Путешествие за камнем

В эту книгу известного русского геохимика и минералога Александра Евгеньевича Ферсмана (1883–1945) вошли очерки об экспедициях на Урал, в Хибины, Среднюю Азию. Написанные живо и увлекательно, они полностью оправдывают закрепившуюся за автором репутацию «поэта камня».
Издательство:
Санкт-Петербург, Амфора
ISBN:
978-5-367-03677-0, 978-5-367-03691-6
Год издания:
2015

Путешествие за камнем

   © Ферсман А. Е., наследники, 2015

   © ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

От автора

   За 40 лет моей научной деятельности мне пришлось изъездить всю нашу страну и побывать в самых различных ее краях, от берегов полярного океана до лесных просторов печорской пармы и сухих субтропиков персидской границы. Бывали годы, когда мне приходилось делать до 60 тысяч километров; бывали годы, когда бо́льшую часть времени приходилось проводить на машине, в далеких путях караванов или в долгих странствованиях пешком по болотам и тундрам Кольского полуострова.

   Когда издательство обратилось ко мне с просьбой написать книгу о своих экспедициях, я с удовольствием взялся за нее.

   Но, как всегда бывает с увлекающимся автором, я очень скоро отошел от строго намеченного плана. Воспоминания из тумана отдаленного прошлого стали облекаться в реальные образы; одни экспедиции логически вытекали из других; отдельные звенья Урала, Алтая, Крыма, полярных стран, островов Средиземного моря стали сливаться в единую цепь, и вырвать из нее отдельные моменты значило бы насильственно снять какую-либо краску с пестрой картины прошлого.

   И, уходя в воспоминаниях все дальше и дальше, подтягиваясь по цепочке впечатлений, я захотел просто и бесхитростно рассказать, как я начал увлекаться камнем, как от простого сбора минералов и пород перешел к большим научным исследовательским экспедициям; рассказать, как родилась во мне любовь к камню, превратившись в основной стимул моей жизни; как постепенно отвлеченный интерес к камню стал претворяться в изучение производительных сил нашей страны. А великие проблемы промышленности и хозяйства на новых путях строительства наполнили эту любовь новым содержанием, создав новый стимул – общественного, социального характера.

   Поиски камня для своей собственной коллекции вылились в сбор камня для государственного музея, а экспедиции – в длинные эпопеи борьбы за овладение камнем, за его использование.

   Маленькие минералогические проблемы вырастали в громадные промышленные задачи общего государственного и мирового масштаба.

   Отдельные звенья цепочки воспоминаний вели от игры отполированными камешками на берегах Черного моря к созданию новых городов, к открытию новых промышленных районов. Эти новые звенья рождались в новой исторической и психологической обстановке, но всё же и они были неразрывно связаны с первыми детскими переживаниями при виде сверкающей щетки гематита в окне магазина, с почти священным трепетом, охватившим меня у мраморных колонн Парфенона в Афинах.

   И я решил написать историю этой цепи переживаний, мыслей, картин прошлого.

   Почти пятьдесят лет – полвека – между конечными звеньями этой цепи, но тем интереснее и глубже резкая грань между прошлым и будущим.

   Я хотел написать простую книгу для юношества о своих путешествиях, а написал скорее историю своей любви к камню, историю отдельных крупных завоеваний современной минералогии и геохимии.

   Я не боюсь некоторого засилья исторического элемента в моей книге: я глубоко убежден, что настоящее можно хорошо понять, только зная прошлое, что бороться за будущее можно, лишь учитывая успехи и ошибки пройденных путей.

   Исторический ход развития естественных наук в последние годы доказывает нам это на каждом шагу.

   Новые идеи, революционно ломающие старые скучные схемы наших наук, пришли как неизбежное следствие исторического хода развития мысли и науки XIX века.

   На границах описательных дисциплин: кристаллографии, минералогии, физики и химии, географии и астрономии – родились новые обобщающие теории. Смелая творческая мысль связала новыми нитями отдельные явления и факты природы, и из этой связи родилась та новая наука, которая не просто перечисляет окружающие нас предметы, а устанавливает законы их связи, законы их взаимного превращения и изменения.

   Природа, окружающая нас, сделалась для нас источником не только величайших переживаний, но и величайших научных синтезов; и те картины великих географов XVIII и XIX веков, которые были мастерски воплощены Александром Гумбольдтом в его знаменитом «Космосе», сейчас нас удовлетворить не могут.

   В своих странствованиях, в своем наблюдении природы мы ищем сейчас законы ее развития. Красочный ковер цветов Алтая говорит нам не только о запахах и красках этих цветов, но и о законах поглощения световых волн. Черные базальтовые покровы Сибири говорят о ее геологическом прошлом, о величайших картинах колебаний и разломов древних щитов земли, а ярко-желтые скопления серы в пустынях Средней Азии рождают новые идеи их экономического использования.

   Мы не хотим быть фотографами природы, земли и ее богатств. Мы хотим быть исследователями, творцами новых идей, хотим быть завоевателями природы, борцами за ее подчинение человеку, его культуре и его хозяйству.

   Мы не хотим быть простыми точными наблюдателями, бесстрастными туристами, записывающими свои впечатления в записную книжку. Мы хотим глубоко переживать картины природы, хотим, чтобы из глубокого, вдумчивого переживания рождалась не только мысль, но и дело.

   Мы не можем просто гулять по широким просторам нашей Родины – мы должны быть участниками ее переустройства и творцами новой жизни.

   Таковы наши идеи, где бы мы ни были: в песках Каракумов, среди потухших вулканов и горячих терм, на рудниках Южного Урала…

   И вот эти идеи, эти переживания, это увлечение природой я хочу передать на страницах этой книги тому, кто любит свою страну.

   Но вместе с тем я хотел дать читателю и знание самих фактов и самих явлений; я хотел, по возможности, действительно познакомить его с теми странами и областями, о которых я пишу; хотел, чтобы читатель не забывал, что факты для ученого – это то же, что воздух, о который опираются при полете крылья птицы, как это прекрасно сказал молодежи академик Иван Петрович Павлов.

   Я писал эту книгу в разное время, при разных условиях и в разном настроении. Я использовал для нее и часть своих старых статей, брошюр и описаний; я не боялся различия в стиле, подходе, настроении, так как именно это отвечало одному из самых важных условий книги – ее искренности.

До больших экспедиций

Крым

   Прошло более пятидесяти лет с тех пор, как я начал заниматься камнями. Мне вспоминаются первые яркие впечатления чарующего Крыма, первые детские переживания. Мы проводили лето возле Симферополя, в старом помещичьем доме, окруженном стройными рядами фруктовых деревьев. За садом поднимались сухие, выжженные солнцем горные вершины Северного Крыма.

   Недалеко от дома, на маленькой каменистой горушке, мы – веселая детвора – проводили целые дни, ползая по скалам, спускаясь к медленно текущей речушке с попадавшимися в ней маленькими черепахами.

   Целыми часами сидели мы на камнях, то свистом приманивая зеленых ящериц, то выковыривая маленьким перочинным ножом из плотного песчаника с полевым шпатом – арко́за – зернышки различных камней.

   И вот однажды на этой скале мы открыли жилку горного хрусталя. Потом другую, третью – целая сеточка кварцевых жилок прорезывала пятнистую породу, а из трещинок нам удавалось добыть замечательные, прозрачные, как стекло, ограненные в правильные шестигранные пирамидки кристаллики горного хрусталя. Мы внимательно присматривались к тому, как сидели эти кристаллики на стенках тонких извилистых жил, как упирались они своим острием в другую стенку, мешавшую их росту.

   Наши «тальянчики» увлекали наше воображение в какой-то сказочный мир, которого мы не могли понять. Мы строили целые легенды, связывая их со сказками «Тысячи и одной ночи», и в нашем воображении рисовались где-то в глубине, за неведомыми дверями, подземные пещеры с громадными кристаллами сверкающих самоцветов.

   Мы искали ту лампу Аладдина, которая откроет нам вход к этим богатствам, и много раз повторяли в детском увлечении знаменитые слова персидской сказки: «Сезам, откройся»…

   С таинственным видом приносили мы наши камни домой. Старшие одобряли наше увлечение. По вечерам они рассказывали нам уже не таинственные сказки, а рассказы из еще далеко не доступной нам науки – минералогии. А мой строгий дядя-химик водил нас в свою лабораторию, где показывал разные соли и их кристаллы.

   Много лет подряд занимала нас наша горушка под Симферополем.

   В другой раз мы отправились «исследовать» чердак старого помещичьего дома. Кто-то из ребят сказал, что там клад, и, наверное, заколдованный. Таинственно и загадочно было на чердаке. Большие радужные тенета, сплетенные пауками, висели между стропилами. Из-под наших ног вырвался голубь. Шум его крыльев так перепугал нас, что мы стояли, не говоря ни слова…

   «Вот он, клад!» – восторженно закричали мы сразу и бросились к большому ящику, покрытому пушистым слоем пыли.

   Да, это был настоящий клад – большая коллекция камней. Мы снесли ее вниз, вымыли, вычистили и с гордостью присоединили к нашим хрусталикам. В этой коллекции мы заметили несколько совсем простых, грубых камней, таких, каких много было всюду вокруг. Раньше мы их не собирали и даже совсем не интересовались ими. Это были такие простые камни – не то что наши кристаллы хрусталя! Но на этих простых кусках камня были наклеены какие-то небольшие номерки, а на листочке при коллекции были написаны названия.

   Я помню, как это нас поразило: даже простые камни имеют, оказывается, свое имя!

   Но годы шли… Шестилетние ребята росли, готовились в школу, делались самостоятельными. Мы уже смотрели дальше нашей горушки, и за большим полем табака мы открыли второе замечательное место рождение. Это был маленький овраг, на дне которого лежали своеобразные круглые камни. Их вымывали дожди из глинистых сланцев.

   Эти камни странной, причудливой формы были покрыты маленькими пупырышками. Иногда в них попадались и остатки ракушек. Этим открытием мы очень гордились много лет. Не скрою, что и до сих пор это действительно замечательное место осталось неизученным. И наши круглые минералы, напоминавшие по форме дикий каштан, которые мы правильно называли тогда марказитиками, и сейчас еще остаются для меня загадочными. А тогда, в детстве, это была загадка, которой мы горели и жили.

   И здесь нам снова рисовались какие-то подземные сокровища из сказок «Тысячи и одной ночи».

   Мое увлечение минералами росло с каждым годом.

   В возрасте десяти – двенадцати лет я бродил целыми днями по окрестностям нашей дачи.

   С высокого балкона можно было видеть длинную белую полоску Южнобережного шоссе.

   По ночам с него доносился скрип тяжелых татарских арб, запряженных волами, а по утрам, ровно в девять часов, на шоссе проезжал мальпост – карета, запряженная четверкой лошадей, привозившая почту на южный берег Крыма. И каждое утро выходили мы на шоссе, чтобы взять почту, сбрасываемую нам с мальпоста.

   И шоссе стало для нас новым минералогическим раем. Его каждый год ремонтировали. Камни, свозившиеся сюда из маленьких каменоломен, укладывались длинными штабелями, и рабочие большими молотками разбивали глыбы камня на щебень.

   Каких только камней здесь не было! Пестрые известняки и мраморы, вулканические темные породы, красивые яшмы с прожилками агатов – трудно себе даже представить более пеструю и замечательную картину. Мы бережно собирали осколки этих камней, приносили их домой и жадно вслушивались в противоречивые мнения наших старших, которые по-разному именовали наши драгоценности.

   И нам захотелось идти дальше, туда, откуда привозился этот камень, в ту далекую каменоломню, о которой нам рассказывали старшие и из которой возили камень на мостовые самого Симферополя.

   Это были Курцы́ – старое поселение украинцев, высланных сюда Екатериной II за «непослушание». Там, среди степей, возвышалась гора, которая казалась почти наполовину срезанной громадной каменоломней.

   Это место мы посещали много-много раз, может быть раз двадцать – тридцать подряд. Уже взрослыми гимназистами мы с рюкзаком за спиной не раз наведывались в эту замечательную каменоломню, которая дала так много прекрасных минералов музеям Советского Союза.

   Здесь в трещинах твердого вулканического камня лежали листы природного каменного картона. Вымываемые поверхностными водами, нежными волокнами протягивались нити этого необыкновенного крымского минерала. Мы собирали его пудами и грузили на маленькую телегу, запряженную парой лошадей. К удивлению рабочих, помогавших нам в погрузке, мы тщательно завертывали в бумагу наиболее ценные породы, а дома на большом столе устраивали выставку. Даже старшие дивились этому камню и не могли придумать ему названия.

   Прошло больше двадцати лет со времени этой находки. И в толстой книге, изданной Академией наук в 1913 году под длинным, трудно запоминаемым названием, я впервые описал этот замечательный камень, включив его в группу палыгорски́та.

   Но в детские годы это был для нас просто каменный картон. И нас он интересовал так же, как тонкие, ломкие иголки люблинита, ярко-зеленые кристаллики эпидота, красивые розовые сростки уэльсита, зеленые корки пренита.

   Сколько новых названий, новых минералов, новых диковинок дали нам Курцы!

   Мы работали там по определенному плану: каждый кусочек скалы мы изучали и обследовали, как любимый участок сада. Глаз привыкал к взаимоотношениям цветов, редчайшим мелочам строения, к самым тонким жилкам, мельчайшим кристалликам. Мы даже пытались зарисовывать эти природные богатства. На наших рисунках они выходили грандиозными, кристаллы вырастали в дивные кристаллические щетки, и все делалось невероятно большим, прекрасным, ярким. Воображение наше усиливало все то, что давала сама природа.

   Но всё дальше и дальше заходили мы в горы Крыма.

   Маленькие детские прогулки постепенно превращались в экскурсии. И одну из таких экскурсий мы совершили к берегам реки Альма́, где у деревни Саблы́, как нам говорили, выходили на поверхность земли настоящие древние вулканы.

   Ехать было далеко. Мы доставали лошадей, неделями готовились к поездке. И вновь перед нами открывался своеобразный мир камня – то в виде зеленоватых прослоек странного минерала, который мылился и носил название ки́ла; то в виде кристалликов цеолита в пустотах древних лав; а вокруг, в желтых песчанистых породах, наше воображение поражали самые разнообразные ракушки. Это были остатки древних морей, населенных когда-то давно вымершими чудовищами.

   Дома мы с волнением перелистывали страницы геологии Фише и «Истории земли» Неймайра, сравнивая наши ракушки с изображениями моллюсков древних морей.

   Так мало-помалу стала у нас собираться коллекция минералов.

   Позднее у моих товарищей появились другие увлечения, и я сделался единственным собственником всей коллекции. А коллекция с каждым годом росла и росла. Я просил всех знакомых привозить мне камни из других мест, и с завистью смотрел на красивые минералы, лежавшие на полке или письменном столе у знакомых, и часто-часто нескромно выпрашивал их себе.

   Однажды отец повел нас на прогулку к остаткам генуэзских крепостей, на самую вершину горы.

   Долог и томителен был подъем через прекрасные дубовые леса, и солнце уже заходило, когда мы добрались до самой вершины. На юге синел Чатыр-Даг – Палат-гора Крымской Яйлы́. Там, говорили нам, громадные пещеры врезаются в толщу древних известняков.

   На севере меловая гряда отделяла нас от плодородной равнины Северного Крыма. А на западе далеко-далеко блестела яркая полоска, освещенная лучами заходящего солнца.

   «Ребята, знаете вы, что это такое? – сказал нам отец. – Это Pontus Euxinus – „гостеприимное море“ древних греков, а по-русски Черное море».

   В задумчивости возвращался я домой. Черное море… Но ведь около него должны быть камни…

   И за длинный период юношеских скитаний я действительно познакомился с камнями берегов Черного моря возле Одессы, Севастополя, с белыми скалами Георгиевского монастыря, с замечательными минералами Коктебеля, Феодосии, Керчи…

   Помню, около Одессы меня заинтересовали не столько те минералы, которые изредка встречаются в известняках самого побережья, сколько очень своеобразные «месторождения заморских камней» возле порта и Ланжерона. Заграничные суда, приходившие за хлебом в Одесский порт, обычно выбрасывали из трюмов каменный балласт. Самые разнообразные твердые породы Италии, Испании, Южной Америки и даже Австралии разбивались волнами, обкатывались и в виде гальки выносились морской волной на берег. Здесь можно было собрать ряд интереснейших горных пород, которые не имели ничего общего с самим одесским берегом. Большое впечатление произвели на меня и пестрые коктебельские камешки, или, как их иногда здесь называют, «ферлямпиксы». Они известны уже более ста лет и представляют собой довольно мелкую гальку. Из них в XIX веке выделывались даже мозаичные столешницы со своеобразным рисунком. Все побережье от Коктебеля и до Оту́з примыкает к подножию древнего подводного вулкана, знаменитого Кара-Дага.

   Прибой морских волн, размывая прибрежные утесы, сложенные из вулканических туфов, брекчий и конгломератов, вымывает включения разноцветных халцедона, сердолика, агата и яшм. Те же волны обтачивают их в красивые, округленные гальки и выносят на берег.

   Черное море привлекало меня своими обрывистыми берегами и чудесными песчаными отмелями. Здесь, в песке, после отхода волны легко было собирать минералы и любоваться пестрым узором ракушек. В Севастополе в аквариуме биологической станции мы могли наблюдать не только различных чудовищ, населяющих Черное море, но и рассмотреть тот черный ил, который на громадном пространстве в несколько тысяч квадратных километров выстилает глубины Черного моря.

   Привлекали нас и соляные озера с их крепкой рапой и черной грязью на дне. Еще и сейчас живы воспоминания о старом Сакском курорте, куда меня возили лечиться, – обмазывали черной липкой грязью и смывали ее крепкой соленой рапой.

   В большом старинном рыдване, запряженном четверкой лошадей, мы ездили в Са́ки и в Евпаторию, любуясь южными смерчами, как бы смыкавшими землю и небо сплошным столбом. Мы любовались горами белой и розовой соли, извлекаемой из соляных озер.

   Спустя двадцать лет я снова посетил тогда уже нарядный курорт Саки, и уже не в качестве больного, а как молодой ученый, направленный сюда для исследования той своеобразной коры кристаллов, которая вырастала над сакской грязью сплошным бугристым покровом.

   Осторожно ползая по упругой поверхности этой гипсовой корки, я собрал тогда чудесную коллекцию острых, как пики, кристалликов, из которых состояла эта корка и которые постепенно росли, увеличиваясь ежегодно почти на один миллиметр. Я заметил внутри этих кристалликов черные полоски. Оказалось, что они, подобно годовым кольцам деревьев, отмечали смену времени года – пыльной зимы и солнечного лета. По этим-то черным полоскам мне и удалось установить хронологию Сакского озера. Кристаллики рассказали о том, что им было всего двенадцать—четырнадцать лет, что восемь лет назад было холодное лето и кристаллик почти не рос, а что два-три года назад летняя погода продолжалась долго и поэтому кристаллик рос в виде чистой, прозрачной стрелки.

   Так рассказывал свою историю природный камень, и с огромным интересом я собирал эти письмена природы о прошлых судьбах Сакского озера. В результате мною была написана работа о геолого-минералогическом исследовании этого озера.

   Каждый клочок дивного побережья, омываемого Черным морем, таил в себе свои минералогические загадки.

   Вот севастопольский известняк с жидкими каплями непонятной ртути. Вот пестрые по сочетанию своих розовых, серых, желтых и красноватых тонов мраморы Крымской Яйлы, частично примененные для украшения Московского метро. А вот красивые агатовые жилки в темно-зеленых вулканических породах Кара-Дага и рядом, в маленькой сакле, прилепленной к скале, в своей шлифовальной мастерской за маленьким станком, странная фигура сухого чеха Яромира Тиханека, гранящего красивые камни для колец и разных украшений. Вот длинные сосульки сталактитов, свисающие с потолка темных таинственных пещер. Встречались в Крыму также и серебристые кристаллические налеты белого накрита или темные, почти черные кристаллы цинковой обманки, кристаллы золотистого пирита и ярко-желтые налеты соединений редкого металла кадмия – гринокиты, – целые рудные жилки в древних расплавленных породах, о которых тогда писали в газетах, а мы… мы мечтали о целом руднике цинка и кадмия, свинца и серебра!

   Не перечесть всего того, что давал нам Крым в эти незабываемые годы молодости, когда под южным солнцем всё было так прекрасно и радостно, когда весь мир казался полным загадок и тайн, а среди них самой большой и самой интересной была тайна камня.

   С тех пор прошло много лет.

   В 1916 году мне снова пришлось побывать на берегах Черного моря. Это было тяжелое время. Бушевала Первая мировая война. В то время я уже был молодым ученым и входил в состав специальной комиссии, направленной для обследования Керченских рудников. Теперь перед нами стояли другие задачи. Это был уже не просто сбор минералов, не простой осмотр место рождений железных руд. Предстояли ответственные решения: как использовать эти природные богатства, каковы новые производительные силы этой части Крымского полуострова?

   Мы осмотрели знаменитые рудники с миллиардами тонн железной руды. Чудесные кристаллы синего вивианита не только заинтересовали нас как образцы прекрасных минералов: они нам говорили о высоком содержании фосфора в этой железной руде и заставляли задуматься над ее металлургией.

   Но теперь уже не пешком, с котомкой за плечами, а в автомобиле разъезжали мы по этой части Крыма. Мы посетили известные керченские грязевые вулканы. На этот раз нас волновала не таинственная проблема происхождения этих замечательных образований нашей страны, не разгаданных и до сих пор, не тайна тех глубин, из которых они поднимались, а чисто практическая проблема, вставшая тогда перед страной и связанная с добычей борной кислоты и буры из вод этих грязевых вулканов.

   Мы видели маленькие отстойники, в которых кристаллизовались борные соли, столь нужные России в те годы.

   Мы с интересом следили за мощными газовыми выделениями, намечавшими эту новую, тогда еще непонятную энергетическую силу нашей страны.

   Закончив осмотр всех этих богатств, мы проехали на серный рудник, живописно расположенный на берегу Черного моря.

   Уже подъезжая к руднику, я с восторгом увидел, что прямо перед ним в открытом море лежит Эль кен-Кая (Елькен-Кая) – дикая голая скала, о которой писал еще Зюсс в одном из томов своего классического труда «Лик земли» и которую в свое время исследовал геолог Андрусов.

   Об этой горе ходили фантастические рассказы, что это остаток того моста, который связывал когда-то Крым и Кавказ.

   Рано утром, после осмотра рудника, мы с горным инженером решили отправиться на лодке осмотреть эту скалу. Несколько матросов воинского отряда, стоявшего на побережье, предоставили нам свою лодку и быстро довезли нас до скалистого известкового камня. Мы наслаждались картиной, открывавшейся с него на Крымские горы, беззаботно восхищались пеной и брызгами налетавших на скалу волн и, только снова сев в лодку, поняли, что попали в западню. Сильный береговой ветер гнал волну в открытое море. Лодку заливало. Со всех сторон обнаружились течи. Мы с трудом вычерпывали воду, а все усиливавшийся ветер гнал нас в открытое море. Положение становилось все страшнее и страшнее. Мы с горным инженером перекидывались отдельными фразами, все более убеждаясь в том, что наши шесть матросов не справляются с настигающим нас валом. Надо было что-то предпринимать. Лодка была уже в значительной степени залита водой. Я решил, что необходимо действовать, и, указав матросам на опасность положения, сказал, что только каким-то единым, общим порывом мы сможем спасти свои жизни. Опытному горному инженеру я предложил быть нашим начальником, сам сел на дно лодки вычерпывать воду. Мы все дружно взялись за дело. Инженер удачно направил лодку под защиту берегового утеса, и после двух часов отчаянной борьбы мы были на берегу.

   Усталость и нервное напряжение были настолько велики, что, выбравшись на берег, многие из нас сейчас же уснули на теплом песке.

   Это был последний вечер моего пребывания в Керчи. Мы провели его на берегу Керченского пролива, любуясь дивной красотой осенней крымской ночи. На берегах горели огни рыбачьих хижин. Где-то на севере сплошным заревом светилась Керчь. Море, плескавшееся тихо у берега Камы́ш-Буру́на, светилось осенним фосфорическим светом. Мы прощались с Крымом, обсуждали его будущее и вместе с местными инженерами представляли себе, какие огромные возможности сулит создание нового центра металлургической промышленности здесь, в Керчи.

   Один из инженеров, только что окончивший Политехнический институт, был горячим патриотом Керчи. Он мечтал о крупной борной промышленности, о возможности использовать энергию газовых струй. Он говорил о возможности открытия здесь нефти, жаловался на невыносимые условия, мешавшие свободному развитию производительных сил края.

   С тех пор прошло двадцать лет. В столице Чехословакии, в Праге, в 1936 году мы получили предложение осмотреть знаменитый серебряно-свинцовый рудник Пршибрама и старую Горную академию в этом же городе.

   На вокзале нас встретили торжественно. Нас посадили не на автомобили, а в экипаж – в коляску, запряженную парой лошадей, с кучером, одетым в старую горную форму.

   В рудник мы спустились на глубину 1300 метров на прекрасном лифте, собрали богатую коллекцию серебряно-свинцовых руд. После осмотра рудника проехали в Горную академию, где нас ждал официальный прием.

   Еще на лестнице нас встретили дежурные, которые, передавая нас один другому, ввели в небольшой актовый зал, на пороге которого стоял ректор академии с большой золотой цепью на груди. В небольшой речи на чешском языке он приветствовал меня – ученого из Советской страны. Он говорил об общении двух родственных народов – чехов и русских, об общих задачах науки и хозяйства.

   Я ответил ему по-русски, отметив наш глубокий интерес к горному делу Чехословакии и к исторической горной школе старой чешской Горной академии.

   Официальная часть закончилась. Ректор снял с себя цепь, подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал на чистом русском языке: «Ну, а теперь давайте говорить по-русски. Вы меня не узнаете? Я – тот инженер, с которым вы провели когда-то последнюю ночь на берегу Керченского пролива…»

   Я кончаю свои воспоминания о Крыме.

   В годы советской власти мне снова довелось несколько раз побывать в Крыму и посетить многие месторождения. На моих глазах Крымский полуостров из сельскохозяйственного района стал превращаться в настоящую горнопромышленную область.

   Вырос мощный Керченский металлургический комбинат, который не только получает прекрасный чугун, но и переводит фосфор в ценное удобрение – томасовский шлак. Рассеянный в сотых долях процента ванадий извлекается для нужд ванадиевой стали, необходимой для автомобильной промышленности.

   Около Сак выросло крупное соляное хозяйство. Это не просто те горы соли, которые лопатами добывали из озера в старое время. Теперь используются все остатки рапы, магниевые соли, а также калий и бром. С успехом используются и соли Сиваша.

   Потребности социалистического строительства выдвинули необходимость грандиозных разработок декоративного и строительного камня, в том числе того прекрасного диорита, из которого слагались окрестности Курцов, Эски-Орды и южный берег Крыма.

   Я не буду перечислять самые разнообразные полезные ископаемые, которые открыты на территории Крыма; достаточно указать, что в Крыму было открыто и изучено около двухсот месторождений полезных ископаемых, начиная с самоцветов для украшений и кончая ценнейшими известняками для облицовки Московского метро и чистыми известняками для флюсов металлургических заводов.

   Уже из этих данных мы видим, как своеобразна минеральная природа Крыма и как много нового и интересного откроет Крым, когда исследования осветят все еще мало изученные уголки.

   Очень серьезными и до сих пор, в сущности, недостаточно освещенными являются проблемы, связанные с бальнеологией и курортным делом. Воздух (с озоном, кислородом, перекисью водорода), ионизация, радиоактивные эманации, особый химический состав воздуха, насыщенного солеными брызгами моря, соленые и минеральные источники, соленые озера, грязи и илы – все это представляет собой исключительные богатства; ведь многие сотни тысяч больных стремятся к берегам Черного моря, чтобы укрепить здоровье чистым воздухом и живительным морем.

   Но у меня с Крымом всегда останутся связаны ста рые детские минералогические воспоминания.

   Крым был моим первым университетом.

   Он научил меня интересоваться природой и любить ее. Он научил меня работать, раскрывать тайны природных богатств, и не в быстром осмотре, проезжая на автомобиле или на лошади, а вот так, ползая на четвереньках в течение многих дней по одной и той же скале, следя за всеми извилинами едва заметных жил, строя по отдельным мелочам и деталям картину прошлого и фантазируя о будущем.

   Лишь при таком знакомстве с природой, из горячих переживаний, которые испытывает детская душа от каждой находки хорошо ограненного кристаллика горного хрусталя, и зарождается истинное понимание природы.

   И я с глубокой благодарностью вспоминаю ту прекрасную школу, которую я прошел более пятидесяти лет назад в Крыму.

Из детских воспоминаний (Греция, Австрия, Чехия)

   После тяжелой качки на Черном море наш пароход на рассвете вошел в утопающий в зелени Босфор и скоро бросил якорь против Константинополя. Шум окруживших пароход лодок, свист пароходиков и катеров, луч яркого солнца, проникший через иллюминатор, разбудили меня, и я узнал, что мы уже в Константинополе. Я еще сейчас помню те горькие слезы, которые проливал я – маленький семилетний мальчик, – когда меня не разбудили перед входом в Босфор. Я долго не мог успокоиться: ведь обещали же разбудить! Не успокоили меня ни собаки, лежавшие сотнями на улицах Стамбула; ни большие туфли, в которые я влез, вместе с ботинками, для осмотра мечети Ая-София; ни обещания, что на Дарданеллы я смогу смотреть всю ночь.

   Через день мы выехали в Грецию. Помню чарующее Мраморное море и первые рассказы отца о мраморе. Он увлекался тогда архитектурой и рассказывал мне о тех произведениях древнегреческого искусства, которые мы увидим в Афинах, о разных сортах мрамора – белого, розового, желтого и зеленого.

   Еще в знаменитой Ая-Софии он подводил меня к стенам из полированного пятнистого зеленого македонского камня (verde antico), а на склонах Принцевых островов через бинокль издали показал мне ломки розового мрамора. Слово «мрамор» сделалось для меня каким-то священным. Я не мог дождаться, когда же мы наконец доедем до Пирея. Но вот мы пристали к причалу и на извозчике поехали в Афины по пыльной дороге, обсаженной оливковыми деревьями.

   У меня не осталось почти никаких впечатлений от поездки в Грецию. Помню лишь, как я скатился с дивана во время довольно сильного землетрясения, которое произвело на меня огромное впечатление, и как долгое время я не мог ни от кого получить убедительного ответа на мои вопросы, отчего, почему, где и когда происходит землетрясение.

   Помню еще картину Элевксинской бухты чарующего Средиземного моря и плоские камешки, на которые, журча, набегали тихие волны. Я собрал целую коллекцию этих камешков в маленькую коробочку, и эти первые сборы детства хранились у меня до тех пор, пока я не передал мою коллекцию первому Народному университету имени Шанявского в Москве, в котором я был первым лектором по минералогии.

   Среди этих плоских камешков были и мраморы разных цветов, и змеевики, известняки, кремни и агаты.

   Но вот наконец мы поехали осматривать Акрополь; по полуразрушенным каменным лестницам поднялись мы к Парфенону. Здесь все было из мрамора: колонны, ступени, стены; вокруг лежали обломки полупросвечивающего белого искристого камня.

   «Вот видишь, здесь написано, – сказал мне отец, – что строго запрещается брать хотя бы кусочек камня. Имей это в виду, Саша».

   Но разве я мог не взять кусочка мрамора! И пока отец и его спутники восторгались Эрехтейоном, я незаметно положил в карман три обломочка мрамора разных цветов. Долго не показывал я их родителям, и только когда мы покинули Грецию, я не без гордости сознался, что стащил целых три куска мрамора.

   Снова отдельные отрывочные картины: Корфу, Адриатика с ее пестрыми парусами, Южная Италия, где нас окружили целые толпы нищих; ее грязные желтого цвета дороги… Венеция с ее каналами, черными, мрачными гондолами и… замечательным венецианским стеклом, поражающим чистотой и яркостью красок и сочетанием прозрачности с блеском.

   Я никак не мог понять, чем отличается стекло от природного камня, почему я не должен собирать кусочки стекла, когда они еще более красивы и блестящи. Но мать, хорошо знакомая с геологией и минералогией, строго запретила мне собирать их, говоря: «Да не бросайся ты на все, а то, я вижу, у тебя глаза завидущие не только на камни, на кораллы в итальянских безделушках, на раковины в заморских магазинах, на ветви полипов, но и на стекло. Так нельзя. Как мы все это повезем домой? Ведь на таможне отберут!»

   И страх перед таможней, как перед каким-то страшилищем, останавливал меня.

   Пролетели картины альпийских озер, сказочное озеро Гарда с нависшими скалами, первые снежные вершины, ледники с их белыми языками. Блестящие слюдяные сланцы уже лежали в моей коллекции, завернутые в вату, с бумажкой, на которой крупным детским почерком было написано: «Озеро Гарда».

   Эти картины были очень мимолетными, и у меня о них не сохранилось почти никаких воспоминаний.

   Но вот доехали мы до цели нашего путешествия – богемского курорта Карлсбада, куда моя мать ездила ежегодно лечиться от тяжелой болезни печени. После этого первого путешествия еще десять раз сопровождал я ее в этот минералогический рай, а через сорок лет мне пришлось снова начать паломничество в этот город, но уже для своего собственного лечения.

   Карлсбад – ныне чехословацкие Карловы Вары – наложил огромный отпечаток на мою жизнь, определил мои интересы. Здесь, в этом модном, роскошном курорте, я познакомился впервые с большим разнообразием камней, с их красотой и… ценой.

   Это были годы расцвета горного дела в Богемии: еще добывали в Рудных горах оловянные и вольфрамовые руды; чудные щетки касситерита, шеелита, кварца аккуратно вынимали из жил и продавали курортникам.

   В магазинах можно было найти урановую смоляную руду – в те годы просто дешевый отброс для приготовления желтых красок для фарфора и кирпичей, – чудные щетки горного хрусталя из Альп, соль из Каннергута. Парные иголочки актинолита с темно-зелеными эпидотами привозились из Тироля.

   Среди всего этого разнообразия – сказочные камни самого Карлсбада, осадки его горячих источников: гороховидные камни, арагонитовые натеки, целые букеты цветов, покрытые карлсбадским камнем, шкатулочки, ножики из камня…

   В красивых витринах магазинов лежали на стеклянных полочках кристаллы, друзы, щетки и рядом с ними виднелись мелкие цифры – цена…

   О сколько детских волнений переживал я из-за этих цифр! Как много нужно было накопить сбережений, чтобы купить себе шарики родохрозита на штуфе бурого железняка или дымчатый кварц с вершины Сен-Готарда!

   На гулянье вдоль речонки Тепла камни можно было купить дешевле. Здесь продавались красиво разложенные на черном бархате карлсбадские двойники полевого шпата, кусочки каолина, из которого делали знаменитый чешский фарфор, оливиновые бомбы и пироксены из базальтов Родисдорфа.

   Я изучал каждый камень, выставленный в магазине. Я еще и сейчас вспоминаю о тех нескольких штуфиках кальцита из Камберленда, которые я купил и – о ужас! – уронил по дороге и разбил. Заливаясь горькими слезами, я мог только разглядеть спайность кальцита – и как же я проклинал эту спайность, когда мать сказала мне, что если бы ее не было, то камень, пожалуй, не сломался бы.

   Когда я несколько подрос, я стал сам собирать минералы около Карлсбада, сам выбивал двойники полевого шпата из гранита, собирал вулканические бомбы из потухшего четвертичного вулкана Каммербюль, около Эгера, и шестигранные столбики биотита в базальтовых туфах Гиссюбля. Но больше всего меня поражали карлсбадские натеки. На высоту в 9 метров била горячая струя источника Шпруделя. Целыми потоками выливалась она из чаши, отлагая на дне ее бурые натеки арагонита, которые обволакивали зернышки кварца и превращали их в шарики, горошины, крупинки.

   «Как же это так? Значит, камни тоже растут?» – спрашивал я с недоумением родных. Должен сказать, что я так и не получил удовлетворительного ответа и мне оставалось совершенно непонятным различие между ростом камня и ростом растения.

   Иногда мой дядя-химик и его товарищ, известный впоследствии профессор А. И. Горбов, пытались объяснить мне основы химических процессов и рост карлсбадского камня. Я, как сейчас, помню их мудрые споры на химические темы, в то время как я аккуратно выписывал названия минералов и под их диктовку записывал, из чего камень состоит.

   Их беседы на химические темы оставались для меня совершенно непонятными, но я в них видел что-то такое важное и мудрое, что моим самым большим удовольствием было слушать их споры о сложных органических реакциях и химических превращениях эфиров и спиртов.

   Совершенно иные беседы вел со мною отец. Мне еще не было десяти лет, когда он заставлял меня читать вслух Гёте, его любимого поэта, и старался объяснить мне ряд очень трудных стихов, мне совершенно непонятных и, откровенно говоря, совершенно неинтересных. Единственное, что примиряло меня с Гёте, это то, что он тоже любил камни и был минералогом. Отец рассказывал о том, что свои минералогические и геологические исследования Гёте начал в Карлсбаде, что он приезжал туда много раз лечиться в первые годы XIX столетия, что он первый изучил граниты здешних мест и объяснил их происхождение из расплавленных масс; что, несмотря на то что лечение требовало массу времени – 10 стаканов воды утром и 6 вечером и трехчасовое сидение в ваннах Шпруделя, – он все же успевал, с молотком в руке, с котомкой для ботанических сборов за плечами, посещать месторождения, ломки камня и рудники. Здесь впервые родилась его теория происхождения цветов, позднее опровергнутая успехами волновой теории света и лишь ныне снова восстановившая свое значение в истории науки.

   В эти же годы в Карлсбаде произошло крупное научное событие, которое я, конечно, не мог оценить тогда и лишь много позднее понял его значение.

   В 1895 году на съезде врачей в Карлсбаде знаменитый геолог Эдуард Зюсс, под впечатлением мощи богемских терм и Шпруделя, впервые выдвинул теорию о ювенильных водах – о тех водах, которые впервые из глубин изливались на поверхность к свету, к солнцу, – водах охлаждающихся расплавленных подземных очагов. Э. Зюсс с присущим ему своеобразием и глубиной мысли положил начало новым идеям в области изучения минеральных вод; и хотя многие из его идей сейчас уже вылились в новые формы, тем не менее мысль о связи горячих терм с расплавленными глубинами, с рудными жилами и тектоническими разломами сыграла огромную роль в истории науки.

   Но эти высоты науки были недоступны двенадцатилетнему мальчику, на всю свою жизнь полюбившему камень.

   …Обратно из Карлсбада мы всегда возвращались домой в Одессу через Вену. Это была старая, яркая, нарядная Вена – первый большой заграничный город, который я увидел и который произвел на меня неизгладимое впечатление.

   На Ринге – широкой площади против дворца – красовались два грандиозных здания. Десятки миллионов рублей были затрачены на создание этих двух исключительных дворцов-музеев. И для меня не было ничего лучшего на свете, как один из них, и даже не весь этот музей, а его первые громадные залы. Пройдя обширный вестибюль и поднявшись на лестницу, мы попадали в залы со знаменитым собранием камня. В те годы это был первый музей в мире; сейчас он уступил первое место Британскому музею. В красивых залах камень царил. Не на полочках витрин в скучном порядке, а под огромными стеклянными колпаками лежали целые леса белоснежных «железных цветов» из Штирии, грандиозные, в несколько метров, щетки прозрачных, как стекло, кубов соли Велички (около Кракова), опалы Венгрии. Наверху на стенах – картины рудников и месторождений. Отдельный зал был отведен для огромных метеоритов – камней, падающих с неба; дальше – залы руд и полезных ископаемых.

   Что могло быть прекраснее этого музея! Для меня в Вене ничего больше не существовало. Со скучающим видом ходил я за отцом по залам живописи, только несколько оживлялся, когда он объяснял мне архитектуру тянущихся к небу готических храмов, и испытывал подавляющее чувство скорби перед мраморной гробницей Августинской капеллы… Нет, только музей, только музей!..

   Аккуратно завернув свои минералы в бумагу и вату и еще весь горя воспоминаниями о бриллиантовом букете Марии-Терезии или о прекрасных сталактитах пещер, я возвращался домой в Одессу, чтобы снова мечтать о камне, о музее, чтобы собирать голыши на Ланжероне, ножичком прослеживать жилки горного хрусталя в порфиритах Симферополя.

   И в детских и юношеских мечтах мне рисовались картины будущего: большие экспедиции за камнем – мы находим целые гроты горного хрусталя, таинственные сталактитовые пещеры ведут нас к подземным рекам, щетки аметистов выстилают громадные жилы. Мы едем в далекие неведомые страны, на верблюдах, в повозках, запряженных буйволами. На подводных лодках капитана Немо опускаемся в глубины океана за жемчугом… Сверкают коллекции привезенных нами камней. Ученые поздравляют нас с открытиями новых минералов, новых кристаллов и пород… Около моей кровати стоит шкафик с моей маленькой коллекцией, и я засыпаю в этих мечтах, навеянных Жюлем Верном, Купером, Эберсом, воспоминаниями о Вене, Карлсбаде, навеянных царством камня.

   Прошли годы гимназического учения. Увлечение минералами росло. После первого юношеского знакомства с минералогией, после «Истории земли» Неймайра – книги, с которой я не расставался, после увлечения собственной коллекцией, постепенно выросшей в прекрасное минералогическое собрание, расположенное по всем правилам науки, я готовился поступить в университет или в горный институт и уже твердо наметил свой жизненный путь. Мимолетные увлечения стихами Горация или Софокла не мешали моим сборам минералов в Крыму, на Кавказе. Целыми часами я работал молотком, зубилом, киркой над отдельными жилками с кальцитом и палыгорскитом в Курцах, просматривал нарядные цеолиты в мелафирах Саблов и горные хрустали в меловых породах северных склонов Таврических гор. Эти часы наблюдений оставили неизгладимое впечатление. Они научили меня понимать детали, научили очень трудной и сложной обязанности естественника – наблюдать.

   Мне было двенадцать лет, когда я начал записывать свои наблюдения, и, несмотря на бесхитростность и необоснованность этих записей, они сослужили мне большую службу, когда в 1903 году я писал одну из первых своих научных работ – «Минералогия окрестностей Симферополя».

   Поступление в Новороссийский университет, однако, чуть было не привело к крушению моей мечты.

   Не удовлетворенный лекциями по минералогии профессора Р. А. Пренделя, разочаровавшись в этой скучной описательной науке, я начал увлекаться лекциями по истории искусств, по политической экономии, которую так блестяще читал профессор Орнатский, геофизикой и особенно молекулярной физикой в прекрасном изложении приват-доцента Б. П. Вейнберга. Только позднее я понял, какое огромное впечатление, сохраняющееся на всю жизнь, производит хорошо построенный и хорошо проведенный курс университетских лекций. Нет никакого сомнения, что своим интересом к строению вещества, к проблемам молекулярной химии я обязан прежде всего Борису Петровичу Вейнбергу и профессору Петру Григорьевичу Меликошвили.

   Еще с детских лет я запомнил исключительную фигуру профессора Меликошвили, одного из заслуженнейших деятелей Грузии. Когда Петр Григорьевич навещал наш дом, я забивался в уголок в столовой и слушал, конечно не понимая, его рассказы о новых течениях науки. Из его рук я получил первый рентгеновский снимок лягушки. Я жадно впитывал его объяснения о разных волнах света, звука, тепла и осторожно расспрашивал, что такое капля, все ли капли одинаковы, почему полевой шпат называется полевым и как можно осуществить мою давнишнюю мечту – достать кусочек метеорита.

   И он сам принес мне его – маленький невзрачный кусочек небесного камня, гордость моей коллекции!

   В университете он первый очень резко восстал против моего увлечения историей искусств, пробрал меня за то, что я запустил лекции по минералогии и особенно ботанике, и по-отечески строго напомнил мне, что я не должен отходить от минералогии и от химии; для него не было границ между этими двумя науками, и он требовал от меня упорных занятий химией.

   Но я не мог оторваться от затягивавших меня лекций Орнатского, революционера Орнатского, как мы говорили. Не мог отказаться от своего увлечения практическими занятиями с капиллярами у Вейнберга и, может быть, совершенно забыл бы о минералогии, если бы не резкий перелом в моей жизни: отца перевели в Москву, и я перешел в Московский университет, о котором с таким благоговением отзывался Меликошвили.

   Не без страха пришел я в минералогический кабинет Московского университета. Я так волновался, что не мог говорить, а профессор, смотрящий через свои большие очки, казался мне таким строгим! Он направил меня в небольшую 12-метровую комнату – минералогическую лабораторию – к своему еще более страшному ассистенту. Мне отвели место в углу, около печки, и дали изучать кусочек минерала ярозита с острова Челекен.

   Так началась моя многолетняя работа у профессора Владимира Ивановича Вернадского и его ученика, трагически погибшего, Павла Карловича Алексата.

   Так начались замечательные пять лет моей университетской жизни в Москве, в дружной семье минералогов. Это были годы расцвета минералогических работ Владимира Ивановича. Нас было немного в его кабинете. В лаборатории мы работали не менее двенадцати часов, нередко оставались и на ночь, если анализы шли целые сутки. Два раза в неделю мы читали доклады в кружке у В. И. Вернадского, разбирали с ним коллекции, слушали его увлекательные лекции.

   Университетская жизнь с блестящими выступлениями Ключевского, годы борьбы за высшую школу, огромный научный и общественный авторитет Вернадского – все это накладывало на нас свой отпечаток, и мы гордились своей маленькой лабораторией, гордились своим музеем, гордились каждой напечатанной работой, вышедшей из нашего старого и запущенного минералогического кабинета.

Московский университет и начало самостоятельной работы

   Был 1903 год. Две маленькие полутемные комнаты в старом здании Московского университета, и на площади едва в двадцать квадратных метров – семь рабочих столов химиков-минералогов. В полутемном подвале – вытяжные шкафы для химических работ. На окне той же комнаты – точные химические весы. Огромная белая печка. Такова была минералогическая лаборатория профессора Владимира Ивановича Вернадского, из которой вышло огромное число прекрасных ученых-исследователей и где зарождались идеи, положившие потом основу целой научной школе.

   Когда я приехал в Москву, здесь работало «молодое поколение». Здесь был Г. О. Касперович, открывший богатое месторождение индия в цинковой обманке Закавказья. Здесь несколько позднее начинал свою работу и А. А. Твалчрелидзе, впоследствии действительный член Академии наук в Тбилиси.

   Нашу пеструю семью, то целыми ночами выпаривавшую химические растворы, то принимавшую бурное участие в студенческих сходках, объединял главный помощник В. И. Вернадского – Павел Карлович Алексат. Строгий, на вид сухой. Под его руководством мы прошли блестящую школу. Он проверял каждый наш шаг, заставляя повторять анализы много раз, до тех пор, пока они не давали положительного результата.

   Много интересных минералов привозил П. К. Алексат из своих многочисленных путешествий по России. Он первый обратил внимание на полезные ископаемые Ильменских гор и вместе с ссыльным поляком Шишковским первый намечал практическое использование ильменского нефелина. Особенно он был беспощаден и строг к печатному слову. Каждую нашу статью, сдаваемую в печать, он просматривал критически, беспощадно выбрасывая каждое лишнее слово, стремясь к точности, ясности и краткости изложения. Свои анализы он проводил совместно с нами, но мы никогда не знали точно, чем он занимается.

   Длинный, низкий коридор, проходивший мимо знаменитого конференц-зала, вел в верхний этаж, к коему мы относились с некоторым страхом. Там был большой кабинет Владимира Ивановича Вернадского со спектрографическими установками. Там был огромный зал с великолепными старыми коллекциями Московского университета. Там сидели старшие ассистенты профессора, ныне уже покойные: Я. В. Самойлов, Н. И. Сургунов и В. В. Карандеев.

   Почти каждый день В. И. Вернадский спускался к нам вниз, в нашу лабораторию. Не без трепета ожидали мы его прихода, его неизменного «Что у вас?». Он был полон интереса ко всем нашим темам, его увлекали тогда проблемы химии минералов и тогда уже витавшие в воздухе идеи молодой геохимии.

   Каждый месяц наверху происходили собрания минералогического кружка, на которых мы делились опытом своих работ и на которых В. И. Вернадский всегда развивал перед нами свои новые идеи.

   Все мы должны были работать в музее над коллекциями. В. И. Вернадский настаивал, чтобы мы систематически просматривали минералы, чтобы «набивали» глаз на сотнях, тысячах образцов, чтобы учились определять присылавшиеся к нам образцы, умели точно записывать их в инвентарь.

   Пришла весна, и Владимир Иванович со свойственным ему увлечением потянул нас в экскурсии и экспедиции. Он рассказывал, что на факультете не понимают, как необходимы для минералога настоящие экспедиции. Что экспедиции нужны геологам, это всем было очевидно, но чтобы нужны были поездки и минералогам, это совсем непонятно. Ведь они должны сидеть у себя в кабинете, измерять кристаллы и делать химические анализы минералов. Но Владимир Иванович был другого мнения.

   Первые наши студенческие поездки проводились под самой Москвой – в Хорошеве, Дорогомилове, Мячкове, Подольске. Особенно мы любили ездить в Дорогомилово. Там около старого пивного завода была замечательная каменоломня, ныне уже не существующая. Здесь в плотном известняке попадались целые жеоды или прослойки плотного бурого кремня. Разобьешь молотком жеоду, а внутри пустота, выстланная кристаллами горного хрусталя или известкового шпата. Если около Обираловки эти же кристаллики приобретали светло-фиолетовый оттенок аметиста, то здесь они были чисто-белого цвета. Помню, как однажды Владимир Иванович, близко присматриваясь к этим кристаллам, обратил наше внимание на то, что все они короткостолбчатые, что в них штриховка идет по базопинакоиду, тогда как в настоящих горных хрусталях кристаллы вытянуты с вертикальной штриховкой.

   В сущности, это были первые идеи о типоморфных минералах. Типоморфными минералами мы называем такие минеральные тела, свойства которых закономерно и определенно меняются в зависимости от условий их образования (таким образом могут изменяться цвет, форма кристаллов, их облик, химический состав и т. д.). Сейчас типоморфные минералы занимают целый раздел нашей минералогии.

   Много раз посещали мы обнажения черных юрских глин на берегу Москвы-реки около Хорошева.

   Здесь раковины аммонитов были превращены в сплошной колчедан; выветривание его давало кристаллики гипса или покрывало эти образования зеленым налетом железного купороса. Я помню, как Владимир Иванович обращал наше внимание на то, что налет купороса – лишь временное образование, что достаточно первого дождя, чтобы смыть растворимые соли, окислить железо и буро-ржавыми пятнами покрыть прекрасные раковины аммонитов. Минерал рисовался в словах Владимира Ивановича не как что-то мертвое, постоянное, неизменное. Мы учились понимать историю минерала: его образование из железного колчедана, его гибель в струйках воды, его превращение в новые соединения. Новыми глазами учились мы смотреть на окружающую нас природу. И каждый камень оказывался связанным с ней тысячами нитей, которые тянулись не только к каплям дождя, не только к остаткам древних раковин, но и к современной жизни, к органическим растворам поверхности, к деятельности самого человека.

   Слово «геохимия» еще не было произнесено. Но мы становились геохимиками, вдумываясь и углубляясь в вечные законы химического превращения Земли.

   Наконец, третье месторождение, которое мы посещали, было в Подольске. Здесь была громадная каменоломня цементного завода, и здесь еще шире раскрывались перед нами картины химических процессов земной коры.

   В известняках шли процессы образования доломита. Возникали целые прослойки окремнелых пород, а среди них тонкими прослоечками, как войлок, лежали пленки палыгорскита, этого замечательного, похожего на тряпку минерала.

   Черные юрские глины покрывали древние каменноугольные известняки. Между глинами и известняком возникали свои химические реакции. Ряд замечательных минералов, в том числе и новый гидрат кремнезема – шанявскит, был изучен и описан при этих работах.

   В трещинах известняков образовались сталактиты и сталагмиты. Большие натеки украшали стенки этих трещин. И каково было наше удивление, когда в одном месте они оказались окрашенными в зеленый цвет солями никеля! Вскоре мы убедились, что эта окраска вызвана тем, что наверху лежал старый железный лом и в нем, вероятно, были остатки никелевых изделий. Очевидно, наши карбонаты росли за последние десятки лет на глазах самого человека.

   С 1910 года началась новая страница нашей деятельности. Только что открытый Народный университет имени Шанявского стал центром минералогической работы любителей. Краеведы и любители камня потянулись в минералогическую лабораторию этого прекрасного учреждения. Именно здесь мы решили создать минералогию Подмосковного края. Сколько замечательных проблем выдвигалось тогда! Как много практических задач вырастало из потребностей Москвы и ее строительства! Но, надо сознаться, что задуманной работы мы не сделали.

   Грандиозное московское строительство, канал Москва – Волга, крупнейшие энергоцентрали, использующие торф и бурый уголь, грандиозные химические комбинаты, строительство метрополитена и вокзалов, украшенных подмосковным мрамором, – все это только часть тех минералогических проблем, которые всколыхнула новая Москва, потребовав миллионы тонн строительных и дорожных материалов, флюсов, энергетического и химического сырья.

   И в 1933 году, через тридцать лет, мы снова выдвинули эту же проблему – изучение минералогии и геохимии Подмосковного края. Надо знать картину всех тех химических веществ, из которых слагается Центральная Подмосковная котловина. Надо глазом минералога осмотреть все карьеры, каменоломни, месторождения.

   Первым объектом, обратившим на себя наше внимание, был фиолетовый минерал ратовкит, описанный впервые в 1813 году Фишером фон Вальдгеймом, профессором Московского университета и основателем Московского общества испытателей природы.

   Ратовкит представляет собой фтористый кальций – плавиковый шпат с небольшими следами загрязнения другими солями; он залегает прослоечкой в нижней части Московского яруса каменноугольных известняков в Ратовском овраге в Верейском районе Московской области.

   Один из слушателей Университета имени Шанявского серьезно занялся проблемой этого минерала и скоро выяснил, что после фон Вальдгейма ряд геологов описал его в 70-х годах XIX века во многих местах по притокам Волги, рекам Осуга и Вазуза.

   Откуда мог взяться здесь этот замечательный минерал, который мы привыкли видеть в горячих рудных жилах, в месторождениях летучих возгонов, поднимающихся из глубин, где остывают гранитные расплавленные очаги? Как представить себе образование этих прослоек, особенно после того, как выяснилось, что ратовкит встречается в серых известняках по реке Кальмиус, недалеко от Азовского моря, что этот же минерал был открыт в таких же известняках на Урале, а позднее – в ряде мест Татарии? Неужели можно допустить, что где-то под громадной спокойной платформой, которую занимает европейская часть Советского Союза, когда-то бурлили расплавленные массы, дыхание которых поднималось до дна глубоких каменноугольных морей?

   Все эти вопросы остались, в сущности, нерешенными. Но когда мы несколько раз в наших экскурсиях присматривались к фиолетовым прослойкам, ярко выделявшимся на фоне белых известняков, когда мы видели, как правильно тянутся они целыми определенными горизонтами вместе с бурым кремнем и зелененькой глиной, тогда мы стали искать причину их происхождения не в древних и глубоких вулканических массах, а в жизнедеятельности морских организмов.

   Мы знаем, что фтор, подобно его аналогам – хлору, брому и йоду, – накапливается в ряде органических веществ, извлекающих его из морской воды, где он находится в рассеянном состоянии. И чем больше мы знакомились с этим замечательным минералом, тем более приходилось становиться на сторону биогенной гипотезы, которая сейчас подтверждается новыми находками уже не фиолетового, а белого и желтоватого флюорита, образующего цемент в песчаниках более высоких горизонтов Московского яруса.

   Увлечение ратовкитом постепенно привело нас к исследованию более глубоких горизонтов московских отложений, тех слоев, которые лежат в глубине под московским известняком, но выходы которых можно видеть по краям Подмосковной котловины – этой чаши старого каменноугольного моря.

   Здесь наше внимание привлекли бурые угли с их разнообразными, сложными и еще совершенно не изученными минералами.

   И не столько сам уголь привлекал наше внимание, сколько те конкреции колчеданов, сидерита, сферосидерита и разнообразные глины, которые сопровождают пласты бурого угля не только на юг от Москвы, в районе Тулы и Рязани, но и вдоль всей северо-западной границы каменноугольной чаши, вплоть до города Боровичи, где эти бурые угли уже более ста пятидесяти лет назад обратили на себя внимание как источник топлива. Здесь, в живописной местности около Боровичей, мы провели ряд поисковых работ. На берегах реки Мста были расположены многочисленные шахты, из которых извлекали уголь и сопровождающие его огнеупорные глины и кварцевые пески.

   Уже давно было известно, что эти бурые угли скверного качества, что они переполнены мелкими и большими стяжениями железного колчедана. Но каково было наше удивление, когда в одной закопушке мы увидели, что эти конкреции колчедана покрыты серебристо-свинцовым налетом! Это были мельчайшие кристаллики свинцового блеска. Среди них мы позднее встретили и цинковую обманку, и даже медный колчедан, а в больших конкрециях среди пес ков все эти рудные минералы оказались в очень недурных кристаллах.

   Таким образом, неожиданно мы открыли не только свинец, цинк и медь, но даже, как показали наши анализы, ничтожные следы серебра и золота.

   Снова возникла перед нами задача разгадать происхождение этих интересных минералов. Мы привыкли их видеть, так же как и плавиковый шпат, в горячих рудных жилах, где они осаждаются при температуре в 200–300 и даже 400 °C. Как попали эти металлы в слои угля, образовавшегося из растительных остатков? Может быть, и здесь нужно думать о каких-нибудь химических реакциях, вызванных растительными организмами? Или, может быть, на гниющих остатках растений осаждались ничтожные следы этих металлов из холодных водных растворов земной поверхности? Перед нами был факт, и дальше этого факта шли только догадки.

   Глубже и дальше изучали мы каменноугольный бассейн. Нам хотелось уйти в еще более глубокие слои нашей котловины, заняться редкими гидратами алюминия в девонских известняках. Нас привлекали и более высокие горизонты. Мы ездили на Оку, собирали там великолепные кристаллы гипса из пермских отложений, привозили десятки килограммов горной папки и горной кожи – все того же палыгорскита. Мы видели, как весенние воды уносили с собой тряпки и листы этого странного минерала, и находили его запутавшимся в прибрежном кустарнике, вместе с выброшенным рекой хворостом. Постепенно раскрывалась перед нами вся сложная картина химических процессов, которые шли в Подмосковной котловине. Мелководные девонские бассейны сменились здесь глубокими морями карбона. Затем на их осадки легли отложения соляных озер – гипсы и доломиты.

   Но на чем же лежит вся эта масса осадков толщиной почти в 2 километра? На что давит эта огромная тяжесть, вызывающая в глубинах давление в десятки атмосфер? Где дно Подмосковной котловины, на котором покоится чаша колыхавшихся почти в течение миллиарда лет океанов, морей и озер?

   Геологи пытались теоретически ответить на этот вопрос. Но минералогу и геохимику нужны не только теоретические выводы. Ему нужны реальные факты, реальные объекты, минералы, которые он мог бы посмотреть и подвергнуть анализу.

   И вот в 1934 году в Замоскворечье была заложена первая глубокая скважина. Она прошла каменноугольные известняки, осадки песчанистого угленосного яруса и наткнулась на громадные толщи сплошного гипса. Воды, хлынувшие с глубины 700–800 мет ров, оказались насыщенными солью. Эти горячие воды, с температурой примерно в 35 °C, содержали в себе грандиозные количества солей натрия и других металлов; но что самое поразительное, это были настоящие рассолы соляных бассейнов, не только с хлором, но и с бромом и йодом.

   А что лежит еще глубже 1300 метров, до которых дошла скважина? Сколько еще сотен метров отделяют нас от прочных гранитов или гнейсов, подстилающих весь бассейн и образующих древнюю плиту, тот Феносарматский щит, который лежит в основании всего востока Европы, определяя геологические судьбы в течение двух миллиардов лет ее истории?

   Какие проблемы поставит перед нами минералогия и геохимия не только этих кристаллических пород, но и тех древнейших осадков, которые покрывают их поверхность?

   Разве это не грандиозная проблема, стоящая перед исследователями – минералогами и геохимиками?

   Я рассказал лишь о небольшой части тех минералогических образований, которые привлекают наше внимание в Подмосковном крае. Я не говорил о замечательных глинах со свойствами отбеливания (гжель), огнеупорных и кислотоупорных. Я не говорил об интереснейшей минералогии торфяников, о железных красках, образующихся в разных местах Калининской области, о красивых известняковых туфах, о сапропелевых остатках пресных озер, расположенных на юг от Валдайской возвышенности.

   Минералогия и геохимия большой Подмосковной котловины не могут оставаться неизученными и неописанными. Такая работа должна быть предпринята в срочном порядке, и мы ждем энтузиазма молодых геологов и любителей своего края – краеведов, молодых пионеров минералогии и геохимии Москвы.

   За работу, молодые друзья – минералоги и геохимики!

На берегах Средиземного моря

   Несколько лет после окончания в 1907 году Московского университета я прожил на берегах реки Неккар, в Гейдельберге, занимаясь в лаборатории профессора В. М. Гольдшмидта, где вел работу по кристаллографии алмаза. Упорная работа по алмазу отнимала у меня до пятнадцати часов в сутки. Лишь в отдельные дни удавалось вырваться и посетить каменоломни, рудники, фабрики Восточной Германии, осмотреть музеи и, главным образом, большие партии драгоценных камней.

   Во Франкфурте, Идаре, Ганау, Берлине на особых столах передо мной рассыпали десятки тысяч каратов природного алмаза. Целыми часами я отбирал наилучшие кристаллы этого диковинного минерала, не замечая, что при помощи системы зеркал за моими руками наблюдали из другой комнаты, учитывая каждое мое движение. Отобранные камни через банк отправляли в Гейдельбергский университет, где они и поступали на исследование.

   В летние месяцы я предпринимал более дальние путешествия: Париж с его знаменитыми гипсами Монмартра, песчаники Фонтенбло, вулканы Центральной Франции, рудные жилы и жилы альпийского типа Швейцарии. Однако меня тянуло главным образом на юг, к берегам Средиземного моря.

   Уже в 1908 году я добрался до Милана. Целый день провел я на крыше Миланского собора и следил за работами по реставрации резьбы из мрамора, посылал открытки родным и тут же, в буфете на крыше, пил холодный оранжад.

   Всего только три часа езды отделяют Милан от Средиземного моря, и, подсчитав свои скудные капиталы в сильно опустевшем кошельке, я решил дешевым рабочим поездом проехать в Геную.

   Море, яркое, синее, могучее, поразило меня. И здесь, в порту города, с его гигантскими трансокеанскими судами, и в Нерви, среди пальм и агав, я впервые почувствовал красоту и обаяние юга. Но у меня почти не было денег. Пришлось переночевать на скамейке в саду, и лишь с трудом добрался я до Гейдельберга. Уже тогда у меня созрела мысль поехать в Италию за минералами. Не в города Италии с ненавистной для меня толпой туристов, не в картинные галереи, даже не на знаменитое кладбище Кампо-Санто в городе Пизе, где искусство ваятеля подчеркивается красотой самого камня – каррарского мрамора, красного и зеленого порфира, мрачного темного нефрита и мраморов Сиены веселых, желтых тонов. Я задумал поехать посмотреть мало кем посещаемые рудники Вольтерры, соффионы Тосканы, подняться на вершины Каррарских Альп. Но главной целью своего путешествия я наметил остров Эльбу – этот всем известный утолок итальянской земли, о котором так много писали Крантц, Лоти, Даккиарди [Д’Акьярди], Рат и другие и минералы с которого сверкали всеми красками во всех музеях мира.

   В начале апреля я двинулся в поход. Мне казалось, что, как только мы проедем в громыхающем поезде через Сен-Готардский туннель, нас сразу встретит жара, и поэтому моя обмундировка состояла из соломенной шляпы, легких туфель и белого костюма. С рюкзаком за спиной и молотками в руках, я выглядел, по-видимому, довольно непривычно, так как на вокзале в Милане кто-то презрительно сказал «vaga bondo», что означало почти «разбойник с большой дороги». Это было понятно, так как во всей Северной Италии стояла снежная метель, в нетопленых вагонах пассажиры дрожали от холода, а я в своей соломенной шляпе и легком костюмчике несколько смущенно поглядывал на холодный, зимний пейзаж еще не проснувшейся к весне Италии.

   Я направился в Пизу, чтобы там, в университете, посмотреть коллекции, получить необходимые карты и указания. Пиза – очень интересный для минералога город Италии. В старом университете имеются превосходные коллекции минералов Тосканы, и особенно острова Эльбы.

   С содроганьем вошел я в нетопленый номер гостиницы и в первый и единственный раз в моей жизни забрался в кровать, как был, в легком пальтишке и мокрых ботинках.

   И в Пизе погода была не лучше. Мне уже было не до падающей башни: я продолжал дрожать и в неотапливаемом помещении Пизанского университета. Молодой ассистент Алоизи – позднее знаменитый профессор минералогии во Флоренции – показывал мне замечательные минералы с острова Эльба. Я поехал дальше и поздно вечером, после ряда пересадок, прибыл в Пьомбино, откуда ходили пароходы на остров Эльба. Но на море бушевал свирепый шторм. Пароход не мог подойти к пристани, и мне пришлось сесть в лодку с тусклым фонариком на носу. Меня обдавало брызгами при каждом ударе волны. Лодку било о трап, и не без труда поднялся я на палубу утлого суденышка, которое должно было отвезти меня в Портоферрайо – главный город острова Эльба.

   Около 12 часов ночи, после томительного перехода мы вошли в спокойную бухту и очень скоро уже были на берегу. Над самым причалом возвышалось большое белое здание. Это была главная гостиница города, бывший дворец уральских горнозаводчиков Демидовых, а ныне простая траттория, что в переводе значит «харчевня».

   Совершенно выбившись из сил, я завалился спать в большой, высокой комнате с альковом и двумя широкими окнами. Рано утром меня разбудило солнце – синее небо без единого облачка, яркие южные краски. Под моими окнами – базар местных крестьян, а агавы, пальмы и юкки завершали картину. Тепло, даже жарко. Совершенно другой мир – какой-то кусочек Африки, в чем я убедился за мое почти трехмесячное пребывание на Эльбе.

   Это было время, когда беззаботная толпа тосканских крестьян весело распевала на все лады только что перенесенную сюда из Испании песню «Española». Это было время, когда Италия, бедная естественными ресурсами, переходила на собственное производство железа и высокие трубы, домны и кауперы возвышались в южной части залива.

   Вот он, чарующий остров, на котором Наполеон провел почти год своей ссылки. Два имени – Наполеона и Демидова – повторяются на острове на каждом шагу; сказочная легенда окружает имя Наполеона, и когда спрашиваешь о чем-либо хорошем – о хороших ли дорогах, о прекрасной крепости, о виноградниках, – то обычно получаешь ответ, что все это сделано Наполеоном. Он жил во дворце в нескольких километрах от Портоферрайо. Его апартаменты с прекрасными фресками сохраняются еще и сейчас, но дворец испытал много превратностей. Он вместе с частью владений был приобретен уральскими горнозаводчиками Демидовыми, получившими здесь титул графов Сан-Донато. Потом, разоренные бесшабашными кутежами и воровством уральских управителей, Демидовы продали свои владения и дворец купцу Дель Буоно, который превратил его в завод шампанских вин.

   Начались мои странствия по острову. Я нанимал двуколку, запряженную мулом или лошадью, и старичок, которого я называл «паппа», возил меня по прекрасным дорогам в самые отдаленные уголки острова, имеющего площадь около 220 квадратных километров.

   В геологическом отношении остров делится на три части. Его средняя часть, где расположен город и завод, менее интересна. Наибольшее минералогическое значение имеет западная оконечность острова, представляющая собой огромный гранитный массив, круто поднимающийся из синего моря на высоту около одного километра, – знаменитый третичный гранит Монте-Капанне. Узкая верховая тропа длиной в 50 километров опоясывает угрюмые и безлюдные скалы этого массива. По этой тропе курсировали когда-то конные дозоры, охранявшие Наполеона; и именно здесь на каждом шагу возникают воспоминания о былом.

   Долгими часами бродил я по этой тропе, ныне завалившейся и обрушенной вплоть до самой западной оконечности скалы, где стояло небольшое каменное строение, в котором отдыхал Наполеон. А перед ним на западе синели очертания его родины – Корсики. В ясную же погоду отсюда виднеются и неясные контуры Сардинии и Генуэзских Альп.

   Плоский, как листик, лежит на севере островок Пьяноса, а на юге острым пиком прямо из воды поднимается сказочный остров Монте-Кристо, на котором живет всего одна семья пастухов.

   Почти целый месяц я работал над изучением минералов и контактов Монте-Капанне. Здесь впервые я познакомился со сложностью и красотой пегматитового процесса. Население добывало из пегматитовых жил каменные штуфы, высоко ценя их красоту. В стенах и заборах горных деревушек, особенно в известной деревне Сан-Пьетро-ин-Кампо, можно было увидеть отдельные друзы и миаролы полевого шпата, турмалина и кварца. Эти глыбы тщательно охранялись местным населением, которое гордится минералами своего острова.

   В двух отдельных каменоломнях добывался пегматит, пестроцветные турмалины с черной головкой (testa nera), закрученные двойники даккиардита, редкие кристаллы оловянного камня и самый замечательный минерал этих жил – поллукс, единственное в мире соединение силиката металла цезия, по виду похожее на простой кварц.

   Целые дни проводил я здесь, на этих гранитах, и много сотен великолепных образцов были бережно вывезены мной и привезены в Москву.

   Иногда я ночевал среди скал, любуясь огнями снующих пароходиков и отдаленным белым отблеском многочисленных огней далеко на востоке. Это были огни Чивитавеккьи – за ней огни Рима. Очень скоро мой древнелатинский язык стал преобразовываться в тосканское наречие. Я уже мог свободно разговаривать с населением, которое перестало дивиться приезжему «инглезе» (англичанину), как здесь привыкли называть всех иностранцев вообще.

   Поздно ночью я возвращался домой на своей двуколке. У городских ворот нас грозно опрашивал таможенный чиновник, отворялись средневековые замки́, и мы въезжали с шумом на каменную мостовую крепости. Но однажды нас смутила необычная картина. Улицы были полны народа, всюду царило страшное возбуждение, открыты были все траттории. Из одной домны вырвался металл, и в расплавленной массе погибло около тридцати рабочих. По городу группами ходили итальянские жандармы с петушиными перьями на шляпах. Возбужденная толпа долго не успокаивалась, осуждая виновников этого несчастья.

   Я заканчивал свой объезд острова на западной части его, там, где расположены знаменитые месторождения железного блеска, пирита и магнитного железняка, в долине реки Рио-Марина, там, где был открыт впервые новый минерал ильваит (по старому тосканскому названию острова – Ильва). Трудно себе представить более замечательную картину, чем это мировое месторождение. Кристаллы железного блеска ослепительно сверкают на солнце, отливают тонкими пленками радуги. Металлические отблески сменяются красными тонами. Здесь все красного цвета. Тонкая пыль внедряется в кожу, красит руки, лицо, пропитывает всю одежду. Все дороги красные, красного цвета дома, красным языком вдается в море отвал рудной мелочи, а буро-желтые воды как бы опоясывают красный берег, намечая район превращения железного блеска в гидраты окиси железа.

   Здесь я завязал дружбу с рабочими. Они собирали для меня лучшие образцы, поили вином своих виноградников и гордились дружбой с «россо», который на ломаном итальянском языке рассказывал им о великой русской стране.

   Но главными моими помощниками были ребята. Ко мне сбегалась целая армия «бамбино». Я показывал им, какие кристаллы мне нужны; они, как юркие зверьки, мигом разбегались по руднику, и через час около меня уже вырастала целая груда кристаллов. За лучшие из них выплачивалась премия медными сольдо.

   Такие сборы продолжались несколько дней. Превосходные кристаллы и друзы бережно укладываются в рюкзак, мальчата провожают меня дикими возгласами, а «иль паппа» погоняет свою белую лошадку, тоже уже покрывавшуюся неправильными красными пятнами железного блеска.

   Увы, деньги кончаются! От 150 рублей, собранных за зиму, остается уже немного. Приходится отказаться от увлекательной поездки на рыбачьей фелюге на остров Монте-Кристо, который не только известен по роману А. Дюма, но и славится прекрасными минералами, в том числе и радиоактивными, встречающимися в пустотах гранита, который образует этот остров.

   Я сдаю все свои сборы в специальную контору, которая должна все отправить в Гейдельберг, и прощаюсь с персоналом гостиницы, упорно называвшим меня «иллюстре франчезе» (знаменитый француз). Еще несколько ярких картин Италии запечатлелось у меня по дороге на север.

   В тяжелом почтовом мальпосте поднимаемся мы на висящий на скалах городок Вольтерра. Здесь и дворец-гостиница, и древняя крепость, и замечательные мастерские по обработке мрамора и алебастра – все это кусочек Средних веков, так замечательно описанных во многих итальянских романах. Отсюда через пустынную маремму с линзами белоснежного алебастра, положившего начало знаменитой художественной промышленности Тосканы, я проехал в район борных соффионов, где из земли вырывались массы пара и перегретой воды, содержащей борную кислоту и ее соли. Здесь целый городок Лардерелло обогревался зимой горячими водами недр, а в больших чанах вываривалась и выкристаллизовывалась чистая борная кислота.

   Я проехал через город Масса на мраморные ломки Каррары на южных склонах Апуанских Альп. Каррара – это одно из богатейших в мире месторождений разных сортов мрамора, особенно белого, называемого «ординарио», и светло-желтоватого, слегка просвечивающего, очень редкого, идущего на скульптурные изделия – «статуарио». Здесь я увидел, как громадные глыбы белоснежного мрамора свозили с горных круч на быках. Затем через Геную и Милан я отправился домой.

   Я так устал и был так оборван после трехмесячного пребывания в горах, что в Генуе, увидев мое одеяние, меня не пустили в ресторан. Почти без копейки денег приехал я в Гейдельберг, и вечером у меня хватило сил только на то, чтобы вывесить снаружи у входной двери надпись о том, что я вернулся, повесить мешок для хлеба и выставить кувшин для молока.

   Путешествие в Италию научило меня многому и, прежде всего, познакомило с мощью гранитных процессов, с замечательным образованием гранитно-пегматитовых жил. И с тех пор почти тридцать лет моей жизни я занимался этими образованиями; с ними были связаны все мои путешествия и экспедиции; они были одной из главных тем моих научных работ.

На границе Монголии

   Это было в годы первой империалистической войны – я был еще молодым ученым, неопытным исследователем Урала и Крыма. В 1916 году, в один весенний день, меня вызвал к себе директор нашего научного института, академик В. И. Вернадский, и сказал: «От правительства дано задание – поискать на территории нашей страны руды алюминия: военное дело нуждается в большом количестве этого металла, а между тем Россия не только не добывает ни одного грамма алюминия, но даже не знает, откуда его добыть. Я слышал ваш доклад на прошлом научном кружке, когда вы говорили о вероятных месторождениях руд алюминия. Вы развивали теорию о том, что их можно искать на базальтовых покровах Монголии, там, где горячее южное солнце разрушает эти породы и накапливает красные земли, богатые алюминием, среди песков и степей. Поезжайте в Монголию, проверьте вашу гипотезу, откройте нам руды алюминия, и это будет не только подарком нашей стране, но и началом вашей научной карьеры».

   Не прошло и трех дней, как я уже сидел в сибирском экспрессе, позабыв взять с собой нужную литературу, карты и даже снаряжение. Я так рвался скорее под палящее солнце Центральной Азии, в те страны, описаниями которых я зачитывался в несколько фантастических рассказах Свена Гедина, в точном изложении Н. М. Пржевальского и в поэтических картинах его спутника – П. К. Козлова.

   Но я забыл о тех заветах, которые оставили нам эти великие исследователи сердца Азии; я забыл о том, что там нет почтовых трактов, по которым бумага, подписанная царским министром внутренних дел, открывала неограниченные возможности получать на каждый перегон тройку по 3 копейки с версты и лошади; забыл, что там нет на каждом шагу ни уютной, хотя и грязной, итальянской траттории, ни немецкого кафе или изящной жидильни чехословацких деревень.

   Предстоящее путешествие казалось простым, ясным и очевидным, и сибирский экспресс уносил меня, беззаботного, укачивая в ровном ритме удобного вагона.

   Вот и Верхнеудинск; пароход с громадным колесом на корме, вздымающий пену Селенги; заунывное пение матроса на носу, меряющего футштоком глубину; бесконечные мели, пустынные берега, оставленные улусы…

   Вот Усть-Кяхта; прекрасная почтовая тройка по пыльной дороге довезла меня до пограничного города Троицкосавска – всем известной Кяхты! – старого перевального пункта для обозов с китайским чаем.

   Отсюда должно начаться мое путешествие в верховья рек Хилок, Чикой, Чикокон, на самой границе с Монголией.

   Мне посоветовали пригласить с собой проводника, опытного забайкальского казака, хорошего парня Лариона, взять по две сменные лошади, на всякий случай по револьверу и обязательно надеть форменную фуражку; вооружившись всем этим, мы тронулись в путь.

   В Троицкосавском музее я успел бегло просмотреть литературу и карты, кое-что записал и зарисовал, но больше надеялся на казака, который хорошо знал бурятские и монгольские наречия и в тех местах бывал не раз.

   И вот началось мое странствование. Не буду вам рассказывать, сколько я наделал тогда глупостей – и как путешественник, и как исследователь.

   Около заброшенного улуса на наших коней бросились голодные волки – я их принял за собак и пытался отделать нагайкой, и лишь энергичное вмешательство казака спасло наших коней, а может быть, и нас.

   Утомленный заботами об охоте и добыванием пропитания, я почти ничего не успевал записывать в свою записную книжку; захваченные мною карты оказались старыми грубыми схемами, которые совершенно не отвечали ландшафту, а природа, чарующая природа Селенгинской Даурии, полная противоречий, так зачаровала меня, что не хотелось ни думать, ни писать, ни даже искать «красную землю». На нашем пути встречались то холодные полноводные реки, то бурные пороги стремящихся с гольцов бешеных потоков, то тихие, спокойные луга по берегам мирно текущих рек. Все смешалось в этом краю.

   Здесь можно было видеть и картины, напоминавшие южную, залитую солнцем Украину, где вместо кукурузы так же высоко поднимались поля гаоляна, и картины, подобные нашему Полярному Северу с его вечной мерзлотой. Достаточно было заглянуть в любой колодец, посмотреть на свежий обрыв реки, чтобы всюду подметить на глубине нескольких метров белые полосы сплошного льда. И наряду с этим – совершенно изнуряющая жара; днем – обнаженные бронзовые тела монголов, ночью – неизбежные теплые бараньи тулупы. Нарядные кокошники «семейских» и беглые каторжане, укрывающиеся в заброшенных землянках. Все эти новые впечатления притупляли память о прошлом, об институте и даже о науке, невольно заставляли сливаться с природой, и вы начинали вести какую-то растительную жизнь…

   Постепенно, шаг за шагом, мы стали подниматься к верховьям Чикоя; поселения «семейских» становились все реже, отдельные улусы стояли заброшенными, леса южной тайги замыкались перед нами сплошной стеной.

   А между тем «красный камень» алюминиевой руды не давался нам в руки. Отдельные базальтовые покровы были лишены красной почвы; выступавшие светлые граниты на гольцах сверкали блестящими кристалликами слюды, белые и розовые мраморы образовывали целые скалы на берегах рек, но «красной земли» не было.

   Мое предположение не подтверждалось. Мне казалось, что надо идти еще дальше на юг, где солнце еще ярче, где еще сильнее разрушаются черные базальты, и там наконец мы найдем нашу алюминиевую руду.

   Я настойчиво направлял наш путь на юг, не замечая, что мы уже давно вышли за пределы взятых мною карт, что Ларион давно уже перестал разбираться в речках, речонках, падях и падушках – словом, что мы шли наугад.

   Так продолжалось недолго. Очень скоро я понял, что «красной земли» нет, что у нас уже на исходе патроны, что кони устали, а сами мы, в сущности, не знаем, где находимся.

   Я решил повернуть. Но, как всегда бывает, нам не повезло: началась непогода, небо заволокло тучами, солнца было не видно; тщетно пытались мы ориентироваться по стволам деревьев, обгорелым пням; в конце концов мы совершенно потеряли направление, продукты были на исходе, лошади совершенно выбились из сил, а сами мы молча шли вперед, в поисках севера. Сколько раз отдельный след лошади как будто бы указывал нам путь, но он сразу же терялся в трясине или на переправе, и мы снова оставались одни в беспредельной тайге.

   Я помню, как сейчас, в одно туманное утро мы встали после довольно беспокойно проведенной ночи, разложили костер и попивали чай с маленькими кусочками последнего сахара. Мы обдумывали с Ларионом, куда нам идти, и совершенно не заметили, как у нашего костра вдруг появился человек… Он сидел на корточках, грел свои озябшие руки и с удивлением посматривал то на казака, то на меня.

   Мы с ним разговорились. Он ехал на праздник осенней луны в большой Гусиноозерский дацан (монастырь). Он один из послушников этого ламаитского монастыря; он скоро будет большим ламой, так как уже умеет читать старые книги и петь старые песни. Он хорошо знает всю окрестность. Оказалось, что мы забрели очень далеко – до железной дороги не меньше 200 верст, – но совсем недалеко, всего в 60 верстах, есть русский курорт Ямаровка; там есть настоящие русские, и туда даже привезли на шести лошадях такую машину, что, когда в нее ткнешь пальцем, она начинает играть лучше, чем морские раковины, на которых играют в Гусиноозерском дацане. Он предложил нам сесть на лошадей – он поедет вместе с нами до ближайшей горушки и оттуда покажет нам путь в Ямаровку.

   Мы необычайно обрадовались. Быстро оседлали коней, сложили свою небольшую поклажу с немногими образцами минералов и пород и весело поднялись на ближайшую оголенную горушку. Широкая, безбрежная картина лесов тонула в синеве туманного утра. Отдельными кулисами сменялись хребты за хребтами; кое-где блестели полоски рек. Вдали, налево, одинокий дымок говорил о жилье, а наша Ямаровка была где-то там, ближе к восходу солнца, за пятым хребтом.

   «Слушайте же внимательно, – говорил молодой бурят, – вы спуститесь с этой горы вот в эту падушку налево; там будет неплохой брод, пройдете через болото, обогнете вот ту одинокую гору с гольцом и упретесь в бурную пенящуюся речку. Пойдете вверх по ней; как выйдете на голое место, перейдете через нее, перевалите через хребет, и вы попадете к большой полноводной реке. Это и будет Чикой; спускайтесь вниз по левому берегу, и после однодневного перехода вы увидите колесную дорогу – она ведет в Ямаровку».

   Надо сказать, что эти объяснения меня не удовлетворили. Я прекрасно понимал, что нам достаточно сделать одну небольшую ошибку – и весь столь точно начерченный план окажется миражом. Я просил Лариона передать молодому буряту, что мы боимся заблудиться, что наши кони устали и мы просим его провести нас до начала той дороги, которая ведет на Ямаровку. Но бурят возражал. Он говорил, что через три дня будет молодая луна, что у него в дацане молодую луну будут встречать шествием в страшных масках, изгоняющих злых духов из человека, что он обязательно должен быть там и что он лучше еще раз повторит свой рассказ.

   «Итак, слушайте, – говорил он, – вы спускаетесь с той горы, вот в эту падушку налево, там будет…»

   Но я не дал ему договорить – прервал его и просил Лариона уже более настойчиво сказать ему, что мы измучились, что мы не знаем здешних примет, что нам самим дороги не найти и что он должен ехать с нами. Ведь к вечеру он нас приведет к большой колесной дороге и мы сможем его отпустить.

   Бурят не соглашался; он долго рассказывал казаку о тех торжествах первой осенней луны, которые ждут его в Гусиноозерском дацане. Он говорил о том, что не может потерять дня, и, вдруг оборвав разговор, круто повернул лошадь, рассчитывая быстро скрыться в чаще леса.

   Заметив этот маневр, я потребовал, чтобы он остановился. Это не подействовало. Тогда я решился на шаг, который мне сейчас самому кажется совершенно непонятным. Я выхватил револьвер, из которого, сознаюсь, никогда в жизни не стрелял, навел его на бурята и сказал строгим голосом Лариону: «Передай ему, чтобы он немедленно остановился; он должен показать нам дорогу!»

   Бурят замешкался, остановил лошадь и боязливо подъехал к нам.

   И мы поехали вместе. Бурят – впереди, косо, с недоверием озираясь на нас. За ним я с револьвером в руке, то опуская руку, то как-то нелепо размахивая ею, как бы для устрашения каких-то неведомых врагов.

   За мной молча ехал Ларион. Мы переехали падушку, дошли до пенящегося ручья, остановились на перевале, на котором было большое «обо» с тряпочками на ветках, указывающее, что это место священно. Мы сделали привал, выпили чайку; бурят все время косо поглядывал на мой наган, который лежал около меня на траве.

   Так прошел этот день; не знаю, как назвать его – трагическим или комическим. Мы как будто весело разговаривали друг с другом, и бурят напевал веселые песни, которые переводил мне Ларион.

   То он пел обо мне, большом русском чиновнике, который приехал на его землю, чтобы проводить в ней железные дороги и мешать пастись мирным стадам; он пел о борьбе с мангадхаями, у которых было не то 108, не то 1008 голов; и мне даже казалось, что иногда именно я был одним из этих мангадхаев, который мешает ему, будущему ламе, делать его священное дело. Он пел то заунывно, нараспев, в такт шага своей лошади, то вдруг громко выкрикивая какие-то заклинания, очевидно когда ему удавалось отрезать одну из голов страшного чудовища или победить его.

   Но вот среди этих возгласов он вдруг круто остановил свою лошадь, быстро повернул ее направо, и на зеленом лугу, на краю большой реки, я увидел след колеса… Вот она, большая дорога в Ямаровку!

   «Отсюда вам остался один день пути. Теперь…» – посмотрел он вопросительно на меня.

   Я спрятал свой наган в кобуру и дал этим понять, что теперь все кончено.

   Мы дружески простились с нашим проводником. Измученные этим необычным днем, быстро расседлали коней, подложили седла под головы и заснули сном человека, наконец нашедшего выход из тяжелой беды.

   Да, из беды мы вышли.

   На следующий день, все следуя течению бурной речки Чикой, мы дошли до курорта Ямаровки, где были встречены и обласканы врачом, а вскоре в большой столовой увидели и ту машину, о которой нам говорил бурят. Это было пианино, с громадными трудностями перевезенное зимой через хребты со станции Хилок.

   Прошел год. «Красный камень» – алюминиевая руда – не был найден, но я не отказался от своей мысли. Очевидно, его надо искать дальше к востоку, где-нибудь в Северной Маньчжурии. И вот снова сибирский экспресс уносит меня в далекую Сибирь за тем же «красным камнем».

   На станции Хилок я вышел из вагона на перрон подышать свежим воздухом. В одном из вагонов загорелась букса, и можно было успеть подняться на горушку и окинуть взором безбрежный лесной океан той тайги, в которой столь неудачно бродил я в прошлом году.

   Когда я возвращался на вокзал, ко мне стремительно бросился какой-то незнакомый бурят. Он был одет в бурый ламаитский халат с широкими желтыми полосами, с желтым колпаком ламы на голове. Я не заметил, как в несколько секунд был окутан рукавами халата и оказался в нежных объятиях бурята, целовавшего меня.

   Я долго не мог понять, что́ произошло, и даже сначала не узнал в буряте своего подневольного проводника прошлогодней поездки. Он ласково тряс мне руку и быстро-быстро на бурятском языке говорил мне какие-то непонятные слова. К счастью, неподалеку стоял железнодорожный служащий, знавший бурятский язык; он перевел мне рассказ молодого бурята, который вспоминал нашу прошлогоднюю встречу в чикойской тайге.

   Я был смущен и поражен его отношением ко мне.

   – Спроси его, – сказал я железнодорожнику, – разве он не сердится на меня: ведь я чуть-чуть не убил его.

   – Нет, – ответил бурят, – ты сделал правильно; я на твоем месте сделал бы то же самое.

   И это сознание правильности моего шага, может быть, даже некоторая гордость знакомством с человеком, который оказался таким же решительным, как он сам, сблизило нас…

   Урок, который я получил тогда в одной из своих первых больших экспедиций, я запомнил на всю свою жизнь.

   Я понял, что сам был виноват в плохой организации экспедиции, что лишь случайно мне удалось выбраться из беды самому и не вовлечь в беду других, что заслужил те слова укора, с которыми меня встретили по возвращении из экспедиции мои учителя и руководители по академии.

   Я научился «быть умным», и с тех пор подготовка к экспедиции стала одним из самых важных моментов в моей работе. Я вспоминал всегда при этом замечательные слова Амундсена, который говорил, что «экспедиция – это подготовка», и годами готовился к путешествию, которое иногда продолжалось всего несколько месяцев. И когда он один раз отказался от этого основного принципа своей жизни и в стремлении помочь погибающей «Италии» без подготовки вылетел на самолете на Северный полюс, он нашел смерть. Какое трагическое доказательство своей правоты и подтверждение громадной роли подготовительной работы в экспедициях!

Урал

Введение

   Ровно четверть века прошло с тех пор, как я в первый раз, еще молодым ассистентом, отправился на Урал. Не так много лет, но сколько событий! И за истекшие 25 лет много нового дал Урал. Много раз приходилось мне за это время скитаться по Уралу, от его северных таежных хребтов и до его отрогов в ковыльных степях Казахстана. Много новых работ было начато за это время, но немного из них окончено.

   Уральская минералогия осталась до сих пор ненаписанной. Ряд больших научных проблем остался неразрешенным.

   Мы все должны считать себя в долгу перед Уралом, этой мировой жемчужиной минерального царства. Ведь не надо забывать, что настоящая научная минералогия родилась на Урале.

   Если в XVIII веке первая точная систематика камней и их внешнее описание было дано плеядой шведских ученых: Линнеем, Валлериусом, Бромелем, Кронштедтом, то начало точной описательной минералогии было положено только у нас, в России, когда сначала академик Купфер впервые описал кристаллизацию турмалинов, а затем Н. И. Кокшаров в течение почти полустолетия в своей знаменитой «Минералогии России» дал основные точные константы минеральных видов.

   Количественная минералогия и кристаллография родились на Урале. И когда в уютных барских кабинетах собирались академик Кокшаров, генерал Гадолин и князь Кочубей, то их беседы, тянувшиеся далеко за полночь, касались только камня – камня уральского. Каждый хвастался новыми приобретениями, показывал результаты новых измерений – отклонение углов в десять минут уже являлось или ошибкой, или большим достижением.

   Гадолин своим математическим умом вносил точность во все расчеты, Кочубей с художественным чутьем подбирал штуфы редкой красоты, а Кокшаров со всей важностью своей грузной фигуры просто отбирал у приходивших к нему гостей хорошие кристаллы, прятал их у себя в столе, а затем приобщал к своей личной коллекции.

   Разговоры прерывались карточной игрой. Проигрывались не деньги, а камни. Прекрасные штуфы переходили из коллекции Кокшарова в коллекцию Кочубея.

   В эти вечера составлялись заметки для «Записок Минералогического общества». Кочубей рассказывал о Л. А. Перовском, о его знаменитой коллекции, которую он у Перовского купил за бесценок, о мальчишке Пермикине, которого пригрел за изумруды граф Перовский и который затем стал уральским миллионером.

   И несмотря на эту своеобразную обстановку, постепенно здесь выяснялись точные цифры нашей минералогии. Постепенно накапливались знания об уральском камне. Богатейшие россыпи топаза, эвклаза, берилла, хризоберилла Санарки и Каменки превращались в «уральскую Бразилию».

   Ученики Кокшарова по Горному институту посылали ему с уральских заводов все лучшие образцы, все лучшие кристаллы. Академик П. В. Еремеев, ученик и последователь Кокшарова, продолжил его дело. И опять уральский минерал являлся основой исследований.

   В 1891 году вышел последний, 11-й том «Минералогии России». С тех пор никто не мог ни дополнить, ни углубить эту лучшую сводку минералов нашего Союза, а мы сейчас можем лишь с горечью говорить о том, что эта сводка напечатана на немецком языке, что лучшие ее страницы относятся к 60-м годам прошлого столетия…

   Да, несомненно, мы, минералоги, в долгу перед Уралом и должны это помнить.

   Двадцать пять лет работы на Урале охватывают два совершенно разных периода: Урал довоенный, дореформенный, казенный Урал и Урал новый, с его социалистическим строительством и огромным разворотом горных предприятий.

   Символом старого Урала был знаменитый белый дом на берегу Исетского пруда в Екатеринбурге, где жил начальник уральских казенных заводов, своего рода генерал-губернатор всего Урала.

   Замечательные страницы произведений Мамина-Сибиряка рассказывают нам об этом старом Урале, с его пьяными кутежами, бешеным золотом, лихими тройками и дикой «хитой» в тайге.

   Мне пришлось лишь слегка столкнуться с этим старым Уралом, когда впервые в 1912 году я получил командировку от Академии наук и 150 рублей на поездку.

   Медленно тащились мы дешевым поездом, чтобы затем из Екатеринбурга, нынешнего Свердловска, начать свои странствования.

   Екатеринбург был настоящим городом камня. Вся улица от вокзала в город была занята гранильными мастерскими, а в них гранился изумруд в громадных количествах. Но самое замечательное было то, что весь этот изумруд был краденый, ибо по договору все изумрудные копи были отданы на откуп французской компании и законно ни один камень не мог поступать на вольный рынок. И тем не менее весь Екатеринбург продавал, покупал, гранил, подделывал, подкрашивал и снова продавал уральский изумруд. Отдельные годы дарили «город», как назывался Екатеринбург на Урале, замечательными богатствами: то возом зеленого берилла, то целыми пудами яркого, зеленого хризолита (демантоида), то, наконец, приходили сюда целые ведра светло-голубых аквамаринов с Шерловой горы.

   Екатеринбург жил интересами камня: сборы, коллекционирование, продажа, покупка, подмены и фальсификация…

   На базаре в отдельных лавочках продавали камень. На разных улицах были у нас свои знакомые, старые продавцы хорошего камня. Здесь были и владельцы отдельных копушек, которые организовывали «кумпанство» для добычи камня на Адуе; тут были и простые продавцы, которые скупали минералы у приезжавших из деревень мужичков, заказывая им пудовый материал для коллекций. Здесь были организованные бюро продажи минералов не только музеям России, но и иностранным.

   Всякий уважающий себя инженер должен был собирать коллекцию минералов. Так многими десятками лет собирались дивные минералогические собрания, бо́льшая часть которых в конце концов попала в Минералогический музей Академии наук или музеи горных институтов.

   А на местах, при разных копушках, в разных районах Урала были разбросаны свои горщики – искатели камня, искатели счастья.

   Одни из них вкладывали всю свою душу, энергию и силу в добычу камня, но это не давало им доходов, и за бесценок они продавали камень другим. А эти другие покупали отдельные кристаллы и штуфы, продавали их в город, проигрывали их в карты, и о прошлом каждого большого кристалла берилла или топаза из Мурзинки можно рассказать длинную историю.

   Там же, в деревнях, создавалось и новое поколение любителей легкой наживы. Кристаллы красивого красного монацита из Ильменских гор вклеивались в пегматитовый штуф Мурзинки, и – горе моей неопытности! – однажды я с торжеством привез такой штуф в Петербург и был осмеян знатоками уральского камня.

   Хорошие кристаллы светлого берилла покрывались ярко-зеленым лаком. Мне было тогда невдомек, что надо только взять в зубы такой кристалл – лак будет хрустеть и выдаст свою природу. Но подделки доходили до редкой виртуозности. Золото так замечательно вставлялось в пустотки березовского золотоносного кварца, а кристалл красного крокоита прикреплялся к штуфу с золотом, что даже опытные знатоки березовских минералов не могли отличить подделку. Большие кристаллы изумрудов распиливались, середина выдалбливалась, кристалл заполнялся зеленой хромовой жидкостью, потом обе половинки склеивались, место склейки очень ловко покрывалось пластинками настоящего изумрудоносного сланца. Дивный многотысячный кристалл изумруда был готов! С гордостью повез его на продажу французам один из лучших знатоков уральского камня. Попался и он, попались и французы!

   Такова была обстановка старого Екатеринбурга. И когда мы приезжали туда, то много дней уходило, чтобы обойти всех продавцов камня, осмотреть коллекции, полюбоваться дивным собранием «волосатиков», которые только и собирал один из богатеев Екатеринбурга, восторгаться каждый год появляющимися в отдельных коллекциях новинками, новыми поступлениями.

   На камне все прогорали, и тем не менее от любви к камню нельзя было освободиться. И мы заражались этой страстью и тоже таинственно перешептывались перед каждым новым кристаллом, восторгаясь какой-нибудь новой гранью. Я шепотом убеждал моих спутников приобрести их для нашего музея, тогда как спутники, прекрасно понимая, что всякий повышенный интерес сразу повысит и цену не только до «красненькой», но и до «катеньки», тщетно пытались скрыть мой восторг, упорно заговаривали с продавцом об урожае и долго пили с ним чай.

   Но вот мы всё осмотрели в Екатеринбурге. Бо́льшая часть денег, данных нам Музеем Академии наук для покупок, истрачена, и мы заказываем тройку. Рано утром к крыльцу нашего дома подъезжает большой коробок, наполненный сеном, с запряженными в него тремя прекрасными лошадьми. Крепкими веревками привязываются на дрожины сзади тюки и снаряжение, и мы катим в Мурзинку, за целых 120 километров. Но слово «катим» тут не совсем подходит. Еще по каменной мостовой города с шумом и невероятной тряской летит наша тройка, но когда мы выезжаем за железную дорогу на большой Алапаевский тракт, мы сразу оказываемся во власти дороги.

   Я думаю, что сейчас мало кто знает, что такое старая уральская дорога. Рытвины, нырки, глубокие колеи, пни, остатки старых стланей, корни деревьев, камни, скалы, обломки каких-то старых мостовых – вот краткое перечисление тех слагаемых, из которых составлялась уральская дорога.

   После недели уральских дождей нырки превращались в озера, боковые канавы – в моря, грязь была так глубока, что тройка с трудом вытаскивала наш коробок, и обычно в первый день мы успевали доехать только до почтовой станции Балты́м, расположенной приблизительно в 25 километрах от города.

   Здесь обычная перемена лошадей и ночевка.

   Так тянулась наша дорога в Шайтанку, Липовку, Мурзи́нку. Так тащили нас кони по грязному своротку в Ревду́, Нейву, Шабры́, Сидельниково. Еще, пожалуй, хуже была знаменитая дорога к Изумрудным копям, на которой и качало и бросало, как на лодке в бурную погоду, и где необычайная прочность уральского коробка соперничала с твердостью пней и громадных камней.

Прошлое Ильменских гор

   Кто из исследователей-минералогов и любителей природы не слыхал об Ильменских горах! О них говорит любой учебник минералогии, перечисляя ряд редчайших минералов или отмечая красоту нежно-голубого амазонского камня. Кто из минералогов не мечтает посетить этот «минералогический рай», единственный на земле по богатству, разнообразию и своеобразию своих ископаемых! С опасностью для жизни проникали сюда в конце XVIII века отважные казаки, здесь казак Прутов искал самоцветы и слюду для оконниц. Но тревожно и трудно было налаживать здесь разработки и вести добычу этих камней. С неменьшим трудом проникали сюда и отважные путешественники – сначала любекский купец Менге (1825), открывший здесь разнообразные, еще не виданные на Западе минералы, а позднее спутник знаменитого путешественника и географа Александра Гумбольдта, Густав Розе (1829), первый сумевший дать прекрасное описание этого минералогического района.

   Но на смену тяжелым горным дорогам и пыльным большим трактам сейчас пришел великий Сибирский железнодорожный путь. У самого подножья Ильменской горы, на берегу Ильменского озера, приютилась небольшая станция Миасс, выстроенная из красивого сероватого камня, напоминающего по внешнему виду гранит, но в действительности являющегося редкой горной породой, названной в честь Миасса – миасскитом. Крутой лесистый склон поднимается сейчас же за станцией и за окружающим ее небольшим станционным поселком. Отдельной горной вершиной кажется отсюда (с юга) Ильменская гора; но это только обман зрения, это лишь южный конец длинной цепи гор – целого, почти непрерывного хребта. Далеко тянется он на север и на протяжении более чем 100 километров сохраняет свою своеобразную форму и ряд особенностей химического состава.

   На западе его окаймляет широкая долина реки Миасс с большими садами, редкими лесами и пашнями; на востоке – сначала слабохолмистый, покрытый лесом ландшафт со сверкающими озерами извилистой формы, а дальше – необозримые степи Западной Сибири. За три четверти часа можно подняться по крутому склону Ильменской горы на ее вершину, и с отдельных скалистых гребешков прекрасная, незабываемая картина расстилается во все стороны.

   У подножья станционного дома – лента Южноуральской железной дороги, маленькое сверкающее озеро, за ним другое, третье… Холмистые мягкие контуры гор сплошь заполняют горизонт на юге, отделяясь широкой долиной Миасса от горного запада. Здесь в бинокль можно различить на юге озеро Ела́нчик; западнее, на голых гранитных склонах Чашковских гор, виднеется город Миасс с длинным, уходящим вдаль прудом. Еще далее к югу – широкие низины с лентой Верхнеуральского тракта, с яшмовыми месторождениями, золотоносными россыпями и жилами, с прекрасными месторождениями талька. Левее, далеко на краю горизонта, за березовыми перелесками, скрыты в туманной дали знаменитые Кочкарские россыпи с розово-фиолетовыми топазами, нежно-зелеными или синеватыми эвклазами и другими редчайшими камнями, составившими славу «русской Бразилии», как прозвал этот край еще в середине XIX века знаменитый русский минералог Н. И. Кокшаров.

   Гораздо более грандиозна картина на западе: здесь длинные цепи Уральского хребта тянутся сплошной стеной и тонут в тумане на юге. Здесь целая панорама гор, то покрытых густыми лесами, то неприветливо голых, сплошь заваленных обломками скал.

   Голая скалистая Александровская сопка, около которой вьется железная дорога, прекрасный Тагана́й с огромными осыпями желтого и красноватого авантюрина – гора, давшая русским гранильщикам единственный в мире искристый материал для декоративных поделок; дальше Юрма́ и другие вершины главного Уральского хребта, то совершенно голые и дикие, то покрытые девственными лесами.

   Образно описывал инженер Аносов в 1834 году этот грозный Урал: «Природа его в сих местах дика и угрюма. Величественные леса, мало еще истребленные, прозрачные струи вод, с шумом бегущие по своим крутокаменистым днам; уединенно лежащие нагорные озера; бедные, кое-где раскинутые юрты полуоседлых башкиров, их невозделанные поля и, наконец, дикие, перпендикулярно вздымающиеся сопки…»

   Широкая низина Миасса отделяет Ильменские горы от главного Уральского хребта. Только на севере менее резка эта граница – там, где к небу поднимается тяжелое облако дыма и сернистого газа, выделяемого Карабашским медеплавильным заводом города Кыштыма.

   Но больше всего нас, минералогов, должен привлекать вид на восток, и не на туманную даль беспредельной, безграничной Сибирской равнины, которая расстилается за Чебарку́лем и Челябинском, нет, а на то, что находится тут, непосредственно внизу, у самого подножья восточных склонов Ильменского хребта, где среди мягкого холмистого ландшафта лесистой местности сверкают извилистые озера.

   Большая поляна отделяет склоны Ильменской горы от этих лесов, но это не поляна, а заболоченное озеро, сплошь заполненное торфом. В самих же лесах, пересеченных правильными лесосеками, и таятся знаменитые копи самоцветов и цветных камней – знаменитые топазы и аквамарины Ильменских гор.

На копях самоцветов

   Впервые я посетил эти места в 1912 году. Меня встретили на вокзале прибывшие сюда уже ранее товарищи по Минералогическому музею – члены экспедиции Академии наук. В красивой школе-даче, расположенной на склоне Ильменской горы над станцией, разместилась наша экспедиция; сюда мы свозили богатые сборы дня. За школой, на скалистом утесе, виднелись одинокие обнажения желтого канкринита, красивого камня с жирным блеском, который иногда гранится кабошонами для мелких ювелирных изделий. Внизу расстилалось Ильменское озеро, и яркое весеннее солнце весело играло на его глади. После утомительного железнодорожного пути я как очарованный рассматривал это небольшое, всегда холодное горное озерко, затерянное между отрогами лесистых склонов гранитных гор и обрамленное темным лесом. На дне его тщетно искали золото и драгоценный камень. Но неосновательными оказались все надежды на эти открытия инженера М. П. Мельникова, который в восьмидесятых годах работал здесь несколько лет, добывая из копей прекрасные штуфы минералов для музея Горного института в Петербурге.

   За озером медленно поднимается из-за леса дымок костра – это старатели добывают золото, промывая в незатейливо устроенных гро́хотах и ва́шгердах гранитную дресву, по промоинам и оврагам гранитных гор; и искрятся в ковшике редкие золотинки вместе с тяжелым магнитным шлихом и зернышками розового граната и бурого циркона. К востоку за озером вьется большая Чебаркульская дорога – некогда знаменитый Сибирский тракт, и ведет она мимо тех самых старых копей, где впервые счастье находки самоцветов улыбнулось казаку Прутову.

   Но главные копи скрыты от нас лесистыми выступами Ильменского хребта, прорезанного линией железной дороги.

   К копям нас провожал Андрей Лобачев, один из последних потомков тех славных штейгеров-рабочих, которые еще в конце XVIII века пристрастились к камню и передавали свои знания и свой опыт из поколения в поколение. Лобачев знал Ильменский лес, знал каждую яму и каждый ёлтыш; к любой копи он умел провести так, чтобы ближе подъехать к ней и не попасть в болотную трясину покосов. При содействии этого своеобразного угрюмого человека, беззаветно любившего Ильменский лес и знавшего все его тайны, и работала несколько лет наша экспедиция. Тщетны были попытки вдохнуть веселый, бодрый дух в этого человека, у которого временами наступал период тяжкого запоя – и тогда не было больше нашего Андрея, всегда аккуратного, исполнительного и доброго. Тяжелым крестом была для него эта болезнь. Лесное начальство упорно отказывало ему в правах на добычу камня; и лишь украдкой, тайком, то в летнюю ночь, то в зимнюю пору рылся он в отвалах копей, с редким знанием и умением выискивая и эшинит, и монацит, и даже редчайший криолит.

   Как определял он камни, как познакомился он с научными терминами, сказать трудно. Но Лобачев не ошибался; на ощупь, на вкус, «на зубок» проверял он свои определения и много раз осаживал новичков, дававших с налету поверхностные, неправильные определения хорошо знакомым ему ильменским диковинкам.

   С утра Лобачев подавал «коробок» – уютную уральскую плетенку на дрожинах, и мы ехали к копям с тем «комфортом», к которому хочешь или не хочешь, а надо было привыкать. На Урале считалось зазорным много ходить, и вас непременно подвозили к самой копи или руднику, хотя бы для этого из вас и пришлось вытрясти всю душу или даже разок-другой на пне или корнях вывернуть из плетенки.

   До копей от станции всего 4–6 километров. Сначала путь идет между озером и железной дорогой, потом по руслу речонки Черемшанки, далее – вдоль Ильменского болота с разработками торфа, до пологого лесистого холма на склонах Косой горы. Направо, у самого полотна железной дороги, – несколько каких-то обломков камня. И к вашему удивлению, Лобачев объясняет, что это бывшая копь амазонского камня. Здесь впервые, около 1783 года, знаменитый исследователь Урала И. Ф. Герман нашел амазонский камень. Камень отливал на солнце, а цвет его был так прекрасен, что было дано приказание добыть его для Екатеринбургской гранильной фабрики и из лучших сортов вытачивать вазы. Позднее, в 1831–1832 годах, когда из Петербурга последовал приказ всемогущего графа Л. А. Перовского добыть 25 пудов «лучшего синего шпата», к этой копи послали целую экспедицию. Действительно, прекрасными были здесь отдельные глыбы этого камня, то голубые с тонами лучшей бирюзы, то зеленоватые с желтым и серым узором морской пены. Но ничего не осталось сейчас от былого: постройка второй колеи Сибирского пути уничтожила все остатки прошлого и погребла под собой некогда знаменитую копь.

   Вот дальше еще небольшие копушки – это копи сфена и гельвина; затем одна за другой в пестрой смене минералов идут копи. Как много связывалось ранее с этим словом – «копь»!.. И как они нередко ничтожно малы или даже совсем незаметны: груда камней, остатки какой-то ямы, задернованной и заросшей лесом, – вот и всё! Лишь отдельные копи Ильменских гор, в которых трудились многие и многие десятки лет сотни рабочих, представляют собой глубокие котлованы, то заваленные обломками, то заполненные водой, окруженные огромными отвалами. В твердом граните и гранитогнейсе работа была нелегка, и с большим трудом рабочие пробивали здесь шурфы, углубляли выработки.

   Мы остановились на копях М. И. Стрижева. Я никогда не видел более прекрасной картины. И хотя мне приходилось видеть и раньше много месторождений цветных камней – на солнечном юге, на острове Эльба, в угрюмой Швеции, на Алтае, в Забайкалье, Монголии, Саянах, – но нигде меня не охватывало такое глубокое чувство восхищения перед богатством и красотой природы, как на этих амазонитовых копях. Глаз не мог оторваться от голубых отвалов прекрасного шпата; всё вокруг было засыпано остроугольными обломками этого камня, которые блестели на солнце и отливали своими мельчайшими пертитовыми вростками, резко выделяясь на зеленом фоне листвы и травы. Я не мог скрыть своего восхищения этим богатством, и невольно мне вспомнился немного фантастический рассказ Квенштедта о том, что одна каменоломня в Ильменских горах была заложена в цельном кристалле амазонского шпата.

   Красоту этих копей составлял не только самый амазонит с его прекрасным сине-зеленым тоном, но и сочетание амазонита со светлым серовато-дымчатым кварцем, который закономерно как бы прорастает полевой шпат в определенных направлениях, создавая причудливый рисунок. Это то мелкий узор, напоминающий еврейские письмена, то крупные серые иероглифы на голубом фоне. Этим необыкновенным камнем восторгались путешественники-исследователи XVIII века, и из него готовились красивые столешницы, еще и сейчас украшающие залы Эрмитажа. Разнообразны и своеобразны эти рисунки, и невольно стараешься в них прочесть какие-то неведомые нам письмена природы.

   Здесь впервые, на отвалах Стрижевской копи, у меня зародилась идея исследования этой загадки и впервые, играя в руке камнями, я стал присматриваться к этим вросткам серого кварца, которые, как рыбки, прорезали голубые амазониты, и искать законы их формы и срастания. Сейчас эти законы найдены, одна из маленьких тайн природы раскрыта; но сколько еще новых закономерностей рисуют нам эти таинственные иероглифы Земли! Они говорят о том времени, когда изливались сквозь гранитогнейсы Косой горы мощные гранитные жилы – пегматиты – и выкристаллизовывались из полурасплавленных масс скопления амазонского камня. При температуре около 800 °C начинался этот процесс, и, медленно охлаждаясь, росли гигантские кристаллы полевого шпата вместе с дымчатым кварцем. До 575 °C правильный рисунок мелкого письменного гранита вырисовывался выпадавшим вместе с ним дымчатым кварцем, но ниже этой температуры – уже беспорядочно разбегаются серые «рыбки» кварца, все крупнее и крупнее вытягиваются они, нарушая общую правильную картину и заканчиваясь в свободной полости жилы дымчатыми головками.

   Нет более верного признака найти богатый самоцвет, как следовать по жилке с амазонским камнем. Вне ее здесь нет драгоценных камней. Долгим опытом горщики научились высоко ценить этот камень, как лучший знак для находки тяжеловеса. Хорошо знают они, что чем гуще цвет амазонита, тем больше надежды, что жилка принесет большое счастье.

   Топазо-аквамариновые жилы Ильменских гор тянутся с востока на запад: они то суживаются в узкую щелочку шириной в несколько сантиметров, то расширяются, вздуваясь до 2–3 метров. Лишь немногие топазы-тяжеловесы сидят внутри самой жилы – это «сырцы», большие трещиноватые кристаллы, окруженные со всех сторон кварцем или полевым шпатом, хрупкие и негодные для огранки.

   Хорошие камни находятся в пустотах, которые здесь называют «гнездами», не зная прекрасного термина Среднего Урала – «занорыш». Размер этих гнезд – до 1 метра; они выстланы небольшими кристалликами альбита, амазонского камня, кварца, слюды. Полости эти сплошь заполнены то сероватой, то желтоватой глиной. Топазы или лежат на поверхности глины вместе с плоскими, как чечевички, кристалликами фенакита и редкого черного ильменорутила, или же свободно лежат внутри самой глины, носящей местное название «сало»; и действительно, она очень напоминает сало, затвердевшее на воздухе.

   Кристаллы топаза в Ильменских горах бесцветны и водянисто-прозрачны, но прекрасна их чистота. Не менее прекрасны, но редки аквамарины Ильменских копей: то темно-зеленые, густого цвета Черного моря в бурную погоду, как его изображает Айвазовский, то светло-зеленые бериллы с золотистым оттенком юга. Но редки были прекрасные камни Ильменских гор, и сейчас лишь как большой музейной редкостью можно любоваться отдельными кристаллами, сохранившимися в крупных государственных музеях.

От прошлого к будущему

   История исследования Ильменских гор несложна. Главная роль здесь принадлежит не XVIII веку, а первой половине XIX века. И это неудивительно, так как в екатерининское время башкирский Урал был слишком беспокойной страной. Здесь долгое время вести добычу самоцветов можно было лишь при военной охране.

   Расцвет в истории Ильменских гор начинается лишь в 30-е годы XIX века, с приезда сюда любекского купца Менге, который в 1825 году стал добывать здесь редкие минералы; после него здесь начали работать так называемые казенные цветные партии. Горное управление посылало сюда отдельные экспедиции, то горных инженеров – любителей камня, то талантливых штейгеров – знатоков цветного камня, но все работали без какого-либо плана или программы.

   Открывались новые копи, обнаруживался ценнейший научный материал. Музеи пополнялись прекрасными кристаллами, которые демонстрировались на торжественных собраниях Петербургского минералогического общества. Но копи быстро заваливались отвалами старых добыч, и на них заново начинали работать другие экспедиции по цветному камню. Здесь никогда не было правильной добычи и никогда не пытались подойти к этим копям с точки зрения широкой постановки государственного или хотя бы промышленного дела.

   Горный институт в Петербурге и Академия наук с их слабыми материальными средствами не могли помочь делу. Шло настоящее государственное хищничество.

   Изредка лесное ведомство выдавало «билеты» штейгерам и рабочим на право просмотра и промывки отвалов, но производить настоящую добычу им не разрешалось.

   Потом и эти билеты перестали давать: боялись лесных пожаров и хищений леса.

   Развивалось настоящее хищничество, губившее копи. Между тем вокруг Миасса создавались легенды о сказочных богатствах, зарытых в глубинах копей, о редких кристаллах, спрятанных в отвалах, о богатых залежах самоцветов на дне Ильменского озера.

   Легенда влекла местных жителей на таинственные копи. Не добившись законного билета, по ночам рылись на отвалах энтузиасты камня – старые горщики Лобачевы, Ковалевы, Бардин и другие.

   С особой опаской, в темные ночи пытались они иногда кайлой разламывать прочные «ёлтыши» или углубляться в старые копи. Ими была проделана огромная работа и почти начисто извлечены из отвалов кристаллы цирконов, топазов, фенакитов.

   Единственное частное лицо, которое работало разумно и планомерно на копях, был польский знаток камня Шишковский, живший долгое время в Миассе и добывавший минералы по преимуществу для минералогических коллекций. Им же частично были расчищены и подготовлены некоторые копи для посещения Ильменских гор членами VII Международного геологического конгресса в 1897 году.

   Академик А. П. Карпинский, будущий президент Академии наук СССР, руководил этой экскурсией; и, зачарованные богатством Ильменских гор, возвращались на родину знаменитые геологи всех стран, разнося по всему миру славу этого природного музея минеральных богатств.

   Уральское общество естествознания в годы перед Первой мировой войной пыталось организовать здесь добычу материалов для учебных коллекций, но и эти попытки не были поставлены сколько-нибудь серьезно.

   Екатеринбургская (ныне Свердловская) гранильная фабрика в первой четверти прошлого столетия интересовалась Ильменскими копями и довольно широко добывала здесь красивый сине-зеленый амазонит как для себя, так и для Петергофской фабрики, но потом забросила эту добычу.

   Перед Первой мировой войной здесь начала работать экспедиция Академии наук. Но задачи ее были узкие, чисто исследовательские.

   Уже тогда было ясно, что надо серьезно заняться Ильменскими горами, изучить их богатства, описать прошлое этого замечательного уголка русской земли и разгадать законы происхождения его минералов.

   В экспедиции Академии наук сошлись энтузиасты Ильменских гор. Среди них был и лесничий местного кордона, высланный из Казани на Урал молодой студент Л. А. Кулик, впоследствии известный специалист по метеоритам, и профессор В. И. Крыжановский, знаток уральского камня, впоследствии директор Геологического музея имени Карпинского, и другие. Но вдохновителем всех работ экспедиции был академик В. И. Вернадский, не раз посещавший Южный Урал в поисках новых минералов.

   Я помню, как в один прекрасный летний вечер мы собрались на балконе школы в Миассе и мечтали о будущем.

   Это было в самом начале Первой мировой войны.

   Помню, как я говорил своим товарищам по экспедиции: мне рисуется далекое будущее Ильмен в немного фантастическом виде. Там, наверху Ильменской горы, вдали от пыли и тревог – культурный курорт в чудесном сосновом лесу. Зубчатая подъемная дорога ведет к вершине горы от станции железнодорожной магистрали. Мощные разработки пегматитовых жил с полевым шпатом и нефелином подготавливают материал для крупной керамической промышленности, сосредоточенной в Миассе и в Чебаркуле.

   Внизу, на берегу озера, на месте старого лесного кордона расположена естественно-историческая станция – центр управления копями Ильменских гор, центр охраны ее богатств, база научных экспедиций и ученических экскурсий, с музеем, библиотекой, лабораториями.

   В ряде копей поставлены глубокие разведки и планомерная добыча амазонского камня, бурого гиацинта, синего сапфира и голубого содалита; пройден ряд глубоких буровых скважин, прорезающих Косую гору и освещающих внутреннее строение и распространение жил.

   Я говорил, что это, конечно, картина отдаленного будущего, но за него надо бороться, так как оно нужно для науки, для промышленности, для культуры и прогресса.

   Не надо бояться того, что утеряется красота Ильменских гор с их дикостью и вместе с тем приветливостью, та красота целого, от которого не отделимы и заброшенные копи с отвалами, где роются хитники, и скверные горные дороги, и плетенка на дрожинах, и незатейливый костер с чайником на обломке голубого амазонита!

   В глубоком жизненном сочетании всех этих мелочей и создается настоящее. В нем не только поэзия, красота нетронутой целины, но и великий стимул к работе, творчеству, к борьбе за овладение природой и ее тайнами.

   Я говорил это тогда, когда работа научных исследований происходила в сложной борьбе, когда наша экспедиция останавливалась в заброшенных, грязных, полуразвалившихся деревнях, когда сквозь непролазную грязь никогда не чинившихся дорог с трудом вытягивала коробок пара уральских коней, когда жандармское управление, несмотря на просьбу самого президента Академии наук, отказывало в разрешении вести исследования около линии железной дороги…

   Каждый вечер слышался лязг цепей в расположенном внизу, под нашей школой, пересыльном пункте, и каждый вечер сменялись все новые и новые партии закованных в кандалы арестантов…

   А вокруг уже бушевала мировая война, уничтожались накопленные культурные ценности, росла борьба за новое.

   И это новое пришло скорее, чем мы думали. Многое из фантазий того памятного вечера на склонах Ильменской горы сейчас уже претворяется в жизнь.

   Мечты прошлого стали делом настоящего.

   Ильменский государственный заповедник сделался реальным фактом, и еще одно завоевание жизни пришло на смену былым юношеским мечтам.

   В двух километрах от станции Миасс расположились нарядные домики управления заповедником, его музей и библиотека. Это исходное место всех научных и просветительных экскурсий, центр комплексных работ по изучению богатств Ильмен.

   Почти все копи приведены в порядок, расчищены от старых обломков, каждая жилка выявлена на свет бережной и внимательной рукой, а редкие кристаллы сохранены в стенках копей в их первобытной красоте, не тронутыми варварской рукой неопытного геолога или минералога.

   Каждая копь таит в себе свои диковины. Бесконечно разнообразны богатства Ильменских гор, в которых насчитывается свыше сотни различных минеральных видов.

Самоцветы Мурзинки

   Мы привыкли считать Урал сокровищницей минеральных богатств и самоцветов, мы хорошо знаем разные украшения из уральских самоцветов, но нам мало известны условия нахождения этих камней и характер их добычи в Уральских горах.

   Мне пришлось много раз бывать на Урале и посетить бесчисленное множество месторождений, в том числе и главные месторождения самоцветных и цветных камней на восточном склоне, от Верхотурья на севере до киргизских степей на юге. Но здесь я расскажу только о тех знаменитых, классических в минералогии месторождениях, которые обычно обозначаются именем Мурзинки и которые я посещал в период с 1912 по 1922 год.

   Для минералога с этим словом связано представление о несказанных богатствах; и нет коллекционера, ни у нас, ни за границей, который не ценил бы особенно высоко красивые штуфы полевого шпата, дымчатого кварца, топаза и других минералов этого месторождения.

   Трудно во всем мире назвать другой уголок земного шара, где бы было сосредоточено большее количество ценнейших самоцветов, чем в знаменитой Мурзинке – этом заповедном для минералога районе Урала.

   Обычно при взгляде на самоцветные камни, на красивые топазы, аквамарины и аметисты возникают представления о горных скалистых местностях, в которых они добываются, но эти представления совершенно неприменимы к Мурзинке. Здесь мы видим мягкий, слегка волнистый ландшафт, широкие долины медленно текущих рек с настоящими русскими поймами, обширные хлебные поля, остатки лесов по склонам долины. И только на юге, в области реки Адуй, мы вступаем в более дикую, но столь же ровную страну с необозримыми лесами, сильно пострадавшими от пожаров, с густыми чащами в болотистых низинах. Ничто не нарушает этой ровной и мирной картины, и только два одиноких живописных утеса, как свидетели и остатки былых горных кряжей, стоят на берегах рек Адуй и Реж. Наиболее живописный из них – Шайтанский Камень, высотой более 500 метров над уровнем моря. Он красиво возвышается над Режем, и его гранитная масса, вся пронизанная жилами, зажатая в вертикально поставленные складки и слои, напоминает о тех горных цепях, которые когда-то были на месте этой равнины, и о тех колоссальных химических процессах, которые некогда переживал этот клочок земли в далекие каменноугольную и пермскую эпохи.

   Само село Мурзинское лежит в 120 километрах на север от Свердловска, вдали от железных дорог, на тихом притоке Иртыша – реке Нейва.

   Но Мурзинка на Урале понятие собирательное; к ней относил продавец или любитель камней старого Екатеринбурга целый район Среднего Урала, тянущийся вдоль восточных склонов почти на 75 километров, начиная с лесной глуши притоков Тагила; с ней, с этой сказочной Мурзинкой, на Урале связывают и хороший тяжеловес голубой воды, и золотистый топаз или прекрасный аметист, загорающийся вечером кровавым огнем. К ней на Урале огульно относят все лучшее, что дает его природа.

   Много раз говаривал мне старый горщик Сергей Хрисанфович Южаков в своей тесной избе в его родной деревне Южаковой: «Все в Мурзинке есть, а если чего нет, то, значит, еще не дорылись». И верил он, этот страстный горщик и любитель камня, в свой «фарт», верил, что по тонким жилкам – «проводникам» – и по «знакам» доберется он до самого «тощака» с «углем», «мыленкой», «топазом» и «тяжеловесом», верил он, что найдет и тот самоцветный камень, что уже много лет намывает в песках Положихи крестьянин Данила Зверев, и что в большущем занорыше «самоцветы будут гуще моря и длиной в локоть».

   Много прекрасных увлечений и много горьких разочарований видел я за годы моих странствований по дебрям Урала; и много раз тихими вечерами над Нейвой слушали мы после окончания дневной экскурсии рассказы о том, «как в старину живали счастливо, как камень шел все самоцветный, чистый да с головками».

   И в этой тихой обстановке мне вспоминались картины прошлого.

   Начало староверческой Мурзинке было положено еще в 1640 году. Там, где в последние годы старого режима стояло отдельное здание волостного правления, некогда была построена небольшая крепостца для охраны большого Верхотурского тракта с юга.

   Это было одно из старейших поселений Урала, высоко расположенное в виде острога (здание обнесено рядом вертикально вкопанных в землю бревен) на мыске между глубокой долиной реки Нейвы и впадающей в нее справа рекой Анбаркой.

   Из этого края предгорий Урала, незаметно переходящих в Сибирскую равнину, уже издавна приносили старатели обломки цветных камней. Еще в конце XVII века, когда в Петровскую эпоху зарождалось наше рудное дело и когда через Великий Верхотурский тракт завязывались сношения с богатой Сибирью, верхотурскому воеводе посланные в разные стороны искатели доносили о находке аметиста и тяжеловеса около Мурзинского острога, на берегу реки Нейвы.

   Сюда из Верхотурья направились известные искатели руд и узорчатого камня братья Тумашевы. В 1668 г. Михайло Тумашев отыскал поблизости от Мурзинского острога цветные камни и медную руду, о чем объявил в Москве, в Сибирском приказе. По-видимому, это открытие произвело большое впечатление, так как Тумашеву была дана награда в 164 рубля с полтиною, а в Тобольск выслан важный указ, в сущности первый указ о «горной свободе», по которому «велено по всей Сибири дать позволение всякого звания людям искать как цветные камни, так и всякие руды без утеснения обывателей».

   Уже в следующем году брат Михайла, Дмитрий, положил начало выплавке чугуна на Нейве и, найдя ряд камней, отправился в Москву, о чем мы находим нижеследующий исторический документ:

   От царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия и Малыя России самодержца, в Сибирские города стольникам и воеводам нашим и дьякам и всяким приказным людям. Бил челом нашему великому государю медной руды плавильщик Дмитрий Тумашев, и сказал: ездил-де он в Сибирь руд искать и отыскал цветное каменье, в горах хрустали белые, фатисы вишневые и юги зеленые и тунпасы желтые, и чтобы нам великому государю пожаловать его Дмитрея велеть отпустить его с Москвы в Сибирь до Верхотурья, для подлинного прииску золотые и серебряные и медные руды и всякого цветного узорочного каменья, на своих проторях и ездить бы ему в Тобольском и Верхотурском уездах повольно…

   Уже в начале XVIII столетия здесь зародился небольшой горный промысел, достигший своего расцвета в конце того же века.

   Так были открыты первые цветные камни Мурзинской области. Постепенно, с ростом самого селения Мурзинки, интерес к ним стал увеличиваться. Невдалеке стал строиться первый на Урале завод – Невьянский (1703). Уже к 30-м годам XVIII века здесь создается местный промысел. Неудивительно, что в 1735 году В. И. Геннин по прибытии в Екатеринбург доносит Анне Иоанновне о том, что «в Мурзинской слободе найден тумпас бело-желтоватый и черноватый, который лучше богемского хрусталя и в такой крепости состоит, что стекла режет, и между ними найдено два курьезных черных тумпаза…»

   Мурзинка росла. Один из наших путешественников, Гмелин-старший, в 1740 году насчитывает в Мурзинке уже 4 дома около церкви и 16 крестьянских изб. В своей известной работе «Путешествие через Сибирь» он дает описание копей драгоценных камней с ясностью и простотой, свойственной естествоиспытателям.

   Не менее интересны и сообщения бригадира Беэра, бывшего начальника тульских заводов, который по поручению императрицы Елизаветы должен был объехать Урал и Алтай и наладить добычу и обработку камней (1744). Вот что писал он в своем донесении: «Приехав означенной мурзинской слободы в деревню Корнилову в том месте, где те камни тумпасные доставали, усмотрел несколько сот разрытых шурфов или копаных ям глубиною по два и три аршина».

   Таковы были первые шаги в истории использования русских драгоценных камней.

   Период усиленной добычи продолжается и в начале XIX столетия, когда тяжелым трудом ссыльнокаторжных и крепостных производятся огромные работы: на значительном протяжении и на большую глубину разрабатываются жилы твердого гранита. Здесь в конце XVIII столетия был найден розовый и вишнево-красный турмалин, который был назван сиберитом; за безумные деньги – за сотни и тысячи рублей – продавались отдельные кристаллы этого красивого камня, бывшего тогда в моде за границей, особенно в Париже.

   В 1768 году были открыты кроваво-красные аметисты, голубые тяжеловесы, ярко-зеленые бериллы. Район находок стал все более и более расширяться, а слава о мурзинских камнях расходилась далеко за пределы нашей Родины.

   Большой толчок поискам и открытиям был дан экспедицией Данненберга 1765 года, посланной И. И. Бецким для организации добычи камня на Урале.

   Участниками этой экспедиции были два брата Тартори, уроженцы Италии, которые привезли со своей родины и знание камня, и любовь к нему. Вероятно, не без основания одна из ям аметистов около Мурзинки получила название «Тальяна», а самые кристаллы иногда еще и сейчас называются «тальяшками».

   Об этой экспедиции мы узнаем из двух архивных выписок.

   В первом документе читаем:

   Отправленному для осмотра прежде найденных и сыска вновь в Оренбургской губернии и в Екатеринбургском ведомстве марморовых, агатовых, хрустальных и других родов цветных каменьев господину генерал-майору Якову Данненбергу. Напередь сего разведывание и сыск упомянутых каменьев чинен через посланных от кабинета Ее Императорского Величества разных людей во время только проездов, а нарочные на первый случай за малоимением искусных посыланы, как и путиловские каменщики для ломки и разработки мало знающие тому, отчего не только всей пользы, но и достаточного известия до ныне не получено; а как сии сокровенные каменья служат к пользе государства и общества, то Ее Императорское Величество всевысочайше повелеть соизволила для совершенного разведывания, сыска и освидетельствования тех каменьев отправить вас с выписанными из Италии мастерами, снабдив для исполнения сею инструкциею…

   Во втором документе, от апреля 1767 года, мы находим краткое изложение результатов экспедиции:

   По высочайшей Вашего Императорского Величества 1765 года марта 15 дня конфирмации, в Екатеринбург и Оренбург для сыску и действительного разрабатывания марморовых, агатовых и других родов цветных каменьев отправлен генерал-майор и кавалер Данненберг с командою, какие ж где каменья, в коликом количестве в 157 местах обысканы; полученная от него ведомость с планом и пробными каменьями Вашему Величеству поднесены, затем известных более 200 мест в сию весну и наступающее лето освидетельствовав, где полезно окажется разработать должно, а отделанных каминных, колонных и других марморовых 1107 штук привезено и не мало нынешней весной отправится. Реченный генерал-майор представляет, что выписанные из Италии два мастера российских прилежно обучают и многие хороший успех оказывают.

   Но это время расцвета добычи безвозвратно прошло; не могли поддержать добычу ни казна, ни гранильная фабрика в Екатеринбурге, ни развившаяся на Урале кустарная обработка и огранка самоцветных камней. Промысел медленно угасал.

   И только когда проезжаешь через всю эту область, когда на многие километры тянутся вокруг леса, сплошь перерытые ямами, шурфами и копушками, или когда стоишь перед отдельными огромными разработками и шахтами, вроде ямы Мора около Шайтанки, можно оценить тот колоссальный труд и энергию, которые в течение почти двух веков вкладывались в дело добычи цветных камней и редких минералогических образцов.

Копи среди лесов и пашен

   Длинной полосой тянутся месторождения самоцветов на Среднем Урале. Севернее Мурзинки они теряются в низинах и лесах притоков Тагила и Нейвы, на юге отдельные копи доходят вплоть до района реки Адуй. Сплошной лесной покров не позволяет нам искать эти камни еще южнее, но немного к востоку новая полоса самоцветов сменяет мурзинский гранит.

   Вспоминаю свои поездки 1912–1919 годов. Выехав из Екатеринбурга по непролазной грязи Алапаевского тракта, мы попали в область лесов Монетной Дачи. Здесь, в лесной глуши, вдали от больших дорог, в низком болотистом месте у берегов Адуя раскинулось несколько строений вокруг двадцатиметровой шахты. В сплошном граните проходят жилы пегматита мощностью 2–3 метра с огромными перистыми листами слюды и сплошными массами кристаллического полевого шпата. Изредка стенки трещин внутри жилы расходятся, оставляя между собой пустоту, обыкновенно заполненную мягкой глиной, в которой свободно лежат большие кристаллы самоцветов (до 15 см в длину). Шахта летом залита водой почти доверху, работа может начаться лишь с наступлением морозов; и одиноко живет в маленькой избушке владелица этой копи в ожидании зимы и рабочих. А кругом сплошные леса, кое-где отдельные скалы, обломки гранитных глыб, ряд ям, шурфов, отдельные выработки, разбросанные в лесной чаще.

   В эти места почти не заглядывал глаз минералога, и в минералогической литературе долго не упоминалось об этих месторождениях и об их минералах.

   А между тем было время, когда здесь кипела работа. На берегу реки Адуй группе горщиков, объединенных в «кумпанство», удалось в 1899–1900 годах набрести на жилу с прекрасными самоцветами. Адуйские копи издавна славились своими аметистами, собранными в красивые параллельные щетки, достигающие очень больших размеров, весом в несколько десятков килограммов. Целыми возами увозили отсюда дорогие камни и дивные штуфы для минералогических коллекций. Но потом для «кумпанства» наступили тяжелые времена. Заработанные деньги были скоро пропиты – старый Урал умел «праздновать» свои находки хороших камней или золотых самородков.

   После нашумевшего периода в начале 1900-х годов добыча камней здесь почти прекратилась. Несмотря на все старания владелицы главной Семенинской копи, «дело не ладилось, и камень не шел». Жила не давала больше камней, а вода мешала работать. В твердом граните без каких бы то ни было технических приспособлений работа оказалась не под силу, и постепенно стали заваливаться ямы и гнить деревянные постройки.

   Тяжела вообще работа по добыче камней; здесь трудно было поставить определенное коммерчески выгодное дело, и только от случая или счастья зависел успех горных работ над пегматитовыми жилами гранитов. Район пегматитовых жил Адуя охватывает значительную область бывшей Монетной Дачи, составляя южное продолжение мурзинской полосы, и целиком лежит в Екатеринбургском уезде (ныне Свердловская область). Всего 10–12 километров по прямой линии отделяют эту область от южных турмалиновых копей Шайтанки.

   Севернее, около Шайтанки, повторяется та же картина, только приветливее выглядят леса и шире расстилаются пашни, год за годом отвоевывая себе все большее пространство у лесов. Завалились и поросли́ густой зарослью старые ямы, среди них и яма австрийского минералога Мора, командира гранильной фабрики, снабдившая в начале прошлого столетия (1810–1812) все музеи Запада редкими штуфами турмалинов.

   Сама деревня Шайтанка лежит на границе Адуйско-Режевских лесов. Через это селение, обойденное большим Невьянским трактом, протекает Шайтанка – небольшая речонка, впадающая в Реж. В самой деревне, на реке, женщины и дети в свободное время намывали гальки рубина и сапфира, а копи самоцветов были рассеяны вокруг, по преимуществу в лесах на юге и на востоке.

   Любопытно отметить, что турмалины особенно часто встречались гнездами, или, по-местному, «кустами», и заключались в бурой глине, заполнявшей своеобразные полости в пегматите. Здесь были найдены большие кристаллы красно-черного, зеленого и бурого турмалина. Особенно интересны красно-бурые кристаллы, верхние концы которых окрашены в винно-желтый цвет, нижние же – в красно-бурый или коричневый. Изредка к этим слоям еще присоединяется на нижнем конце слой розового цвета. Такая же неоднородность окраски типична и для красных кристаллов, в которых густым тоном окрашены наружные части, середина же кристалла или бесцветна, или окрашена в слабо-розовый цвет. По прозрачности кристаллы сильно варьируют от совершенно прозрачных до просвечивающих.

   Это красочное разнообразие и часто совершенно неожиданные сочетания цветов завоевали турмалину особенную любовь уральских горщиков. Замечательно, что именно этому камню они подарили имя «самоцвета» и долго знали его только под этим именем, как бы выделяя из обширной семьи «узорчатого каменья» этот особенно богатый красками камень, насыщенный всеми цветами радуги.

   Очень большой интерес представляют Шайтанские копи и с научной точки зрения.

   Во время одной из моих первых поездок я еще видел, как на поросших большими березами отвалах рылись копачи и хитники, намывая лишь отдельные кристаллики этого минерала. В Шайтанке еще сохранились старые горщики-копачи, с их любовью к самоцветному и цветному камню и с их верой в богатства недр их земли. В окрестностях вы можете встретить целый ряд новых ям и копушек, разбросанных то в густом лесу, то на лугах вдоль оврагов, заложенных то в сплошном граните, то в змеевиках. Это «старается», часто бестолково и без определенной цели, горщик, вкладывая и зарывая в работу и свои деньги, и свою веру.

   Совсем иной характер имеют знаменитые копи Липовки, лежащие на зеленом лугу среди полей и представляющие собой беспорядочно наваленные груды отвалов, много раз пересмотренных и перемытых, среди которых зияют полуобвалившиеся шахты, залитые водой.

   Когда вы едете по большому тракту из Невьянска в село Липовское, то с пригорка перед вами открывается картина селения с большой церковью посередине. Оно расположено среди почти безлесного ландшафта, и лишь на горизонте виднеются отдельные полоски темных лесов. Здесь, не доезжая километра два до селения, всего в 200–300 метрах от тракта, на левом склоне Спорнинского ложка, падающего к истоку реки Бобровки (ниже реки Липовой), вы видите сильно заплывшие неровности и ямы каких-то старых работ.

   Заметить их нелегко; и мне самому, много раз бывавшему на этих копях, случалось иногда пропускать тот небольшой сворот, который ведет вправо от тракта к расположенным в низине Липовским копям.

   Копи открыты были совершенно случайно в 1900 году, когда на пашне плугом были выпаханы кристаллы красного шерла.

   В горячке первых двух лет камни добывались килограммами. Из-за беспорядочного и хаотического ведения дела липовскими крестьянами не только было загублено огромное количество представляющего научный интерес материала, но и испорчено и исковеркано само месторождение.

   По рукам липовских крестьян разошелся ценнейший материал разноцветных камней, и уже в 1912 году было трудно в Липовке приобрести что-нибудь хорошее, а то немногое, что оставалось, например кристаллы рубеллита, ценилось сотнями рублей.

   В 1921 году положение в Липовке резко изменилось, и местными правительственными предприятиями была начата правильно поставленная добыча многочисленных и разнообразных минералов. В 1922–1923 годах в связи с общим ослаблением экономической жизни Урала эти работы были прекращены.

   Когда с восхищением смотришь в музее Ленинградского горного института или в музее Берлинского университета на штуфы драгоценных минералов из Липовских копей, трудно себе представить тот мирный пейзаж, который окружает эти классические копи, где покров черноземной почвы скрывает следы грандиозных физических и химических процессов.

   Всего 30 километров отделяет нас от Мурзинской слободы. Дорога идет пашнями и перелесками. По сторонам дороги склоны долин и ложков изрыты ямами и шурфами. Влево остается деревня Сарапулка – старинное поселение, отмеченное еще на ландкарте 1734 года и составившее себе всемирную славу своими турмалинами. Еще в конце XVIII столетия отсюда были вывезены огромные богатства ярко-красных прозрачных турмалинов – сиберитов, или, как их раньше называли, «сибирских рубинов». По густоте, однородности и мягкости тона камней ни одно месторождение в мире не может сравниться с Сарапульским. Знамениты и сарапульские радиально-лучистые сростки розового цвета и большой красоты. Концы кристаллов образуют как бы шаровую поверхность. Такие сростки очень редки, и в былые годы их ценили исключительно высоко, и «отсеки» шаров до 10 сантиметров стоили в 1825 году не менее 5000 рублей.

   Вправо в лесу медленно поднимается к небу дым куреней около копей Ватихи. Там, на глубине 75 мет ров, в постоянной борьбе с накапливающимися подземными водами разрабатываются в разрушенном и измененном граните жилы аметистов редкой красоты, окраски и прозрачности. Добыча этого камня продолжалась успешно и в последнее время.

   Вот и Мурзинская слобода, со своей старой церковью на берегах медленно текущей реки Нейвы, обезображенных кучами перемытых на золото песков.

   С высокого склона реки виден на другом берегу густой еловый бор, скрывающий в себе главные месторождения всего района – знаменитую Мокрушу и «гору» Тальян.

   В сыром, болотистом и ровном месте среди густого леса разбросан ряд шахт на пространстве всего лишь одного гектара. Одни из шахт совершенно завалились, другие работались еще зимой и кое-как накрыты досками. Вокруг раскинулись беспорядочные кучи отвалов. Среди всего этого хаоса беспорядочной зимней работы в промерзлой земле только одна выработка производила толковое впечатление. Это открытая разработка С. X. Южакова, глубиной до 12 метров. Маленькая и низенькая избушка, где ютятся копачи в непогоду, примитивно устроенный ручной насос для откачки воды – вот и вся незатейливая обстановка этой выработки. Здесь только раскрывается перед нами картина месторождения. В сильно разрушенную, смятую в складки гнейсовидную породу ворвались жилы пегматитового гранита, то сплетаясь между собой, то ответвляя тонкие белые прожилочки, то образуя большие скопления твердой, но красивой пегматитовой породы. В середине более мощных жил порода при своем застывании оставила пустые промежутки, и в них выкристаллизовались драгоценные минералы редкой красоты. Опытный горщик знает «проводники» к таким богатым пустотам, или «занорышам», как их называют в Мурзинке. По тоненькой жилке гранита, идущей вглубь, направляет он свою работу до более мощной жилы «пласта», где по целому ряду мельчайших признаков, или «припасов», он предугадывает существование пустоты с самоцветными камнями.

   Конец ознакомительного фрагмента.