Десять дней в ноябре

В данной книге рассказывается о жизни Джули Уотсон – актрисы провинциального драматического театра Виндзора. В начале ноября она покупает три картины малоизвестного художника. Джули пытается разобраться в скрытых смыслах этих картин и желает побольше узнать о художнике. Она все больше погружается в прошлое. Перед ее мысленным взором проходят большая любовь, расставание и трагедия – все, что пришлось пережить автору этих картин и его семье, после прихода к власти нацистов.
ISBN:
9785448316876

Десять дней в ноябре

   © Герцель Давыдов, 2016


   ISBN 978-5-4483-1687-6

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

   В данной книге рассказывается о жизни Джули Уотсон – актрисы провинциального драматического театра Виндзора, города на юго-западе Англии. В начале ноября она покупает три картины малоизвестного художника, датированные 1929, 1932 и 1939 годами. Режиссер театра Эндрю Гоулд убеждает актрису, что случайностей в этой жизни не бывает и эти картины попали в ее руки неспроста. Джули пытается разобраться в скрытых смыслах картин и желает побольше узнать о художнике.

   Параллельно с главной сюжетной линией развивается трогательная история любви автора этих картин – молодого врача. Он и его возлюбленная – немецкие евреи, проживающие в довоенной Германии.

   В процессе сбора информации Джули все больше погружается в прошлое. Перед ее мысленным взором проходят большая любовь, расставание и трагедия – все, что пришлось пережить этой паре после прихода к власти нацистов.

Пролог

Небесный Суд

   Слушание этого дела на Небесном Суде продолжалось дольше обычного. Представители защиты и обвинения на протяжении всего процесса ожесточенно спорили и постоянно перебивали друг друга, а подсудимый сидел, опустив голову с безучастным видом. Он не пытался как-либо выгораживать себя, приводить какие-то аргументы в свое оправдание. Не обращал он никакого внимания и на то, как многочисленные ангелы-защитники, а также пребывающие в лучшем мире родственники активно пытались заступиться за него. Они рассказывали о его добрых делах в мирской жизни, о заслугах перед Всевышним. Защита хлопотала о том, чтобы Небесный Суд, приняв во внимание огромное количество добрых деяний подсудимого, проявил снисхождение. Но, несмотря на просьбы, доводы и факты, ангелы-обвинители требовали от судей проявить твердость и настаивали на суровом приговоре.

   В глазах Небесного Суда этот процесс выглядел неоднозначным. Перед оглашением вердикта ангелы защиты и обвинения получили последнюю возможность выразить свое мнение и привести доказательства.

   Ангел-защитник произнес речь, сводившуюся к тому, чтобы Небесный суд все же принял во внимание большое количество праведных поступков подсудимого в материальном мире и проявил к его душе снисхождение. Он просил разрешить ответчику очиститься в чистилище1 от греха, вменяемого ему в вину, что позволит тому впоследствии воссоединиться с родными в раю. Затем дали высказаться ангелу-обвинителю. Он был непреклонен и продолжал требовать сурового приговора, ведь подсудимый намеренно ввел в заблуждение жителей деревни, чтобы похоронить по обряду женщину, совершившую столь страшный грех. Он не стал слушать даже ангела, спустившегося к нему под видом человека, дабы попытаться в последний момент отговорить от необдуманного шага, и это, по мнению обвинителя, делает непозволительным его пребывание не то что в раю, но даже и в чистилище. Поэтому душа этого человека должна будет снова спуститься в материальный мир в другом обличье, что-бы сполна заплатить за ту страшную ложь, которую он произнес, совершив тем самым противозаконный и аморальный поступок.

   1 Чистилище («ад») – место, в которое отправляются души греш-ников после смерти. Там душа через наказания очищается от гре-хов, совершенных в жизни. Чистилище не считается чем-то ужас-ным: его можно сравнить с некой «прачечной», где душа подвергается «стирке». Очистившись от мирских грехов и пройдя окончательное очищение́ через Нáар динýр («горящую реку»), душа попадает в Ган Эден («сад Эден», «рай»), в русской версии – Эдемский сад.

   Чтобы вынести справедливый приговор, Небесный Суд пожелал выслушать подсудимого и предоставил ему слово. Ответчик, молчавший на протяжении всего процесса, спокойно встал. Не поднимая головы и выражая всем своим видом полное смирение, он произнес:

   – Уважаемый Небесный Суд! С самого детства я желал прожить праведную жизнь, чтобы достойно предстать перед вами. Увы, этого не удалось, а потому мне неудобно даже поднять голову перед многочисленными предками, моими духовными учителями, уважаемыми мудрецами, вставшими на мою сторону, и справедливым Небесным Судом. Я благодарен моим многочисленным ангелам-защитникам, что так ревностно заступаются и пытаются меня отстоять, но, как бы мне ни хотелось соединиться с родственниками в лучшем мире, я должен сказать всю правду.

   Внимательно посмотрев на близких, друзей и учителей, ожидающих от него слов раскаяния, он продолжил:

   – Уважаемый Небесный Суд! Я, конечно, мог бы сказать, что совершил ошибку и раскаиваюсь, но не стану лгать. Я намеренно совершил этот поступок, так как хотел облегчить участь несчастной женщины, потерявшей близких в той ужасной войне. Желая хоть как-то помочь ей обрести покой на небесах и воссоединиться с семьей в духовном мире, я и совершил это деяние.

   После этих слов воцарилась полная тишина. Подсудимый поднял глаза, посмотрел в сторону родственников, пребывающих в грустном настроении от этого признания, затем – на главного ангела-защитника, перевел взгляд на Небесный Суд и сказал:

   – Стоя перед Небесным Судом, искренне заявляю, что намеренно ввел в заблуждение жителей деревни. Я солгал им о причине смерти той женщины. Предавая ее тело земле, они ничего не подозревали, и вся вина лежит только на мне. Я готов понести любое наказание за свой поступок.

   После короткого совещания Небесный Суд огласил приговор:

   – Подсудимый виновен, и за совершенный им поступок приговаривается к перерождению в материальном мире.

Первая глава

Виндзор, город на юго-западе Англии, наши дни Вечер пятницы

   – Неплохо, неплохо! – аплодируя, прокричал невысокий плотный джентльмен лет шестидесяти с тщательно расчесанными волосами и ухоженной бородой. Он был одет в костюм-тройку, из жилетки виднелись карманные часы. – Я вижу, мистер Гоулд внес несколько интересных поворотов в сценарий. Сейчас постановка смотрится более динамично и трогательно, чем месяц назад.

   На сцене стояли два актера – Джули Уотсон, худощавая женщина лет сорока с карими глазами и темными волосами до плеч, и Чак Дональд, тридцатипятилетний шатен ростом под метр восемьдесят, крепкого телосложения. Седой парик и борода, надетые им для роли старца, придавали вид пожилого человека. Услышав слова мистера Питера Дрейсона, директора театра, актеры, улыбнувшись, поклонились.

   – Жаль, что в последнее время ваш режиссер, мистер Эндрю Гоулд, неважно себя чувствует, – сказал мистер Дрейсон, подойдя к актерам поближе. – Он позвонил мне днем и сказал, что вынужден пропустить сегодняшнюю репетицию. Вы должны знать, что я отношусь к нему и к его творчеству с большим уважением и вижу, что и в эту постановку он вложил много сил.

   – Посмотрев на задумчивые лица актеров, директор после короткой паузы продолжил: – Но, по моему мнению, вам все еще не хватает актерского откровения. Вы должны понимать, что перед вами, как актерами, стоит первостепенная задача, увлечь зрителей за собой, погрузить их в жизнь своих персонажей. Сделать так, чтобы они оказались с вами на этой сцене, а в этом спектакле, который ставится впервые, да еще по книге молодого писателя, это особенно важно.

   В зале было душно, мистер Дрейсон в очередной раз достал из кармана белый платок, вытер вспотевший лоб и добавил:

   – В нашем Виндзоре с его тридцатитысячным населением мы нечасто балуем любителей театра премьерами, и неубедительная подача спектакля может оттолкнуть наших и так немногочисленных зрителей. Поэтому спешка в таком случае не лучший советчик.

   Джули, внимательно слушавшая директора театра, во время возникшей паузы пыталась высказать свое мнения на сей счет, но голос мистера Дрейсона, который собирался завершить свою мысль, вынудил ее повременить.

   – Потому мне бы не хотелось, чтобы что-то помешало успеху вашего спектакля, и критики разнесли его в пух и прах. Вы же понимаете, что в случае провала нам придется отказаться от этой постановки, а если вам удастся покорить публику своей игрой, то спектакль будет иметь долгую жизнь. – Актеры молча слушали директора, и он после небольшой паузы подвел черту:

   – Поэтому я рекомендую вам собраться и вместе с ми-стером Гоулдом обсудить мое предложение перенести спектакль на один месяц. Дополнительные репетиции позволят вашему режиссеру более тщательно поработать над постановкой, а вам – лучше вжиться в роли.

   Джули, понимавшая важность премьеры для мистера Гоулда и нежелание режиссера сдвигать ее на более поздний срок, собралась с силами и ответила:

   – Мистер Дрейсон, смею вас заверить: хотя мистеру Гоулду уже семьдесят и он в последнее время неважно себя чувствует, у него все под контролем. Мы практически готовы, за оставшуюся неделю планируем провести еще несколько репетиций в его присутствии, и будьте уверены, что к премьере в следующую среду мы будем в отличной форме.

   Вдруг что-то затрещало, и декорация к спектаклю, весившая несколько десятков килограмм, чуть не рухнула на сцену, затем донесся вскрик одного из работников: «Осторожно!» Мистер Дрейсон повернул голову в сторону взволнованных рабочих, успевших вовремя подхватить конструкцию, и сказал:

   – Я прошу вас быть бдительными и действовать аккуратней. Кровля и стены театра слабы, и от сильных перегрузок могут треснуть. Чак, Джули, вы видите, в каких условиях нам приходится работать, – снова обратился он к актерам. – Смотрите, как выглядят стены! А все потому что спектакли идут при полупустых залах, и проданных билетов хватает только на погашение счетов и зарплату служащим.

   Еще раз посмотрев на потолок не самого презентабельного вида, пол с трещинами и стены, покрашенные последний раз четыре года назад, директор продолжил:

   – После того как в 2011 году мы, как и десятки других театров Великобритании, лишились государственного финансирования, нам остается надеяться на меценатов, а также на разные фонды чтобы быть на плаву. Мы в отчаянии уже несколько лет пытаемся получить деньги от муниципалитета на реконструкцию и ремонт театра, но все напрасно, – грустно произнес мистер Дрейсон. – Они послали экспертов, и те выдали заключение, что театр не находится в критическом состоянии, и с ремонтом можно повременить. Понимаете ли, у них в бюджете нет лишних средств, и сейчас другие приоритеты – постройка дворца культуры для концертов. Эти бюрократы будто не видели, что со стен валится штукатурка, а крыша театра совсем прохудилась, и сильный дождь здесь может все затопить. Надеюсь, что в ближайшее время нам все же удастся найти деньги.

   Чак и Джули внимательно слушали мистера Дрейсона.

   – Вот одна из причин, почему я предлагаю вам повременить со спектаклем, поскольку, если вы успеете хорошо подготовиться, то это будет для нашего театра успешная премьера, как с творческой точки зрения, так и с финансовой, что для меня, как директора театра, немаловажно. Вы же и сами прекрасно понимаете, что телевидение и Интернет в какой-то степени отодвинули театр на задний план. Если залы не будут заполняться, нам придется закрыть ваш спектакль как нерентабельный, чего бы мне очень не хотелось делать.

   Чтобы еще раз убедить мистера Дрейсона не переносить премьеру, актриса произнесла:

   – Я уверена, что спектакль мистера Гоулда будет иметь ошеломительный успех. Он известный режиссер. За долгую творческую карьеру он выпустил много хороших работ, и публика его знает и любит.

   – Сегодня уже ничего нельзя предугадать, в том числе и реакцию публики. Зритель стал более требовательным и капризным, и тот факт, что он пожилой режиссер, может сыграть и негативную роль, – возразил мистер Дрейсон, – ведь люди порой желают видеть свежий взгляд на трагические произведения. Поэтому я и пытаюсь в последнее время давать шанс молодым режиссерам, в надежде, что они смогут привлечь современного зрителя.

   – Мистер Дрейсон, давайте дождемся премьеры, – горячо воскликнула актриса. – Мистер Гоулд приложил много усилий, чтобы спектакль получился зрелищным, и мы сделаем все, чтобы его не подвести. Он верит в успех этого проекта и смог заразить своей верой и нас. Мы убеждены, ему удастся проделать то же самое со зрителями, и они обязательно полюбят эту постановку, – заключила Джули.

   Актеры затаив дыхание, ожидали реакцию директора, который после некоторого размышления, заключил:

   – Давайте поступим следующим образом, завтра днем я обязательно позвоню мистеру Гоулду, чтобы справиться о здоровье, и если он выскажет уверенность в успехе постановки, то премьера, как и планировалось, пройдет в следующую среду… А пока я вам могу выделить главную сцену, как мы и договарива-лись, только раз в неделю по средам, а репетировать и дальше вы можете здесь, на малой сцене. Если спектакль будет иметь успех, то мы подвинем другие постановки, и вы получите еще один день, – резюмировал директор театра, взглянув на часы, показывающие четверть десятого.

   – Спасибо! Обещаем вам, мы будем продолжать активно работать и постараемся показать себя с лучшей стороны на этой премьере, чтобы не подвести наш театр, вас и мистера Гоулда.

   Пожелав актерам успеха, мистер Дрейсон направился в кабинет, а актеры – за сцену.

   – Чак, вы слышали, что сказал мистер Дрейсон? – обратилась актриса к коллеге по дороге в гримерные комнаты. – Наш спектакль могут закрыть как нерентабельный, если будет мало зрителей. Печально осознавать, что искусство сегодня отошло на второй план, а деньги решают все…

   – Я согласен с вами, мисс Уотсон. Сегодня творчество постепенно перемещается на второй план, уступая место кассовым сборам. Мистер Дрейсон понимает это и желает идти в ногу со временем. Его, как директора театра, интересуют в первую очередь кассовые сборы, сколько народу придет на спектакль, а какой это будет режиссер – зрелый и талантливый или молодой и модный, – для него не принципиально, – снимая парик и седую бороду, ответил актер.

   – По-моему, мистер Дрейсон чрезмерно эмоционален, – заметила Джули. – Его либерализм и стремление пригласить на работу в свой театр как можно больше новых, как он их называет, «модных», режиссеров, могут иметь негативные последствия. В этом сезоне закрылось уже четыре спектакля из прошлогоднего репертуара. Если новая постановка мистера Гоулда провалится, он окажется еще одним режиссером, который посвятил этому театру всю жизнь, но в итоге остался не у дел.

   – Что поделать, мир меняется, да и зритель стал избирательнее… – сказал актер. – Но лично мне не хочется верить в то, что для такого талантливого режиссера, как мистер Гоулд, не будет здесь места. Это, в конце концов, сильно ударит и по репутации театра. Ведь театр – сфера высокого искусства, а не какие-то эксперименты молодых режиссеров.

   – Вы правы. Но и мы, со своей стороны, должны сделать все, чтобы не подвести мистера Гоулда, – тихо проговорила Джули Уотсон.

   – Да, от нашего настроя будет многое зависеть, – согласился с ней Чак. – Репетируем уже пятый месяц, и полагаю, что в итоге сможем выступить хорошо.

   Завтра днем я зайду к мистеру Гоулду, и мы обсудим последние приготовления.

   – А что еще осталось доделать? – спросила Джули. – Ну, кроме декораций?

   – Практически все готово, – ответил Чак. – Декорации обещали доделать уже завтра, костюмы закончили давно. Но вы же знаете характер мистера Гоулда, его стремление быть точным даже в мелочах. Раньше его не устраивали костюмы, костюмерам приходилось менять фасон несколько раз, а теперь он хочет заменить реквизит, который нашел Билл. Он, по его мнению, не соответствует той эпохе. Мистер Гоулд говорит, что именно детали должны передавать атмосферу и отличают профессиональную постановку от любительской. По старой привычке, он собирается сам подобрать подходящий инвентарь на блошином рынке.

   – В этом его можно понять, современные критики готовы придраться к каждой детали, каждой мелочи.

   – Джули, я с вами согласен, но вы же сами знаете о состоянии здоровья мистера Гоулда. Ему лучше еще день отлежаться, чем на блошином рынке искать инентарь в дождливую ноябрьскую погоду, но он и слушать этого не желает, – тяжело вздыхая, сказал Чак.

   Будучи хорошо знакома с мистером Гоулдом и зная его характер, Джули улыбнулась и сказала своему партнеру по сцене:

   – В этом и есть весь мистер Гоулд, полностью посвящать себя любимой работе. Я завтра зайду его проведать и обязательно постараюсь убедить еще несколько дней не нарушать постельный режим, – решительно произнесла Джули.

   – Мисс Уотсон, давайте смотреть на вещи более оптимистично! – перед тем как попрощаться, улыбаясь, произнес актер. – Лично я надеюсь, что эта постановка окажется успешной, и мы будем играть в ней долгие годы, – резюмировал Чак на прощанье, подходя к гримерной комнате.


   * * *


   Джули присела на стул напротив зеркала и задумалась. Потом, посмотрев на часы – полдесятого вечера – она собралась незамедлительно смыть с лица грим, как раздался стук в дверь.

   – Кто там?

   – Это я, Том, посыльный, – ответил худощавый парнишка лет семнадцати.

   – Проходи, Том. Ты прямо как по расписанию. Каждую пятницу с цветами у гримерки.

   Молодой человек ничего не ответил на шутку мисс Уотсон. Протянув ей восхитительный букет тюльпанов из нежных белых бутонов, он произнес:

   – Эти цветы для вас.

   – И от кого же?.. Хотя зачем я спрашиваю? – улыбаясь, проговорила актриса. – Ты же все равно не скажешь. Позволь, догадаюсь. Отправитель пожелал остаться неизвестным?

   – Вы правы, мисс Уотсон, так и есть, – смущенно ответил посыльный.

   – Чудеса. Я служу в этом театре уже двадцать лет, практически каждую пятницу мне приносят красивый букет, и от кого – неизвестно! Том, ты можешь хотя бы намекнуть, кто этот джентльмен, который посылает цветы?

   – Простите, мисс Уотсон, но мне нужно идти, – произнес молодой человек и, попрощавшись, удалился.

   Полюбовавшись цветами и поставив их в вазу, мисс Уотсон принялась смывать грим.


   * * *


   Смыв грим, она продолжала размышлять о будущей постановке. В этот вечер мисс Уотсон не хотелось идти домой, так как ее там никто не ждал. Но когда она услышала, как уборщица, завершая работу, захлопнула дверь гримерной комнаты Чака, актриса поняла, что пора собираться. Взяв сумку и цветы, она вышла из комнаты.

   Выходя из гримерки, Джули увидела идущую ей навстречу миссис Дорати Стивенс, актрису лет шестидесяти, возвращавшуюся в свою гримерную после спектакля, который проходил на главной сцене.

   – Здравствуйте, миссис Стивенс. Как прошел ваш сегодняшний спектакль?

   – Добрый вечер, мисс Уотсон… – тепло ответила женщина. – Спектакль прошел хорошо, но при полупустом зале. Мы сейчас имели неприятный разговор с мистером Дрейсоном, который подумывает о прекращении этой постановки… Но не будем о грустном. А как у вас дела? Как настроение перед премьерой на следующей неделе?

   – Надеемся, что до среды нам удастся провести еще несколько репетиций с мистером Гоулдом и достойно сыграть. Вдобавок ко всему я хочу предпринять последнюю попытку пройти пробы на роль Гертруды в лондонском «Глобусе». Не знаю, как я все это успею.

   – Я уверена, у вас все получится, – сказала собеседница. – Наша семья, да что там – практически весь город восхищается вашим актерским талантом и красотой, режиссеры обязательно должны обратить на вас внимание.

   – Право же, вы мне льстите, – улыбнулась Джули. – В сорок лет о красоте уже как-то и не хочется говорить. Давно надо было оставить мечты о большой сцене, а я все продолжаю стучаться в эти закрытые ворота.

   – А когда у вас пробы?

   Джули, еще раз вспомнив горький опыт своих предыдущих проб в лондонских театрах, тяжело вздохнула и произнесла:

   – В понедельник. Завтра днем пойду проведать мистера Гоулда и постараюсь отпроситься у него и поехать. Ведь до премьеры осталось не так много времени, и я не знаю, отпустит ли он меня.

   – Как поживает мистер Гоулд? Давно я его не видела. Он все реже стал появляться в театре, – заметила миссис Стивенс. – Мы живем по соседству и иногда с ним беседуем. Так вот, он всегда мне говорит, что вы его муза, и только благодаря вам его спектакли имеют успех у публики.

   – Он преувеличивает, – отмахнулась Джули.

   – Ну что вы! – воскликнула Дороти. – Вы же играли практически во всех его постановках, и в этой он выбрал именно вас на главную роль.

   – Мне с самого начала карьеры посчастливилось работать под его руководством, – сказала Джули. – Я окончила театральную школу, а когда двадцать лет назад пришла сюда на пробы, мистер Гоулд тут же утвердил меня на роль.

   – Наверное, он сразу разглядел ваш талант! – женщина, сузив глаза, хитро посмотрела на Джули.

   – Не думаю. Скорее всего, просто сжалился над двадцатилетней девушкой, которую никуда не брали.

   Миссис Стивенс с ностальгией вспомнила и свои первые шаги в этом театре, и знакомство с еще молодым, начинающим режиссером мистером Гоулдом, но, откинув воспоминания в сторону, она сказала:

   – К сожалению, в последнее время залы стали слабо заполняться, и мне бы очень не хотелось, что-бы мистеру Гоулду, как и другим опытным режиссерам, пришлось по этой причине покинуть наш театр. Мистер Дрейсон все больше делает ставку на молодых режиссеров, и я даже не знаю, как к этому относиться.

   Джули было непросто слышать о возможной отставке мистера Гоулда, но, собравшись с мыслями, она сказала:

   – Увы, миссис Стивенс, мы живем в эпоху технологического прогресса, но несмотря на это мистер Гоулд не теряет оптимизма: он и в свои семьдесят верит, что театр – это самое высокое искусство, которое будет жить вечно. Но если спектакль провалится, и он будет вынужден покинуть театр, то я последую его примеру.

   – Джули, давайте не будем сгущать краски перед премьерой и отбросим пессимизм. Мистер Гоулд талантливый режиссер и, возможно, именно ему удастся привлечь в наш театр новых зрителей, и зал вновь будет заполняться, как в прежние времена.

   Дороти посмотрела на часы, было почти десять вечера. После небольшой паузы, она добавила:

   – Скажу вам по секрету: он так верит в успех этого спектакля и, понимая, что у театра нет денег на рекламу, все плакаты в городе с изображением вас, мисс Уотсон, и Чака – оплатил из собственного кармана. Только, пожалуйста, никому не говорите, что услышали это от меня, – добавила Дороти, проговорившись.

   – Мистер Гоулд не перестает меня удивлять, – вздохнула Джули. – Это так свойственно ему… Театр – это вся его жизнь, и для того чтобы этот спектакль удался, он пойдет на все. Он верит, что эту премьеру ждет большой успех.

   – Я, к сожалению, не смогу прийти, у нас будут проходить репетиции, но мой сын с невесткой уже купили билеты на ваш спектакль, и я желаю вам, Чаку и мистеру Гоулду успешной премьеры, – закончила разговор актриса.

   Мисс Уотсон поблагодарила коллегу за теплые слова и, попрощавшись, отправилась домой. Она любила ходить поздними вечерами пешком, а осенью – тем более. Погода уже не была такой жаркой, и листья под ногами приятно шуршали.

   Зайдя по дороге в пекарню, она купила любимые круассаны с шоколадом и направилась домой. Поужинав, она, как и обычно, немного посмотрела телевизор, проверила почту в интернете и, почитав книгу перед сном, легла спать.

Вторая глава

Суббота

   На следующий день, несмотря на дождливую ноябрьскую погоду, мисс Уотсон, как и планировала, после полудня направилась к небольшому полутораэтажному дому мистера Гоулда. Таких зданий было немало в городе.

   В дверях она столкнулась с Чаком, он уже успел рассказать мистеру Гоулду о последних событиях и приготовлениях к премьере. Мисс Уотсон поприветствовала коллегу, и он сообщил, что мистер Гоулд очень взволнован, так как возлагает на эту постановку большие надежды.

   – Успех непременно будет, – сказала мисс Уотсон и, попрощавшись с Чаком, прошла в дом.

   Разувшись, повесив на вешалку промокший плащ и поставив зонт в специально отведенное место, она шагнула в кабинет мистера Гоулда, где тот проводил большую часть времени. Мистер Гоулд был высоким худощавым джентльменом лет семидесяти, голову которого уже давно покрыла седина. Слева от входа в просторном кабинете размещалась богатая би-блиотека; справа, у окна, стоял письменный стол, а посредине располагался камин. Напротив камина находились два кресла и маленький стол, заваленный газетами и книгами.

   В это субботнее утро мистер Гоулд, как обычно, сидел в одном из кресел и внимательно смотрел на языки пламени в камине, о чем-то размышляя, пока не услышал голос мисс Уотсон:

   – Добрый день, мистер Гоулд.

   Увидев Джули в дверях, мистер Гоулд заулыбался и даже поднялся с кресла, чтобы обнять ее.

   – Вам не стоило вставать…

   – Джули, прошу тебя, никогда больше не говори так! Джентльмен должен вставать в присутствии дамы, – ответил режиссер с доброй улыбкой.

   – Мистер Гоулд, вы не перестаете меня удивлять. Даже при такой суете, сопровождающей премьеру, вы не теряете расположения духа.

   – Грусть – это плохо, – наставительно произнес режиссер. – За свою долгую жизнь я многое понял и усвоил несколько уроков, и одно из самых важных – это то, что нельзя грустить и отчаиваться. Надо радоваться каждому мгновению. Жаль, что осознание этого приходит в пожилом возрасте.

   Режиссер жестом предложил Джули занять одно из кресел. Удобно расположившись в мягком коричневом кресле, стоявшем у библиотеки, и дождавшись, когда мистер Гоулд займет второе, то, за которым он сидел до ее прихода, актриса произнесла:

   – Вы как всегда правы, мистер Гоулд. У меня нелегкая судьба. В раннем детстве я осталась одна, и воспитывалась тетей, пережила много трудностей, и порой возникали мысли свести счеты с жизнью, но всегда появлялся кто-то, кто помогал преодолеть сложный период. Знаете, как я называю таких людей?

   – Как? – спросил режиссер.

   – Ангелы. Да-да, именно ангелы. Хоть я и не религиозный человек, но убеждена, что они существуют. И они то ли сами, то ли в человеческом обличье спускаются на землю, чтобы помогать людям пройти через испытания. А вы верите в ангелов? Верите в Бога?

   Мистер Гоулд улыбнулся и ответил:

   – Знаешь, в жизни часто встречаются люди, которые по непонятным тебе причинам стараются помочь, направить к чему-то. А как их называть – ангелы или как-то иначе, это не важно. По поводу твоего вопроса о вере в Бога, я родился в еврейской семье в Польше, на тридцать лет раньше тебя, и вместе со своими близкими пережил холокост. Они все были брошены фашистами в концлагеря и погибли, а я и моя мама остались живы, потому что нас спрятала польская семья. Я мало что помню из того времени, но многие рассказы людей, переживших Холокост, нередко вызывали у меня вопрос: а где был Бог в это время? Почему он не помог тем людям, почему он не спас моих близких? И из-за всех таких вопросов я с юного возраста сторонился религии.

   – А сейчас, оглядываясь назад, вы нашли ответ? – заинтересовавшись, спросила Джули.

   Мистер Гоулд задумался и после некоторой паузы продолжил:

   – Наверное, кроме глубоко верующих людей никто и никогда не сможет придумать оправдания тому, что происходило в Европе во время Второй мировой войны. И где был тогда Бог, даже они не смогут тебе толком объяснить, – мистер Гоулд сделал паузу, после чего задумчиво продолжил. – Всю свою долгую жизнь, я был убежден, что его просто не существует, и человек сам хозяин своей судьбы, но сейчас, оглядываясь назад, чувствую, что у всего происходящего есть некий план. Как ни печально это осознавать, но с годами понимаешь, что ты практически не управлял своей жизнью, тебя все время кто-то куда-то направлял, ты был актером в глобальном спектакле, называемом жизнью, а кто режиссировал это спектакль – Бог или какие-то другие силы – мне не известно.

   – А почему вы взяли меня тогда, сжалились над начинающей актрисой?

   – Нет, это было бы непрофессионально с моей стороны. Режиссер в первую очередь смотрит на человека, пытаясь разглядеть его потенциал, его внутренний мир, а тебя я взял, так как посчитал, что ты станешь хорошей драматической актрисой. И, как видишь по реакции зрителей, я оказался прав.

   – Спасибо за предоставленный мне шанс, – поблагодарила режиссера Джули. – Познакомившись с вами двадцать лет назад, я начала по-другому смотреть на жизнь.

   – Джули, ты должна понять, что театр – не главное в твоей жизни, ты еще молодая, и должна стараться создать семью.

   – О чем вы говорите, мистер Гоулд?! – воскликнула Джули. – Мне уже сорок, а в таком возрасте сложно к кому-то привыкнуть. Кроме того, вы же знаете, какие сейчас пошли мужчины: таких джентльменов, как вы и Чак, практически не осталось. – Джули тяжело вздохнула и продолжила: – Вы для меня – как отец, а Чак – как брат.

   Сказав эти слова, Джули опустила голову.

   – У тебя все еще впереди, – повторил мистер Гоулд.

   Мисс Уотсон печально покачала головой:

   – Я совсем одинока и никогда по-настоящему не любила. Все, что у меня есть, – это работа в театре. Моя личная жизнь не удалась: мне очень нравился один парень, он так красиво ухаживал за мной. Но незадолго до нашей свадьбы он встретил другую и, бросив меня, женился на ней. С тех пор я одна.

   Мистер Гоулд ничего не ответил.

   – Если бы не вы и ваши постановки в театре, то я не знаю, что сейчас было бы со мной… – добавила Джули.

   – Ты проделываешь в театре фантастическую работу, и я очень тебе благодарен, – сказал пожилой режиссер. – Ты бы могла выступать на лучших подмостках, но осталась здесь.

   – Вы же знаете, что я много раз отпрашивалась у вас, ездила на пробы, но меня никуда не взяли.

   Режиссер вздохнул и сказал:

   – Я уже устал тебе повторять, что у этих снобов абсолютно нет вкуса, они ничего не понимают в театре. Ты прекрасная драматическая актриса, и если они этого не разглядели – значит, они непрофессионалы.

   Джули посмотрела на мистера Гоулда и с виноватым видом, стесняясь, произнесла:

   – Мистер Гоулд, я хочу еще раз поехать в Лондон и попробовать себя на роль Гертруды в новом спектакле театра «Глобус». Честное слово, это будет последняя попытка.

   – Да, конечно, я не против, ты замечательная актриса и достойна работать в самых лучших театрах. А когда ты хочешь ехать? – поинтересовался мистер Гоулд.

   – Пробы в понедельник, а если меня утвердят на роль, то репетиции начнутся в январе.

   – Я предполагал, что пробы будут после премьеры, но ты хорошо знаешь роль, так что я не возражаю.

   – Спасибо, – поблагодарила Джули режиссера.

   – Я поеду заблаговременно, утром. Пробы будут днем, а вечером я успею прийти на репетицию.

   – Мы и так много репетируем, и ты вполне можешь взять выходной на один день, – заметил мистер Гоулд.

   – Обещаю вам, что это в последний раз. Если и в этот раз меня не возьмут, я перестану пытаться. В понедельник решится моя судьба.

   – Судьбы решают не какие-то там театральные режиссеры, а мы сами, и если тебя не возьмут, ничего страшного. Жизнь на этом не заканчивается. У тебя есть прекрасная роль Рахели, и ты сможешь еще много лет радовать публику, исполняя ее. Посмотри, какие программки для спектакля мы подготовили, Чак только что принес их из типографии.

   Джули взяла театральную программу, главная страница которой была посвящена анонсу их предстоящего спектакля, взглянула на нее и задумчиво спросила:

   – Мистер Гоулд, вы уверены, что спектакль удастся? Мы вчера беседовали с мистером Дрейсоном, он не совсем разделяет ваш оптимизм, предлагает не торопиться и перенести спектакль на месяц, чтобы мы смогли провести больше репетиций.

   Мистеру Гоулду не совсем нравилась эта идея, и он даже встал с кресла.

   – Питер звонил мне сегодня, справлялся о моем здоровье и я заверил его, что все пройдет на высшем уровне, и нет необходимости переносить премьеру.

   – И что он вам ответил?

   – Пожелал удачи и сказал, что ему все больше нравится наш спектакль. В нем масса загадок, непредсказуемых поворотов, и зрителю, посмотревшему его, будет над чем подумать.

   – Кстати, а почему вам так приглянулось именно это произведение?

   Подойдя к заваленному бумагами письменному столу, мистер Гоулд взял одну из книг:

   – Прошлой весной после одного из наших выступлений ко мне подошел молодой человек и сказал, что он – писатель. Помнится, он так волновался, что с трудом произнес свое имя. Затем он вручил мне эту книгу и сказал: «Почитайте, там описана прекрасная история любви». Она называлась «Акива и Рахель. История великой любви». – Режиссер пролистал книгу. – Конечно же, я поинтересовался у молодого человека, о чем книга. Он пытался что-то сумбурно объяснить мне, но я мало что понял из его слов. Я взял книгу, поблагодарил юношу, и мы распрощались.

   Мистер Гоулд протянул книгу Джули. Актриса взяла увесистый том.

   – До постановки нашего спектакля я даже не слышала об этом писателе, – сказала мисс Уотсон, рассматривая красочную обложку.

   – Равно как и я на тот момент… – ответил режиссер и продолжил: – Так вот. Я положил книгу на полку и совсем забыл о ней. Как ты знаешь, я регулярно посещаю книжные магазины и покупаю несколько книг, кои планирую прочитать в ближайшее время. В тот самый вечер я подготовил два новых томика, чтобы выбрать какой-нибудь из них. Начал читать один, и книга показалась мне настолько неинтересной, что уже на пятой странице я ее закрыл. Вторая тоже не впечатлила, я и ее отложил в сторону. Пошарив на полке в надежде найти что-то новое, я наткнулся на забытую книгу того молодого писателя. Взяв ее, я подумал: «Видимо, и здесь меня ожидает разочарование. Наверняка будет скучно и неинтересно, и я не дойду даже до пятой страницы». Однако, к моему удивлению, я так увлекся сюжетом, что закончил читать в пять часов утра со слезами на глазах. Эта книга произвела на меня такое впечатление, что на следующий день я ее перечитал и решил сделать по ней театральную постановку.

   Слушая режиссера, мисс Уотсон продолжала листать книгу, временами вчитываясь в тот или иной отрывок. Затем она спросила:

   – А что, он так хорошо пишет?

   – Он еще молод, и ему нужно шлифовать мастерство, но сама история любви главных героев необычайно красива. Как выяснилось позже, роман написан по историческим фактам, а сама история любви между Акивой и Рахель произошла в Иерусалиме около 2000 лет назад. Она была практически забыта, но автору удалось вдохнуть в нее второю жизнь, он так кульминационно грамотно выстроил сюжет, что сопереживание героям возрастает и возрастает.

   Глядя на мисс Уотсон, которая уже долистала книгу до самого конца и принялась читать послесловие, мистер Гоулд продолжил:

   – Не знаю, удастся ли ему написать что-либо еще более достойное, но это произведение у него получилось – он прочувствовал героев. Знаешь, это всегда видно – прочувствовал их писатель или нет; видно его отношение к героям. Это все непременно читается… иногда, может быть, не вполне явно, между строк – но читается.

   – Тут я с вами согласна, – сказала Джули. – Когда писатель не погружается в сюжет, в своих персонажей, как бы гениально ни была написана книга, это сразу чувствуется.

   Мисс Уотсон положила книгу на стол и задумчиво посмотрела на режиссера.

   – Через некоторое время я пригласил его в театр, и мы договорились о постановке… Вот, собственно, и все.

   – А эта книга продается в магазинах?

   – Нет, – ответил режиссер. – Автор издал ее ограниченным тиражом и раздает театральным режиссерам и продюсерам.

   – Если честно, я заинтересована. Дадите почитать? Наверное, сильно отличается от сценария?

   – Да, я, конечно, внес некоторые изменения в сценарий, чтобы придать динамичности, хоть и старался максимально приблизить нашу постановку к оригиналу. Поэтому пока, Джули, по крайней мере, до премьеры тебе не следует ее читать, – улыбаясь, произнес режиссер. – И к тому же мне хотелось прочесть ее еще раз, чтобы освежить основные акценты. А после премьеры, конечно, дам… А по поводу твоего вопроса, удастся спектакль или нет, то я считаю: это будет или оглушительный успех, или громкий провал.

   – Мы не подведем вас, – уверила Джули мистера Гоулда. – Чак тоже делает все, чтобы подготовиться к премьере.

   – Да, Чак много работает, – согласился режиссер. – Если бы не он, не знаю, как бы я справлялся. Он успокоил меня, сказав, что к премьере практически все готово, а то, что осталось подобрать из реквизита, подсвечники, пару кружек и прочую утварь – я сам хотел купить на блошином рынке: ведь нужно подобрать нечто особенное, то, что будет передавать некую атмосферу той эпохи, а на складе ничего подходящего не нашлось.

   – Вам что, обязательно этим заниматься самому, могли бы отправить кого-нибудь, – беспокоясь о здоровье режиссера, сказала Джули.

   – Джули, ты же знаешь мой метод работы, я должен контролировать весь процесс, от того, как правильно выстроить свет в каждом акте и до покупки недостающего инвентаря на блошином рынке. У хорошего режиссера в каждой сцене все должно быть тщательно подобрано, все продумано до мелочей, так как каждая деталь – это часть большого действия, и она не должна отвлекать внимания зрителя от главного. Этому я научился у своих театральных учителей.

   – А блошиный рынок по каким дням работает?

   – Только по выходным – в субботу и воскресенье до четырех часов. Я собирался пойти с утра, только сердце прихватило. – Режиссер приложил руку к левой стороне груди. – Сейчас отпустит – и соберусь. Ты составишь мне компанию?

   – Уже три часа, а вы сегодня неважно выглядите, – обеспокоенно сказала Джули. – У вас красное лицо, наверное, давление подскочило. Вы отдыхайте, а у меня сегодня выходной, и нечем себя занять. Я сама пойду за старинными подсвечниками, а вы, пожалуйста, постарайтесь соблюдать постельный режим.

   Режиссер разделял опасения Джули, что если его состояние и в самом деле усугубится, мистер Дрейсон перенесет спектакль на неопределенный срок.

   Недолго думая, он решил прислушаться к просьбе актрисы не выходить из дома.

   – Хорошо! Мне, наверное, и в самом деле лучше прилечь. Я сейчас напишу тебе список необходимого реквизита для спектакля, и желательно купить это все сегодня, так как завтра я планирую провести еще одну репетицию.

   – Завтра же выходной!

   – Я попрошу Чака вызвать звукорежиссера, осветителя и других работников, так как мне хочется пройтись по всему материалу.

   – Хорошо. Тогда увидимся завтра на репетиции.

   – На тумбочке лежат деньги. Возьми, сколько тебе нужно.

   – У меня есть. Давайте я куплю, а потом вы мне отдадите.

   – Не понимаю, как у тебя еще что-то остается от той мизерной зарплаты, которую вы получаете в театре.

   – Это искусство. Мы же деятели искусства и должны хорошо владеть своим ремеслом, – с улыбкой произнесла Джули.

   – Так, возьми деньги с тумбы и не спорь со своим режиссером! – Мистер Гоулд показал рукой на деньги. – А то у меня от переживаний может еще выше под-няться давление, хотя, по-моему, дальше уже некуда.

   – Вы всегда умели работать с актерами и заставить сделать так, как вам нужно.

   Они рассмеялись. Затем мисс Уотсон взяла деньги и отправилась на блошиный рынок, находившийся в четырех кварталах от дома мистера Гоулда. По дороге она любовалась старыми улочками и скверами города. Подойдя к месту, она увидела всего два ряда, где торговцы предлагали старые вещи, монеты и прочие товары. Закупив все необходимое, мисс Уотсон уже собиралась покинуть рынок, но, проходя мимо пожилой женщины, торговавшей картинами, внезапно приостановилась. Внимание Джули привлекли три развернутых холста без рам.

   Мисс Уотсон интересовалась живописью и уже давно собиралась украсить картинами стены своей квартиры. Увидев эти полотна, она пожелала все-таки воплотить в жизнь мечту и решила начать именно с них. Она подошла еще ближе, чтобы лучше разглядеть холсты. Заметив интерес мисс Уотсон, продававшая их женщина произнесла:

   – Здравствуйте, мисс. Какая из них вам понравилась? Если возьмете все три картины, сделаю скидку.

   Но мисс Уотсон настолько пристально разглядывала холсты, что даже не услышала ее. Она плавно перемещала взгляд с одной картины на другую, внимательно изучая их. На первой, под названием «Медведь», датированной 1929 годом, изображены ясное утро в лесу и гонящийся за кем-то медведь. Второе по-лотно, называвшееся «Рыбы», запечатлело день и солнечные лучи, проходящие сквозь воду. В прозрачных волнах резвились две рыбки. Эта картина датировалась 1932 годом. Третья же, от 1939 года, носившая название «Сова», изображала закат. Солнце плавно заходило за горизонт, на переднем плане нарисован лес, а на ветке дерева сидела сова…

   Еще раз тщательно рассмотрев картины, не слушая, что говорит продавщица, Джули поинтересовалась:

   – Кто автор?

   Развернув картину и прищурившись, продавщица медленно, практически по слогам, прочла: Гарри Шварц, Майнц.

   – Вы продаете картины и даже не знаете, чьи они? – удивилась актриса.

   – Я далека от живописи, я простая доярка… – как бы оправдываясь, ответила женщина. – Мой отец умер в прошлом месяце, и когда я разбирала старые вещи на чердаке, то увидела эти картины. Он прятал их от властей.

   – Каких властей?

   Не обратив внимания на вопрос, продавщица продолжала:

   – Он привез их из Германии после войны. Там еще часы были, и фляжка немецкого офицера. Забирайте эти три картины, часы и фляжку, все за сто фунтов…

   – Да не нужны мне часы и фляжка, тем более, немецкого офицера, – ответила Джули. – Я хочу только эти картины. Сколько просите?

   Подумав, пожилая женщина произнесла:

   – Шестьдесят фунтов.

   Мисс Уотсон не стала торговаться. Уплатив требуемую сумму, она свернула холсты и, аккуратно уложив их в пакет вместе с прочими покупками, – отправилась домой.

   Поужинав, она еще раз перечитала свою роль, после чего достала из шкафа купленные на блошином рынке полотна. Разложив их на столе и прижав края книгами, чтобы снова не свернулись, Джули принялась разглядывать живопись с еще бóльшим вниманием. Она никак не могла понять, почему эти картины так ей понравились. Продолжая внимательно изучать холсты, она остановила взгляд на самом раннем и прочитала надпись: «Майнц, Германия, 1929 год». Аккуратно свернув две другие, Джули переместила эту картину в центр стола и, вновь придавив углы книгами, принялась внимательно изучать.

Майнц, Германия, 13 ноября 1929 года

   – Гарри, почему ты не танцуешь, а сидишь и грустишь? Твой лучший друг сегодня женится! – произнес одетый в дорогой белый костюм с красным галстуком-бабочкой мужчина лет тридцати, похлопывая по спине друга, сидящего за одним из столов в роскошном ресторане.

   – Клаус, мне сейчас не до танцев. Я, наверное, влюбился, – задумчиво произнес молодой человек среднего роста и худощавого телосложения.

   – Хватит валять дурака! – сказал жених. – Идем веселиться.

   – Я вполне серьезно. Скажи мне, пожалуйста, а кто эта красивая девушка?

   – Какая? – не понимая, о ком именно идет речь, переспросил Клаус.

   – Стройная брюнетка с большими глазами, сидящая одна вон там, – Гарри кивнул в сторону стола у стены.

   Повернув голову и, устремив взгляд в указанном направлении, Клаус увидел подругу детства его молодой жены.

   – Это Лея. Она работает учителем в школе и, кстати, она еврейка, как и ты… но тебе лучше забыть о ней, так как она здесь не одна.

   – А с кем же?

   – С Паулем. Наверное, он сейчас куда-то вышел. Хотя обычно он не отходит от нее ни на секунду. Жуткий зануда… Кстати, они скоро собираются пожениться, так что поищи для знакомства других девушек. Видишь, сколько их здесь?

   – Расскажи мне немного о ней, – попросил Гарри.

   Сев за стол рядом с другом и налив стакан воды, чтобы утолить жажду и хоть чуть-чуть передохнуть от танцев, Клаус Нольде произнес:

   – Она в раннем детстве с родителями переехала в Майнц. Еще могу сказать, что она не любит шумных компаний и предпочитает спокойное времяпровождение.

   – А кто такой этот Пауль?

   – Я познакомился с ним на двадцать пятом дне рождения Леи, куда нас с Тильдой пригласили еще весной, и с тех пор я его избегаю. – Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто из гостей торжества его не слышит, Клаус продолжил: – Пауль – учитель физики в школе, где работает Лея. Находиться в его компании просто невозможно: он постоянно поучает ее, придирается ко всему, даже к мелочам. Доходит до того, что учит, как вести себя, как стоять, как сидеть, даже как наливать воду в стакан… Но раз Лея все это терпит – значит, он ее устраивает. Так что поищи себе другую девушку. – Показывая на танцплощадку, говорил друг. – На немецкой свадьбе тебе вряд ли встретится еще одна Лея, но красивых девушек здесь достаточно…

   – Я хочу познакомиться именно с ней. Никогда не прощу себе, если этого не сделаю… Клаус, дружище, ты же понимаешь: эта девушка – именно мой типаж. Спокойная, красивая, нежная, с хорошими манерами и к тому же учительница. Она будет прекрасной женой и матерью. Ты согласен?

   – Гарри, я теперь понял, почему мы с тобой столько лет дружим. Дело в том, что нам нравятся разные девушки, – улыбнулся Клаус. – Мы и в университете всегда выбирали разных и никогда не спорили и тем более не конфликтовали по этому вопросу. Скажу тебе прямо, Лея не в моем вкусе: мне нравятся более раскрепощенные девушки, такие, как Тильда, стройные блондинки с голубыми глазами. Ну ты меня понимаешь…

   – Нет, не понимаю, – перебил друга Гарри. – Я сейчас ничего не понимаю и ни о чем не могу думать. Все мои мысли – только о ней.

   – А мои – лишь о том, чтобы это все поскорее закончилось, и мы с Тильдой остались наедине. А если она увидит, что я подошел к другой… Ты же знаешь, чем это может мне грозить.

   – Вот что тебе точно будет грозить – это если Тильда узнает об интрижке с той блондинкой в Гамбурге прошлым летом. Как ее звали? Марта, да? И если ты сейчас же не исполнишь мою просьбу, то этой ночью точно останешься наедине, но с самим собой.

   – Перестань шантажировать меня той историей! – недовольно пробурчал Клаус. – Ты же знаешь, что я был пьян… и если об этом хоть что-то узнает Тильда, мне несдобровать.

   – Даю слово, что перестану – с той самой минуты, как ты познакомишь меня с Леей. Пожалуйста, Клаус, сделай это ради меня, я тебя очень прошу.

   – Ты что, решил жениться? – усмехнулся друг.

   – Пока не знаю, но ничего подобного со мной раньше не случалось. У меня такое чувство, будто я встретил девушку из своих грез. – Гарри мечтательно закатил глаза. – Я должен с ней познакомиться, и ты можешь мне в этом помочь.

   – Каким образом?

   – Ты же знаешь ее! Подойдешь и представишь меня: «Это мой друг Гарри, он – мой коллега, тоже врач, и желает с вами познакомиться».

   – А если появится этот зануда? – спросил Клаус.

   – Тогда пройдем мимо и просто поздороваемся. Сделай это ради нашей дружбы.

   – Ты всегда умел находить веские аргументы, – встав со стула и набравшись решимости, вздохнул Клаус.

   – Спасибо, друг, – произнес Гарри, также поднявшись, застегнув верхнею пуговицу пиджака и поправив прическу.

   – Только дай мне подумать, как сделать так, чтобы не испортить отношения с занудой. – Клаус наморщил лоб. – Если они поженятся и мы будем дружить семьями, то он станет до самой старости напоминать мне, что я познакомил тебя с его невестой.

   – Не волнуйся заранее, – усмехнулся Гарри. – Она может в любой момент передумать.

   – Пойдем, пока я не передумал. Постараюсь тебе помочь, но помни, что я делаю это только ради тебя, так как ты – мой лучший друг, а не из-за твоего подлого шантажа, – подчеркнул Клаус.

   Когда они подошли к Лее, Клаус представил их друг другу. Гарри же, внимательно рассмотрев девушку и, услышав нежный голос, подумал: «Вблизи она еще прекраснее, нежнее и изящнее… Она – именно та, кого я всегда мечтал встретить».


   * * *


   Просидев около получаса, Джули свернула и третье полотно. Положив холсты на стоящий в прихожей шкаф, она решила, что завтра непременно отнесет их в багетную мастерскую, чтобы одеть в рамы. Ради этого она готова расстаться даже с оставшимися у нее в кошельке тридцатью фунтами.

Третья глава

Воскресенье

   Несмотря на выходной день, актеры и другие работники театра по просьбе мистера Гоулда беспрекословно согласились провести внеочередную репетицию в воскресенье днем. Мистер Гоулд, который начал обзванивать всех в субботу после обеда, говоря о срочных причинах переноса репетиции с понедельника на воскресенье, сослался на свое улучшившееся самочувствие, но мисс Уотсон догадалась, что это было связано с ее отъездом.

   В этот воскресный день Джули, как обычно, немного опаздывала на репетицию, но все же решила первым делом отнести картины в багетную мастерскую неподалеку от театра. Разложив полотна перед Вольфом, пожилым сотрудником мастерской, актриса произнесла:

   – Добрый день, Вольф. Хорошо, что вы открыты, несмотря на выходной.

   – Здравствуйте, мисс Уотсон, – сказал работник.

   – У нас семейный бизнес, и лишние заказы не помешают. Чем могу быть полезен?

   – Вы можете оформить в багет три эти картины?

   – Конечно. А какой цвет вы предпочитаете? – разворачивая полотна, спросил Вольф.

   – К сожалению, я ничего не смыслю в оформлении картин. Хотелось бы целиком довериться вашему вкусу. Какие у вас расценки?

   – Если исходить из размеров данного полотна, то одна рама может стоить от семи фунтов.

   – А как они выглядят?

   – Я сейчас принесу вам несколько образцов, они, по моему мнению, будут гармонично сочетаться с красками на этих полотнах. А вы выберете тот, что понравится вам больше всего.

   Свернув полотна, Вольф направился вглубь мастерской и уже через минуту выложил перед актрисой несколько образцов. Мисс Уотсон выбрала понравившийся багет и поинтересовалась, сколько все это будет стоить.

   – Оформить все три картины именно так – сорок пять фунтов, – ответил Вольф. – Вы выбрали один из самых дорогих вариантов, такой багет прекрасно подойдет к этим картинам. Если дорого, вы можете выбрать, например, эти белые – всего по семь фунтов за картину…

   – Нет, мне понравились именно эти, и цена тут не главное. У меня с собой тридцать фунтов, я могу отдать вам их сейчас, а оставшиеся пятнадцать принесу завтра.

   – Вы можете оплатить после окончания работы, – сказал Вольф, сворачивая полотна. – Мисс Уотсон, мы знакомы с вами уже не первый год. Хотя вы нечасто балуете нас своим присутствием, афиша с вашим изображением всегда у нас перед глазами.

   Он указал на стеклянную дверь. Сквозь нее Джули увидела рекламный шит, изображавший ее и Чака. Большими буквами было выведено: «Акива и Рахель», а чуть ниже, шрифтом помельче, – «История любви, которая никого не оставит равнодушным».

   – Мы с семьей обязательно придем посмотреть на вас и на все действо, – улыбнулся Вольф.

   – Приходите! Обещаю: вы не пожалеете.

   – Спасибо, непременно придем.

   – А сколько у вас уйдет времени на все три картины?

   – У меня лежат и другие заказы. Понадобится как минимум два-три дня.

   Мисс Уотсон настоятельно попросила мастера успеть к завтрашнему вечеру закончить работу хотя бы над одной картиной. Из уважения к актрисе Вольф согласился, а работу над двумя другими пообещал завершить во вторник.

   Поблагодарив мастера и вручив ему тридцать фунтов, Джули заторопилась к выходу, но тут Вольф поинтересовался:

   – Какую картину следует оформить в багет в первую очередь?

   Взвесив все «за» и «против», актриса остановила выбор на самой старой, с подписью «Майнц, Германия, 1929 год».

Майнц, Германия, 13 ноября 1929 года

   – Спасибо, что согласились со мной потанцевать, – держа в ладони нежную руку девушки, произнес Гарри.

   – Клаус очень просил, и в день его свадьбы я не могла отказать, – ответила девушка, которая едва доставала до плеч Гарри.

   – Я сказал ему, что вы необыкновенно красивы и что не смогу сегодня заснуть, если не потанцую с самой прекрасной девушкой в городе.

   Лея смутилась и, чтобы сменить тему, поинтересовалась:

   – А вы любите музыку? Кто ваш любимый композитор?

   – Бетховен, – ответил Гарри. – А какому композитору вы отдаете предпочтения, прекрасная Лея?

   – Мне очень нравится Иоганн Штраус. По моему мнению, его музыка легкая и воздушная.

   – У вас прекрасный вкус, – продолжая танцевать, произнес молодой человек.

   После небольшой паузы, Гарри продолжил:

   – Лея, позвольте заметить, вы прекрасно танцуете.

   – Я в детстве занималась балетом, но потом пришлось бросить. – Помолчав, Лея спросила: – Гарри… разве это не еврейское имя?

   – В ваших устах мое имя звучит так, как оно раньше никогда не звучало, – ответил Гарри, держа одной рукой легкий стан девушки.

   – Если не хотите, можете не отвечать.

   – Да, это так. Мы с вами одной национальности, и то, что мы встретились сегодня здесь, на немецкой свадьбе, – это судьба.

   – В нашем городе встретить, как вы выразились, «людей нашей национальности», – не такое уж редкое явление, – девушка улыбнулась. – Не зря же наш город, Майнц, называют Иерусалимом-на-Рейне.

   – Позвольте с вами не согласиться, – пытаясь отстоять свою точку зрения продолжил Гарри. – Вам все равно не удастся переубедить меня по поводу судьбоносности нашей встречи. Что же касается Иерусалима-на-Рейне, то каждый трактует это по-своему. Например, местные иудеи говорят, что город носит такое неформальное название, потому что они поселились в Майнце еще в начале десятого века и основали здесь крупнейшую иудейскую общину Германии, а немцы полагают, что это название происходит оттого, что город был основным центром христианизации германцев.

   – Хорошо, не буду с вами спорить, – ответила девушка.

   – Это благоразумно с вашей стороны, – неловко пошутил Гарри.

   После небольшой паузы он спросил:

   – Давно ли вы знакомы с Тильдой?

   – Я переехала сюда в десять лет. Тильда жила в соседнем доме и помогала мне привыкнуть к новому городу, к новым людям. С того самого времени мы и дружим. А откуда вы знаете Клауса? Вы с ним работаете?

   – Мы вместе учились в университете.

   – Клаус сказал, что вы врач, или это выдумка? – с интересом спросила девушка.

   – Да, я врач, и смею заметить, очень хороший.

   – А какой вы врач? Хирург, как и Клаус?

   – Нет, я выбрал другую специализацию – стоматологию.

   – Наверное, у вас очень интересная работа! А я – простая учительница младших классов.

   – Простых учителей не бывает, – возразил Гарри. – Это очень важная специальность, так как именно они формируют личность детей.

   Посмотрев в сторону стола, где уже сидел побагровевший от ярости Пауль, девушка опустила голову и тихо сказала:

   – Простите, но мне пора идти.

   – Это потому, что ваш кавалер вернулся, – тоже глянув на Пауля, мрачно произнес Гарри.

   – Мне в самом деле нужно идти.

   – Прошу вас, давайте хотя бы завершим этот танец. Мне никогда не было так хорошо.

   Еще раз взглянув на разгневанного Пауля, девушка опустила голову и продолжила танец. После небольшой паузы Гарри сказал:

   – Надеюсь, что вы простите мою откровенность, но вы с ним абсолютно не подходите друг другу.

   – Вы тоже меня простите, но мне не хочется обсуждать это с вами, – чуть побледнев, ответила Лея.

   – Поверьте мне, вы предназначены для другого, – продолжал молодой человек.

   – И для кого же, если не секрет? – с сарказмом спросила девушка.

   – Вы предназначены для меня, – уверенно сказал Гарри. – Я понял это с той самой секунды, как только увидел вас.

   – Прошу вас, не надо, не стоит бросаться такими словами. Я не верю во все эти сказки про любовь с первого взгляда, – взволновано произнесла девушка. – Вдобавок ко всему это все лишнее, так как скоро я выхожу замуж.

   – Готов поспорить с вами на коробку конфет, что если вы дадите мне месяц, я докажу вам, что я – именно тот, кто вам нужен.

   Улыбнувшись, Лея ответила:

   – Увы, но у вас нет месяца. После этого танца мы прекратим наше общение.

   – Тогда придется работать в экстремальных условиях, – пошутил Гарри. – В таком случае я постараюсь вас убедить в течение этого танца. Надеюсь, после моих слов вы одумаетесь и не совершите столь опрометчивого поступка.

   – Вы напрасно потратите время.

   – Вы готовы поспорить или же струсили? Только – как порядочный человек и джентльмен – должен вас предупредить, что в университете, помимо прочего, я изучал психологию.

   – Ну что ж, давайте пробуйте, только это все напрасно. Я уже вам говорила, что не верю в чудеса и скоро выхожу замуж, – решив принять вызов, серьезно произнесла девушка.

   Гарри собрался с мыслями и произнес:

   – Ответьте мне, а лучше в первую очередь самой себе, хотите ли вы провести всю жизнь рядом с нелюбимым человеком? Жить с ним, рожать ему детей, встречать после работы, ложиться спать и просыпаться рядом с ним?!

   – Зачем вы все это говорите? Я уже все решила, – грустно произнесла Лея.

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?