занервничал водитель. Он посмотрел на Полано в зеркало заднего вида и увидел настоящего голливудского актера – рост 190 см, вес 86 кг, одет неброско, грива густых волос зачесана назад, а на выточенном лице такая зловещая гримаса, будто он ждет мафиозного киллера.

   – Слушай, старик, – повернулся водитель к Полано. – Мне все это не очень нравится. Мне не нужны проблемы. Я семейный человек…

   Полано рассмеялся. «Он думал, мы мочить кого-то едем», – рассказывает Ник. Он быстро и спокойно объяснил, что ничего плохого или противозаконного не происходит. Тем не менее водитель играл ключевую роль в истории, о которой завтра будет говорить весь мир.

   – Не переживай. Все с тобой будет хорошо, – уверил Полано шофера, а затем показал пальцем на лобби отеля: – Вон там сидит парень, который оставит тебе большие чаевые.

   Этим парнем был Джим Лайтс. Он почти год детально разрабатывал план сложнейшего побега. Теперь он сидел и ждал. Пил чашку за чашкой кофе, читал газету вдоль и поперек, всячески стараясь слиться с мебелью лобби гостиницы «Шило Инн», чтобы не привлекать внимания.

   Пока Полано успокаивал шофера, к отелю подъехал автобус. Он быстро опустел. Пара десятков молодых и голодных парней устремились в обеденный зал, где уже подавали ужин. Последним из автобуса вышел тот, о ком завтра напишут все газеты.

   Сергей Федоров увидел человека, сидевшего в лобби с газетой «Ю-Эс-Эй Тудей», и спокойно подошел к нему.

   – Ну что, Джим, пойдем? – Федоров подтянул свой английский и спросил таким тоном, будто говорил о погоде.

   Лайтс поднялся, они вышли через черный ход и направились в сторону лимузина. Уже почти покинули отель, как вдруг перед ними открылись двери лифта – там стоял один из товарищей Федорова по ЦСКА. Он был высокого роста и старше Сергея.

   Федоров остановился. У Лайтса сердце в пятки ушло. Попались.

   – Я сейчас, Джим, – сказал Федоров.

   – Сергей, пойдем, пожалуйста, – взмолился Лайтс.

   – Тридцать секунд, – ответил Федоров и направился в сторону Сергея Чекмарева – своего самого близкого и надежного друга в мире, где доверие встречалось редко и его легко было потерять. Чекмарев был массажистом и менеджером по экипировке сборной Советского Союза, а также соседом Федорова по комнате.

   – Пойдем на ужин, – сказал Чекмарев.

   – Не могу, – ответил Федоров, – Мне надо идти.

   – Куда это ты собрался? – спросил Чекмарев со смехом.

   – В Детройт.

   – Ну-ну. Давай, пошли, – сказал Чекмарев. – За ужином расскажешь.

   – Нет, меня уже ждут. Я пошел.

   – Нет, нет, нет!

   Сергей развернулся и ушел. Он не оборачивался.

   «Я понимал, что он может схватить меня и притащить к тренерам, – вспоминал позже Федоров. – Он был в два раза больше меня. Я вообще не знал, чего ожидать. Немного нервничал. Но потом все равно четко дал ему понять – я действительно ухожу».

   Федоров проводил своего друга до лифта. Прежде чем проститься с ним в спешке, растрогавшись, Сергей достал из кармана все деньги, которые накопил за четыре года профессиональной карьеры в Советском Союзе, и отдал их Чекмареву – все $1500.

   «Это был знак моей признательности на случай, если у него возникнут проблемы из-за того, что сбежал его сосед», – поясняет Федоров. Он прекрасно понимал, что в советской системе того времени преследовались люди, которые были просто в кругу тех, кого считали проблемными элементами общества.

   Федоров вернулся к Лайтсу, и они прыгнули в ожидавший их лимузин. Через двадцать минут вся четверка уже сидела в роскошном «Гольфстриме», который принадлежал Майку Иличу. Самолет стоял с полным баком, уже готовый к взлету. Так было положено начало побегу одного из самых ярких молодых игроков Советского Союза.

   23 июля 1990 года, спустя почти год с нашей первой встречи в Хельсинки, Сергей Федоров, которому через пять месяцев исполнится двадцать один, приземлился на своей новой родине и начал карьеру в Национальной хоккейной лиге.

   – Он был у нас в Детройте еще до того, как его хватились русские, – утверждает Полано.

* * *

   Вскоре после того, как Федорова ввели в Зал хоккейной славы в ноябре 2015 года, Сергей признался в одном интервью: он не знал, что думать о нашей встрече в Финляндии, когда я показал ему список игроков, выбранных на драфте «Ред Уингз», а также передал медиагид с письмом, где ему предлагалось бежать в Детройт.

   – Я тогда вообще не понимал, что такое драфт, кто такие «Ред Уингз», да и вообще про НХЛ мало что знал, – говорил он. – Я просто подумал: «Хорошо, допустим. Дальше-то что?» Такая у меня была реакция. Представить не мог, что поеду куда-то через год.

   Но то письмо зародило в нем чувство тревоги.

   – Это был волнительный момент, даже неприятный, – продолжал Федоров. – Потом я прочитал письмо и все понял. Даже дух захватило.

   Дух захватило так, что Федоров не стал торопиться и подписывать контракт с главным тренером и руководителем ЦСКА Виктором Тихоновым. Армейский клуб хотел продвинуть Сергея по службе, сделать его лейтенантом вместо рядового. Это существенно сказывалось на престиже, зарплате и прочих льготах. Однако все это не просто так. Контракт был рассчитан на двадцать пять лет.

   Виктор Федоров, отец Сергея, просил сына принять это предложение, которое того и так искушало. Но сумма в долларах, которую младший Федоров увидел в Хельсинки, заставила его взглянуть на ситуацию иначе. Вернувшись домой в Москву, он обратился к единственному человеку, которому мог доверять за пределами хоккейного круга и семьи, – Валерию Матвееву. Тот был спортивным корреспондентом «Правды» – в то время одной из двух общенациональных газет в Советском Союзе. Другая газета называлась «Известия» (русские любили поговорку: «В «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды»).

   Матвеев был небольшого роста, носил очки. Возраст – чуть меньше тридцати. На его глазах Федоров за четыре года в ЦСКА стал настоящей звездой. Валерий был первым журналистом, написавшим большую статью о Сергее, снискал его доверие. Мне же, в свою очередь, доверял Матвеев после ряда продолжительных бесед в Москве спустя примерно пять лет после развала Советского Союза.

   – Ему тогда было лет семнадцать, он еще за Минск выступал, – вспоминает Матвеев. – Помню, написал, что он хороший парень и талантливый игрок. Привел цитату Тихонова о том, как Виктор Васильевич планировал, что в будущем в ЦСКА тройка Федорова, Александра Могильного из Хабаровска и Павла Буре из Москвы придет на смену легендарным Игорю Ларионову, Сергею Макарову и Владимиру Крутову, составлявшим звено КЛМ. Тихонов пристально следил за молодежью. Когда он взял Сергея в ЦСКА, тот сразу стал его любимчиком. Федоров много не болтал, упорно трудился, был высоким и сильным. Тихонов понимал, что столько плюсов в одном человеке редко найдешь. Но, получив то письмо, Сергей впервые серьезно задумался о будущем в НХЛ, – продолжает Матвеев, который сразу посоветовал Сергею уйти из ЦСКА, чтобы выступать в Соединенных Штатах.

   «Я не готов, – ответил Федоров. – Мои родители очень расстроятся, если я сейчас передумаю и уйду из команды».

   Виктор Федоров давил на сына и твердил, что ЦСКА будет лучшим продолжением его карьеры. На другом плече Сергея висел Матвеев, который годом ранее писал о побеге Могильного. Матвеев лучше разбирался в ситуации. Он видел махинации советского государства и, что гораздо важнее, чувствовал перемены в политическом курсе доживавшего свои последние дни Советского Союза.

   – Я понимал, что нас ждут большие изменения в ближайшем будущем, – признается Матвеев. – И сказал Сергею, что подписать контракт с ЦСКА – это глупая затея. Потому что потом будет трудно его разорвать. Тяжело играть в хоккей под руководством человека, который еще и командир твоей части. Стоит ему разозлить Тихонова, как тот запросто может отправить его служить двадцать пять лет на китайской границе.

   Примерно в то же время в самом ЦСКА происходили события, которые зеркально отражали то, что творилось с ослабевающей коммунистической системой. Они также подчеркивали, насколько Федоров был важен для своего клуба в будущем. Звезды первого звена, включая центрального нападающего Игоря Ларионова и защитника Вячеслава Фетисова, который был капитаном команды и майором советской армии, начали войну против Тихонова.

   Несколько лет назад их также выбрали на драфте НХЛ, и они хотели расторгнуть свои контракты, чтобы продолжить карьеру в Северной Америке. Все это совпало с публикацией в «Правде» одной из самых противоречивых заметок, соавтором которой был Матвеев, – о том, что Тихонов придерживался негласных правил при формировании своего клуба и личная преданность там играла не последнюю роль. «Правда» сообщала, что если хоккеист не являлся армейским офицером, то ему было значительно сложнее не только пробиться в состав сборной Советского Союза, но и попасть в заявку ЦСКА.

   – Мы писали, что в жизни россиян произошли большие перемены. И что, может быть, ЦСКА тоже не мешало бы кое-что изменить, – продолжает Матвеев.

   На этом фоне Федоров уже считал, что лучше уехать в НХЛ. Однако Тихонов вовсе не был дураком. Он прекрасно понимал, что «Ред Уингз» будут заманивать Федорова в Детройт. Вот только даже он не подозревал, что Матвеев, которому Тихонов тоже доверял, был готов выступить посредником в этой истории.

* * *

   Тем временем Джим Лайтс нашел в Детройте человека, который обещал помочь с организацией побега. Сезон 1989–90 только набирал обороты. На дворе был октябрь. В раздевалке «Ред Уингз» к Лайтсу подошел тренер вратарей Фил Мир. Он сказал, что хорошо знаком с прославленным советским голкипером Владиславом Третьяком.

   У Третьяка в Монреале был друг-фотограф, имевший свободный доступ ко всем игрокам ЦСКА и сборной СССР. Считаные минуты спустя Лайтс уже разговаривал по телефону с этим фотографом – Мишелем Пономаревым. А через пару дней они встретились уже лично в Монреале.

   Перед Лайтсом предстал мужчина возрастом под пятьдесят. Это был русский экспат, эмигрировавший, когда ему было уже за тридцать. Поскольку Пономарев говорил на русском, французском и английском, он всегда работал официальным фотографом сборной СССР, когда та выступала в Северной Америке или Западной Европе. «Я могу поговорить с ребятами от вашего лица», – сказал он Лайтсу, которому уже казалось, что эта сделка принесет «Ред Уингз» в будущем огромные дивиденды.

   – Майк Илич постоянно говорил мне, что если подворачивается счастливый случай – надо за него хвататься, – вспоминает Лайтс. – Поэтому я сказал Мишелю: «Давай так. Если мы это делаем, то ты работаешь на меня. Я должен быть уверен, что ты на нашей стороне». Мы сначала договорились на словах, а затем заключили контракт, где было прописано, что «Детройт» заплатит ему 35 тысяч долларов в случае успешного побега Сергея Федорова и Владимира Константинова. С тех пор Мишель стал работать на меня. Так все и началось.

   Вскоре после этого Валерий Матвеев, представитель Федорова, вышел на связь с Мишелем Пономаревым, который выступал со стороны Лайтса. Оба прекрасно понимали, что Федорову не очень хочется уезжать из Советского Союза – даже по окончании воинской службы. Сергей переживал за свою семью, волновался за родителей и брата. Что будет с ними, если он сбежит, как его лучший друг и партнер по звену Александр Могильный, чьих родственников с тех пор не оставляли в покое?

   Однако Федоров был готов к диалогу. С помощью Пономарева он договорился о встрече с Лайтсом в Чикаго незадолго до Рождества 1989 года во время серии матчей ЦСКА против команд НХЛ. Лайтс хорошо подготовился. Он был уверен, что сможет уговорить Федорова бежать в тот же день. Забронировал номер в роскошном отеле «Дрейк» – любимом пристанище «Детройта», когда команда находилась на выезде. Сборная СССР остановилась в гостинице неподалеку. Пономарев прилетел из Монреаля и договорился, что Федоров придет на ужин. Еду заказали в номер.

   – Федоров пришел в своем лучшем костюме, – рассказывает Лайтс. – Это был хороший российский костюм. Особенно для двадцатилетнего пацана. Вот только возникало ощущение, что он его на барахолке купил. Костюм весь блестел. Но это и неважно. Сергей был красивым парнем, прямо красавцем. И очень уверенным в себе.

   Они беседовали несколько часов – во время и после обеда. Лайтс показал Сергею форму «Ред Уингз», включая гостевой и домашний свитера с фамилией «Федоров» на спине. После чего приступил к серьезной части.

   – Я вооружился всем, что, как мне казалось, должно быть важно для русских, – продолжает Лайтс. И вот что он принес на встречу:

   – стандартный контракт НХЛ. Но тут Джим пошел несколько дальше. Он сделал копию контракта не кого-нибудь, а капитана команды Стива Айзермана, который был лучшим и самым высокооплачиваемым игроком «Ред Уингз». Сергей говорил ему по телефону, что восхищается игрой Айзермана. Поэтому Лайтс принес показать контракт Стива и был готов предложить сделку на тех же условиях;

   – пачку пятидесятидолларовых купюр на общую сумму в десять тысяч долларов. Лайтс хорошо усвоил урок своего тестя и наставника Майка Илича, что наличка – всему голова. Эта пачка денег была предназначена в качестве аванса будущего шестизначного подписного бонуса;

   – несколько брошюр компании «Риверфронт Тауэр Апартментс». Ей принадлежала новая высотка рядом с «Джо Луис Ареной», где жил ряд игроков «Детройта». Клуб был готов предоставить Федорову лучшую квартиру и оплатить его проживание на три года вперед;

   – наконец, то, что по мнению Лайтса, окончательно должно было склонить чашу весов в его пользу. Брошюру одного из автосалонов «Шевроле» в Детройте, где демонстрировались новейшие модели «Корветта». «Целый каталог принес! – вспомнит об этом потом Федоров. – Как такое забудешь? Джимми Лайтс знал свое дело».

   Тем не менее наибольшее впечатление на Федорова произвел как раз контракт Айзермана. Лайтс понимал, что Сергею было важно, чтобы он зарабатывал как капитан команды. Менеджер «Ред Уингз» был абсолютно уверен, что в тот же вечер покинет Чикаго в компании новой звезды «Детройта». Однако вечер закончился тем, что Федоров встал, пожал Лайтсу руку, поблагодарил его через Пономарева за щедрое предложение и отклонил его.

   – Я не могу сейчас уехать, – сказал он.

   – Но, Сергей, пойми – это все твое, если мы уедем прямо сейчас, – взмолился Лайтс. – На политику никогда нельзя полагаться. В России все может поменяться. Когда у тебя еще будет такая возможность? Завтра в политике уже все может быть по-другому. Соглашайся, а всем остальным займутся мои адвокаты.

   В это трудно поверить, учитывая недовольство Федорова службой срочником в армии и всей советской хоккейной системой, которая, как он сам говорил, держала его в клетке, но Сергей снова отказался.

   – Я скоро отслужу, – передал Федоров Лайтсу через переводчика. – Я не хочу дезертировать. У меня дембель в начале января. Больше служить не буду. Я хочу играть в НХЛ, приеду летом. Можете в этом быть уверены.

   Лайтс расстроился, но в целом остался доволен разговором. Федоров тоже чувствовал себя уверенно после той встречи. Он сообщил Матвееву о контракте, который предложил ему Лайтс. Сказал, что у капитана команды точно такой же.

   – Это был официальный документ, с прописанной суммой в долларах с несколькими нулями, – вспоминает Матвеев. – Тут Сергей понял, что он – важный человек.

   Но не тут-то было. Срок воинской службы Федорова истекал 1 января 1990 года. Однако Тихонов собственным произволом продлил его до конца Суперсерии, чтобы Сергей гарантированно вернулся с командой в СССР.

   В апреле, пока Федоров помогал сборной выиграть золото на чемпионате мира в швейцарском Берне, Матвеев и Пономарев вновь позвонили Лайтсу и познакомили его со своим планом побега.

   – Из России я бы никогда не стал звонить, потому что КГБ мог прослушивать телефон, – говорит Матвеев. – Мы решили, что лучше всего будет найти Сергею девушку из Америки. Но мистер Лайтс сказал, что это весьма проблематично и займет много времени. Он заметил, что Сергею, наверное, лучше уехать так, как это сделал Могильный. Тем более что он уже демобилизуется, так что воинской обязанности у него уже не будет, как и контракта с ЦСКА.

   Федоров ответил отказом, но потом передумал. Его терпение окончательно лопнуло, когда советская система едва не упрятала его в тюрьму во время отпуска на Черном море.

   – Мы с Сергеем и еще парой моих друзей решили поехать на курорт на несколько недель. Планировали заселиться в гостиницу «Интурист» недалеко от Сочи – одного из лучших городов побережья, – рассказывает Матвеев. – На стойке регистрации нужно было показывать паспорта. Но в паспорте Федорова не оказалось прописки. В России у всех должна быть прописка – ее печатают прямо в паспорте, – объясняет Матвеев. – Если ее нет, то вы фактически бездомный. Можно сказать, бродяга. Так что Сергея отказывались заселять в гостиницу. Мы пытались объяснить им, что Федоров – очень известный хоккеист. Что он родился в Пскове, но теперь живет в Москве у меня, а ЦСКА в скором времени обещает подыскать ему квартиру. Просто армейский клуб хотел, чтобы Сергей сначала подписал контракт.

   Сотрудники гостиницы отправили Федорова в милицию.

   – Молодой милиционер в приемной даже разговаривать с нами не захотел, – сетует Матвеев. – Он отобрал у Сергея паспорт и сказал, что ему лучше переночевать в камере отделения. Сергей очень разозлился, мы пытались его успокоить. Пошли в магазин и купили пива. Взяли «Хайнекен» и блок сигарет «Мальборо». Потом вернулись в отделение и подарили пиво с сигаретами все тому же милиционеру. Тогда он выдал Сергею все необходимые документы. Отпуск мы провели хорошо, но именно тогда Сергей и начал говорить: «Заберите меня отсюда».

* * *

   Тем временем в Детройте генеральный менеджер «Ред Уингз» Джим Дэвеллано случайно встретился в тренажерном зале клуба с Айзерманом. Капитан команды яростно накачивал ноги на велотренажере, хотя до начала сезона было еще несколько месяцев. Айзерман играл на чемпионате мира, выступал за сборную Канады, поэтому Дэвеллано из любопытства решил задать ему пару вопросов.

   – Ну, видел в Берне на льду советского парня, которого мы выбрали? – спросил Джим. – Что думаешь?

   – Ты про Сергея Федорова? О, это отличный игрок, – ответил Айзерман.

   – А если сравнить с тобой?

   – Он лучше меня.

   – Не понял.

   – Я говорю, он лучше меня.

   – Стивен, не неси чушь! Ты же это просто из вежливости говоришь?

   – Вовсе нет. Он больше и катается чище. Он лучше меня.

   Мало кто играл с той же смелостью и достоинством, пользуясь при этом безмерным уважением со стороны коллег, как Стив Айзерман, чья карьера длилась более двух десятилетий. Он знал свое место в хоккее и никогда не лез за словом в карман. В своих ответах он избегал клише и лживой похвалы. После того, что Айзерман сказал Дэвеллано про Сергея Федорова, генеральный менеджер «Детройта» начал грезить наяву советским хоккеистом.

   – Этим Стив сказал все, – уверяет Дэвеллано, которому было свойственно излишне драматизировать, когда он чему-то радовался. – Господи ты боже мой! Мне хотелось, чтобы парень как можно скорее к нам приехал. Если Сергей Федоров не хуже Стива Айзермана – это уже здорово. А он вообще лучше! Даже если он просто не хуже Айзермана, то центр нападения у нас будет сильным, очень сильным!

* * *

   Однако как бы Федоров ни хотел выбраться из лап советского режима и играть в НХЛ, как бы ни ждали его «Ред Уингз», ему все равно не давали покоя мысли о том, что надо будет покинуть семью. Это началось еще весной 1989 года – более чем за месяц до того, как «Детройт» выбрал Федорова на драфте. Когда сборная СССР в двадцать первый раз завоевала в Стокгольме золото чемпионата мира, игрокам дали в награду два дня на шопинг перед вылетом на родину. В один из этих дней Федоров пошел прогуляться со своим близким другом и партнером по тройке Александром Могильным.

   Несмотря на то что «Детройт» часто называют основоположником Русской революции в НХЛ, на самом деле все началось с того, что в 1988 году «Баффало» выбрал Могильного в пятом раунде драфта. Ему было двадцать лет, Федорову – девятнадцать, а вместе с восемнадцатилетним Павлом Буре они составляли самую грозную молодежную тройку мира.

   Виктор Тихонов рассчитывал, что его подопечные принесут в будущем много золотых медалей на чемпионатах мира и олимпиадах. Вот только у Могильного были иные соображения на этот счет. Сидя на скамейке в одном из парков шведской столицы, он признался, что хочет бежать в НХЛ и выступать за «Сэйбрз».

   – Поехали со мной, – умолял Могильный Федорова.

   – Нет-нет, я не могу. Да как?! Что будет с моими мамой, отцом, младшим братом?

   Могильный бежал несколько дней спустя – солнечным утром 4 мая.

   – Я не знал, чего ждать. Но чувствовал ответственность перед семьей. Я бы ни за что так с ними не поступил. Никогда бы не сбежал в одиночку, не продумав все наперед, – рассказывал Федоров в обширном интервью, которое он давал в офисе Центрального спортивного клуба армии в декабре 2015 года. На тот момент он уже четвертый сезон занимал пост генерального менеджера команды, из которой сбежал четверть века назад.

   – Для моего неокрепшего ума все выглядело здорово, – продолжал Федоров. – Тебе девятнадцать лет. Тебя хочет видеть «Детройт». Тебе показывают каталоги, дают деньги. Но я все равно понимал, что о семье забывать нельзя.

   Федоров отправился на ту рождественскую встречу с Лайтсом в Чикаго, по его собственным словам, «взволнованным, но радостно взволнованным… Я все время об этом думал. Ни на секунду это не давало мне покоя. Отпускало только на хоккее. В игре можно было немного расслабиться».

   Как он сам говорил, ситуацию усложняло то, что ему не с кем было поделиться этими неописуемыми и запутанными чувствами. Никто не мог помочь ему в них разобраться. Даже родители. К ним и вовсе обращаться не стоило, потому что меньше всего он хотел ставить их под угрозу во времена, когда в Советском Союзе все еще опасно было быть диссидентом – неважно, политическим или спортивным.

   Федорову тогда только исполнилось двадцать лет. Это средний возраст студента второго курса. Ему надо было посоветоваться. Очень надо. Но он не знал, к кому обратиться.

   – Я рассказал об этом одному – ну, может, двум друзьям, – вспоминает Федоров. – Мне не хотелось никого подставлять. В Советском Союзе у людей могли возникнуть проблемы, даже если они ничего не делали, а просто находились рядом. Я был очень осторожен.

   Федоров не понимал, что произойдет с его родителями, которые жили в Мурманской области – почти в 1500 км к северу от Москвы. Он успокаивал себя географией. Быть может, его семья живет слишком далеко для того, чтобы власти начали мстить им за сына.

   – Я надеялся, что ничего не будет, – продолжает Федоров. – Ни мама, ни папа в общем-то никогда не говорили об этом, хоть я и спрашивал их раза три-четыре. Я так понял, им не очень приятно разговаривать на эту тему. Мне хотелось с ними посоветоваться, но у меня у самого толком не было информации.

   Вспоминая события тех дней, Сергей пришел к выводу, что его родители находились под пристальным наблюдением. Он рассказывает, что иногда им казалось, будто в квартиру кто-то заходил, пока их не было дома. Временами они четко слышали щелчки в трубке домашнего телефона, особенно когда сын звонил с соревнований в Северной Америке. Такова была жизнь в Советском Союзе, и молодого Сергея Федорова начинало уже от нее тошнить.

   Вместе со своими партнерами по ЦСКА он жил в поместье, напоминавшем о царской России, – Архангельском. «Без пробок туда можно доехать от Москвы за двадцать минут. С пробками – за два часа, – рассказывает Сергей. – Там было действительно красиво. Очень уединенно. Там хорошо кормили и вообще жилось удобно».

   Главная проблема для игроков, включая ветеранов, у которых уже были жены и дети, – то, что одиннадцать месяцев в году они проводили в упорных тренировках.

   – В конечном счете это стало клеткой на необитаемом острове, – говорит Федоров. – Было все тяжелее и тяжелее психологически это переносить.

   В разговоре с журналистами Федоров сказал, что начинает понимать перемены в стране, но переживает за будущее России после развала Советского Союза. Он понимал, что при новом режиме, которому предстояло восстановить политическую и экономическую инфраструктуру государства, хоккей может лишиться прежней поддержки. Он также осознавал, что успех, которым самый мощный хоккейный клуб в мире наслаждался вот уже много лет, практически никак не сказывался на его благосостоянии.

   – Ничего не выдумываю, – рассказывает Федоров. – Я уже был двукратным чемпионом мира, но при этом мы с Александром Могильным, смешно сказать, даже машину почему-то не могли купить. Деньги есть, а сделать с ними ничего нельзя. Со временем это надоедает. Начинаешь думать по-другому. Хочется просто свободы.

   И он найдет ее в Америке. «Ред Уингз» предлагали такие условия, что Федоров насладится свободой больше многих американцев.

   – Мы начали мыслить нешаблонно и в итоге пришли к тому, что надо уезжать, – продолжает Сергей. – Уезжать от системы. Уезжать из страны. Уезжать от семьи. Мы начали думать о более интересной жизни. Но хоккей определенно был на первом месте. Мы уехали из-за него. Мы хотели играть.

   Федоров вскоре после возвращения из Сочи позвонил Пономареву, вышел на связь с Лайтсом и сообщил ему, что готов бежать. Сергей понимал, что стоит на кону. Он также осознавал, что надо действовать осторожно. За ним постоянно следят, к нему приставлен специальный человек, в чьи обязанности входит вернуть всех игроков советской сборной на родину после выезда за границу.

   – Был у нас один парень, – объясняет Федоров. – Он всегда находился с нами. Кагэбэшник. Выглядел как обычный парень, наш друг. Но мы все понимали, что он делает в команде. Что он нас «защищает».

   Иными словами, сбежать было не так просто. Но, приехав в Соединенные Штаты со сборной СССР в июле 1990 года, Федоров был уверен, что назад уже не вернется.

   – Мы понимали, что более благоприятного шанса уехать в «Детройт» у Федорова не будет, – рассказывает Матвеев. – Он планировал сделать это после турнира, но мы узнали, что еще один игрок – Дмитрий Христич, задрафтованный «Вашингтоном», – тоже собрался бежать. Если исчезнет один, то у второго уже ничего не выйдет.

   И без того рискованный побег начал походить на игру в музыкальные стулья. Лайтсу пришлось тут же выдумывать на ходу новый план.

   – Я не преувеличиваю, это была полная импровизация, – делится он. – Мы поселились в отеле. Сняли номер на троих, что было немного странно – все-таки три взрослых мужика заселяются в один номер. Помню, как парень за стойкой на нас еще посмотрел с таким видом, мол, что это вы там делать собрались?

   На следующий день сборная СССР проводила матч в Портленде против сборной США, после чего обе команды отправлялись в Сиэтл, где проходили Игры доброй воли. Лайтс велел Пономареву связаться с Федоровым и спросить, готов ли он бежать в ту же минуту. Машина стояла наготове, как и самолет. Но Федоров отказался.

   «Я хочу сыграть, – сказал он. – Я в последний раз буду представлять свою страну».

   – Мы ему говорили: «Да поехали, Сергей! Все только тебя ждут. Эта игра ничего не решает. Поехали. Как раз управимся с этим побыстрее!»

   На что Федоров ответил: «Нет. Я хочу сыграть».

   Лайтсу пришлось выдумывать новый план. Он хотел рвануть сразу после игры, когда игроки вернутся в отель, чтобы не было никаких задержек. Лайтс велел Федорову собрать чемодан и положить его под кровать. А прежде чем отправиться на игру, сунуть ключ от своего номера ему под дверь. Пономарев потом возьмет ключ, заберет вещи и положит их в лимузин.

   Поскольку Федоров настаивал на своем участии в матче, Лайтс и Полано решили, что в таком случае можно и на хоккей сходить. Игра продлилась недолго – по крайней мере, для них.

   – Во второй своей смене Сергей Федоров чуть не убил Кевина Миллера, – рассказывает Лайтс. – Он атаковал его клюшкой в голову и в первом же периоде получил удаление до конца игры. Мы решили, что если успеем перехватить Сергея, то сможем уехать пораньше.

   Но им не повезло, поэтому они вернулись в гостиницу и стали ждать. Когда оставалось совсем немного времени до возвращения команды, Полано и Пономарев спрятались в лимузине, заставив водителя нервничать. Лайтс же читал газету от корки до корки и глушил кофеин.

   – Это были самые длинные полчаса или, может, сорок пять минут в моей жизни, – утверждает Лайтс. И тут, наконец, подъехал автобус. – Я сидел и старался не привлекать внимания, пока мимо меня шли на ужин русские игроки. Они были одеты в джинсы и футболки, как неряхи. Последним шел Сергей Федоров, и он был в костюме – том самом, который надевал на встречу в Чикаго. А под костюмом у него была классная белая футболка. Он выглядел шикарно.

   Прошло уже более двадцати шести лет, но Лайтс по-прежнему помнит тот момент во всех деталях. Как его узнал Сергей Федоров. Как вальяжно подошел к нему. Как улыбнулся и спокойно спросил:

   – Ну что, Джим, пойдем?

* * *

   «Гольфстрим» от Майка Илича убрал шасси и направился в Детройт с новичком «Ред Уингз» на борту. Джим Лайтс наконец-то выдохнул с облегчением. Самое сложное и потенциально опасное уже позади. Они были в безопасности. Им никто не мог навредить.

   – В подсознании все равно возникают мысли: «А что, если кто-то применит физическую силу?» – признается Лайтс. – В 1985 году в Праге на каждом углу стояли русские солдаты. Чехословакия была оккупирована Советским Союзом. Русские всегда сопровождали чешскую сборную, из которой сбежал Петр Клима. Они повсюду находились с командой и были вооружены.

   Помня об этом, он переживал, что своих игроков Советский Союз оберегает ничуть не меньше.

   – Однако ничего подобного за русскими я не наблюдал, – рассказывает Лайтс. – Они приезжали в Северную Америку, выступали на Суперсерии, но никто не боялся, что они кого-то застрелят. Переживали больше, что придется столкнуться с физической силой, что кто-то подойдет к тебе и скажет: «Этот никуда не поедет».

   Поэтому-то Лайтс и занервничал, когда из лифта вышел мужчина крепкого телосложения, а Федоров с ним заговорил. По дороге в Детройт всем четверым пассажирам принесли еды, и тогда Лайтс спросил:

   – Кто это был, что ты ему сказал?

   – Это мой лучший друг и сосед по комнате, – ответил Федоров. – Он – физиотерапевт нашей команды. Я сказал ему: «Я уезжаю в Детройт и буду играть в НХЛ. Что бы тебе ни говорили, знай – меня не похищают. Я еду туда по собственной воле. Как-нибудь еще увидимся».

   Федорову потом еще придется давать показания насчет своего отъезда. По прибытии в Детройт вся компания направилась на «Джо Луис Арену», чтобы административный помощник генерального менеджера Нэнси Биард начала заполнять необходимые документы для государственного департамента США, включая заявление на выдачу рабочей визы новичку. Тем же вечером Федоров и Пономарев пришли в гости к Дэниз и Джиму Лайтсам. Сергей сказал, что хочет посмотреть Игры доброй воли, идея организации которых принадлежала миллиардеру Теду Тернеру. В числе прочего он владел круглосуточным новостным каналом CNN.

   Именно этот канал сообщил новость об исчезновении Федорова. Ведущий Ларри Кинг чудовищно исковеркал имя и фамилию игрока, а еще сказал, что советская сторона утверждает, будто Сергея похитили.

   На этих словах зазвонил телефон.

   – Мистер Лайтс, вам известно местонахождение Сергея Федорова? – спросил мужской голос.

   – Да, известно, – ответил Лайтс. – А кто это?

   Мужчина представился, назвал свою должность и сказал, что работает на госдепартамент.

   – Вы вызвали международный скандал, сэр. С вами скоро свяжется мой начальник.

   Через пять минут раздался еще один звонок. Лайтс взял трубку, послушал с минуту и ответил:

   – Слушайте, никто пацана не похищал. Он в Детройте. Готов поговорить с русскими и заверить их, что никакого похищения не было. Так что нет проблем. И вообще, почему бы вам не направить русских ко мне? Пусть поговорят со мной.

   После этого позвонил какой-то русский, не представился и затарахтел на английском:

   – Сергей Федоров не хочет к вам ехать! – было похоже, что он как-то связан с ЦСКА или федерацией хоккея СССР. – Ему нельзя. У него контракт!

   – Ну, я несколько иначе понимаю ситуацию, – ответил Лайтс. – Он вовсе не хочет возвращаться в Россию и уж точно не будет выступать на Играх доброй воли. Поезд ушел. И точка.

   На этом разговор закончился. Лайтс повесил трубку. За этим последовало еще с полдюжины телефонных разговоров между Лайтсом, госдепартаментом и представителями советской стороны. Сергей Федоров спокойно сидел рядом на диване во время всех этих звонков и смотрел телевизор. В конечном счете Лайтсу позвонил бюрократ госдепартамента, который владел двумя языками, и попросил передать трубку Федорову.

   – Вы собираетесь возвращаться в Россию? – спросил он у Сергея.

   – Nyet, – ответил Федоров и вернул трубку Лайтсу.

   На следующий день позвонил еще один высокопоставленный чиновник из госдепа. Он также говорил на двух языках и хотел поговорить с Федоровым. Разговор в общем-то был односторонним. На этот раз говорил по большей части Сергей.

   – Я не собираюсь возвращаться на Игры доброй воли и не вернусь в Россию, – уверенно сказал он по-русски. – Я подал документы на рабочую визу. Буду играть в хоккей за «Детройт Ред Уингз».

   Федоров положил трубку. На этом вопрос был закрыт.

   – Напряженный момент, – вспоминает Лайтс. – Было неприятно возиться с этими звонками. Но, если честно, где-то даже весело.

   Сергей также сделал один важный звонок. Связь была слабая, да и продлилась совсем недолго, но он успел сказать:

   – Мам, пап, со мной все в порядке. Все хорошо. Я всем доволен. Не волнуйтесь.

   Сейчас Федорову уже далеко за сорок. Вспоминая этот эпизод, он говорит, что чувствовал себя, будто поджигает динамит.

   – Бум! И все, – делится он. – Я надеялся, что они меня поймут.

   И начался самый незабываемый этап в молодости Сергея Федорова.

   – Это было лучшее лето в жизни, – ностальгирует он. – Каждый день был как в Калифорнии.

   Однако Федоров все-таки приехал в Детройт играть в хоккей, поэтому он как можно скорее хотел добраться до арены.

   – Нет, – сказал Лайтс. – До тренировочного лагеря еще почти два месяца.

   – Два месяца?! – переспросил Федоров и задумался, чем же ему заняться в свободное время. Что делать со всей этой свободой?

   Разобрался он довольно быстро. Большую часть времени он провел в бассейне на заднем дворе Лайтсов, где плавал с их детьми. Брук было шесть, и она ныряла не хуже рыбы. Сэму был год, и он держался на воде с помощью надувных игрушек. Втроем они часами не вылезали из бассейна, даже не подозревая, что соседи не спускают с них глаз.

   – Он был настоящим Аполлоном, – говорит Лайтс о Федорове. – Потрясающий спортсмен. Я такого тела ни у кого не видел.

   – Я не знал, что ждало меня в будущем. Но чувствовал, что в прекрасной форме, – говорит Федоров. – До сих пор храню фотографии тех времен. Я был прямо бодибилдером. И был готов играть в хоккей.

   Женское население Блумфилд Хиллс готово это подтвердить.

   – Ни с того ни с сего к нам вдруг зачастили подруги моей жены, которым было за тридцать, – рассказывает Лайтс. – Просто заглядывали на пять минут. Некоторых из них я никогда в жизни не видел. А тут они стали заходить постоянно, просто чтобы поглазеть на этого парня. Мы все время шутили на эту тему. Сергей пользовался большой популярностью.

   И ведь это он в Детройте еще даже шайбы ни разу не коснулся.

* * *

   Следующие три недели прошли как в тумане. Пономарев погостил у Лайтса три дня, выступая в качестве переводчика, после чего улетел домой в Монреаль. За успешный побег Федорова ему заплатили 35 тысяч долларов. Лайтс затем нанял другого переводчика – Майкла Човича, чья семья эмигрировала в свое время из Югославии. Чович был всего на пару лет старше Сергея и тоже любил спорт. Они быстро подружились и начали вместе ходить в тренажерный зал, который располагался неподалеку в Крэнбруке – эксклюзивной частной школе в Блумфилд Хиллс.

   – Сергей как-то сказал, что хочет пробежаться. Я подумал, что он просто немного побегает трусцой, – рассказывает Лайтс. – А он взял и намотал восемьдесят два круга. И никакой одышки! Вы даже не представляете, в какой он был форме. И как бегал. Он работал с отягощениями. Это было что-то с чем-то. Сразу было понятно, что у пацана нет проблем с дисциплиной. Он следил за собой и за тем, что ест, – и еще до того, как это стало нормой в профессиональном спорте.

   Еще до начала тренировочного лагеря Лайтс заселил Сергея в его новую квартиру в высотном здании рядом с «Джо Луис Арена». Там Федоров наконец увиделся со своими партнерами по команде и начал ходить с ними на факультативные тренировки перед сборами. В свободное время Федорову было чем заняться. Ему предстояло обставить квартиру, купить шторы и подушки, многое другое. Больше всего ему была нужна новая одежда.

   Во время тренировочного лагеря новый наставник «Ред Уингз» Брайан Мюррей принял блестящее решение, поселив Федорова с Шоном Бурром, таким образом навязав молодому русскому экстренный курс английского языка. Бурр был любимцем публики, один из самых очаровательных и веселых игроков в истории НХЛ. Он не закрывал рот ни на минуту.

   – Шон взял меня под крыло, – рассказывает Федоров. – Он был моим партнером по команде и по тройке, моим соседом и потрясающим гидом. Он сразу начал показывать мне, что, где и как. Многому меня научил, а уж сколько баек рассказал – не сосчитать. Бурр – потрясающий парень.

   Шон любил рассказывать одну историю, которая приключилась с русским новичком в первый день тренировочного лагеря «Ред Уингз»:

   – Подходит ко мне Федоров и говорит: «Шон, мне нужна любовь». Я ему отвечаю: мол, понимаю, Сергей, нам всем нужна любовь.

   «Нет. Любовь. Любовь! Мне нужна любовь!» – настаивал Федоров и показывал на свою ладонь.

   В итоге я понял, в чем дело. Отвел Федорова к менеджеру по экипировке, и тот выдал ему пару хоккейных краг. Сергей просто перепутал слова «love» и «gloves».

* * *

   По завершении тренировочного лагеря «Детройта» Федорову был приготовлен сюрприз. Настоящая любовь, так сказать. Прибыл новенький «Корветт», который он выбрал из каталога в Чикаго.

   – Автомобиль темно-фиолетового цвета. И получил я его прямо на арене, – вспоминает Федоров. – Бог ты мой! Я такой сияющей машины в жизни не видел. Не забывайте – мне было двадцать лет. Я радовался уже тому, что до парковки доехал без царапин. Веселое было время. Очень крутое!

   Новая машина, заключенный контракт и шестизначный подписной бонус в банке – теперь Федоров был готов вкусить все богатства Америки. С помощью Човича он быстро разобрался с географией Детройта. Узнал, что из запущенного центра четыре автомагистрали ведут к пригородам, шикарнее которых в мире еще поискать. Он также заметил, что рядом с каждой трассой есть торговый центр, и это произвело на него огромное впечатление.

   – Магазины были огромными и модными, – делится он. – По ним спокойно ходили счастливые люди. Я подумал: «Ничего себе. Здорово. И все это только за то, чтобы играть в хоккей?» Когда за пределами льда все хорошо, то и на льду выкладываешься на всю катушку. Я был ошеломлен. Это потрясающее чувство. Как будто приехал в Диснейленд.

Глава 5. Владимир Николаевич Константинов: От «заката карьеры» до звезды НХЛ

   Профессиональный хоккейный тренер Бэрри Смит провел основную часть карьеры в Европе. Он руководил командами в Швеции, Швейцарии и России, а также работал по всей Северной Америке. Куда бы судьба ни забросила этого кочевника, он всегда старался поближе познакомиться с людьми, узнать, откуда они родом, что частично объясняет его интерес к родословной Владимира Николаевича Константинова.

   – Вы только подумайте о генах, которые унаследовал этот парень, – говорит Смит, ранее помогавший Скотти Боумену на тренерском мостике «Детройта». – Он же с самого севера России – должно быть, там когда-то жили могучие воины. Потому что таких богатырей, как он, я редко встречал. Чем больше на него давили, тем лучше он играл.

   Константинов вырос в Мурманске. Это портовый город на северо-западе России, где живет порядка 300 тысяч человек, – самый крупный населенный пункт за Полярным кругом. Когда-то это был стратегический пункт для подводных лодок и ледоколов Советского Союза, а теперь там дом единственного в мире атомного ледокольного флота. Город также является важным центром рыбной ловли и судоходства.

   – Там живут малые северные народы, да и шведы оказали свое влияние, – рассказывал мне в одном интервью Смит. – Кто его знает, что там еще намешано?

   Может быть, немного казачьей крови? В одинаковой степени кровь русских времен императоров Петра Великого и Ивана Грозного. И уж точно толика крови Распутина – безумного монаха, влияние которого на империю Романовых было столь велико, что его решили тайно убить. Хотя сделать это оказалось не так-то просто. Его не брали ни пули, ни обильные дозы яда. Убить Распутина удалось, лишь утопив его подо льдом Малой Невки в Санкт-Петербурге в 1916 году.

   Несколько поколений спустя Владимир Константинов стал олицетворением элиты советского спорта. Он был создан обществом, стремящимся доказать превосходство коммунизма в мире посредством спорта. Сбежав из этой системы, он быстро снискал себе славу в Национальной хоккейной лиге как один из самых неуступчивых игроков и ненавистных соперников. Он был muzhik со сверхчеловеческими способностями и такой же крестьянин, как Распутин.

   Константинов – один из лучших защитников мира, которому было суждено войти в число самых почитаемых спортсменов Детройта за всю историю.

* * *

   Вдохновившись успешным побегом Сергея Федорова, «Ред Уингз» тут же переключились на Владимира Константинова, связанного контрактными обязательствами в стране, которая скоро станет называться Российская Федерация. После семидесяти лет социализма там возникнет хрупкая капиталистическая демократия. Железного занавеса больше нет. Пала Берлинская стена. Однако такие области российского общества, как спорт, упорно придерживались проверенных временем советско-марксистских традиций. И больше всего в этом преуспела федерация хоккея России, которая продолжала относиться к своим игрокам как к крепостным.

   Она по-прежнему ограничивала их в перемещении, а также определяла время и сам факт их доступа к льготам новой системы – например, таким, как приобретение автомобиля, переезд в более комфортабельную квартиру или – боже упаси! – разрешение на выезд за границу. Последним правом остальные российские граждане уже пользовались вовсю.

   Когда я впервые встретил Константинова и Федорова в Хельсинки – через два месяца после того, как «Детройт» выбрал их на драфте новичков 1989 года, – то поделился своими впечатлениями о них с исполнительным вице-президентом клуба Джимом Лайтсом. Федоров вызывал у меня противоречивые чувства. Трудно было сказать, что у него на уме. А вот Константинов не скрывал своей радости по поводу того, что «Ред Уингз» выбрали его на драфте. По приезде в Детройт Федоров подтвердил, что Константинов тоже хочет уехать из России и выступать за «Крылья».

   – Сергей рассказал нам, что Владди безумно желает приехать и примчится в ту же минуту, если мы найдем способ вытащить его из армии, – делится Лайтс. – Он был готов на все, чтобы выбраться оттуда. Но его связывали жена и ребенок, да и сам он был капитаном ЦСКА.

   Тем не менее иммиграционные адвокаты клуба скоро сообщат Лайтсу, что самой большой преградой является то, что Константинов имеет звание капитана армии. В случае дезертирства в России он будет считаться преступником. В таком случае он не сможет получить рабочую визу категории H-1B, необходимую для выступления в Национальной хоккейной лиге. Ситуацию осложняло то, что Константинов был связан армейским контрактом на двадцать пять лет и у русских имелись все необходимые документы с его подписью.

   Лайтс был непоколебим. Более того, он решил бросить бо́льшие силы на побег Константинова после того, как к Федорову в Детройт приехали друзья – Валерий Матвеев и его жена. Они жили у Сергея несколько месяцев в его новой квартире комплекса «Риверфронт Апартментс», располагавшегося рядом с «Джо Луис Ареной». Федоров представил Матвеева в качестве агента Константинова, и в скором времени они с Лайтсом уже строили коварные планы.

   – Валерий мне сразу понравился, – рассказывает Лайтс. – Он был отличным парнем и работал журналистом в России, поэтому имел контакт со многими людьми. Умный человек с высшим образованием, он четко выражал свои мысли. Матвеев сказал: «Я могу помочь вам вытащить Константинова».

   Лайтса все устраивало. Он предложил Матвееву то же самое, что и Пономареву, когда тот помогал организовать побег Федорова, – если все пройдет успешно и трансфер из ЦСКА в «Детройт» состоится, он получит 35 тысяч долларов. Формально отъезд Константинова не будет считаться побегом согласно новым правам российских граждан, которые все еще были недоступны хоккеистам. Граждане России могли спокойно покинуть страну.

   Конец ознакомительного фрагмента.