Время не ждет (сборник)

«Время не ждет» – новый сборник рассказов любимого многими православными читателями автора – священника Александра Дьяченко. Как всегда, отец Александр делится с читателем пронзительными историями из жизни одного из приходов российской глубинки. Перед нами встает череда образов, трагических и забавных, целая вереница человеческих судеб с их радостями, бедами, невзгодами, тяжелейшими падениями и всепобеждающими просветлениями.
Издательство:
Москва, Никея
Год издания:
2016

Время не ждет (сборник)

   Моим родителям с благодарностью посвящаю эту книгу

   Серия «Священническая проза»


   Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р16-605-0217

Предисловие

   Каждый рассказ отца Александра Дьяченко – это разговор по душам. Так бывает, когда случайный попутчик через несколько минут беседы становится вдруг родным человеком и герои его историй оживают перед тобой, будто ты их тоже давно знал, а теперь внимательно и жадно слушаешь о них новости. Это безусловный дар рассказчика и собеседника – оживлять своих героев, делать их нечужими.

   Как собеседник опытный и тактичный, батюшка предлагает читателю поразмышлять над его повествованием и самому сделать выводы, приберегая свои главные слова напоследок, чтобы они прозвучали в тот момент, когда мы готовы их услышать. Подчас мы находим их в самом конце, иногда даже в последнем предложении. Беседа течет, истории переливаются одна в другую, и ты перестаешь замечать время.

   Время – один из главных героев книги. Может быть, отчасти потому, что рассказы отца Александра— это, по сути, дневниковые записи, сотканные из житейских наблюдений, услышанных историй и приходской хроники. Это фотографии нашего времени в оптике личного эстетического и, что еще важнее, духовного опыта. Собственно, ведь проба пера отца Александра состоялась в Живом журнале – дневнике в его современном формате. А любой дневник – зеркало, в полной мере отражающее время с его вопросами и проблемами. Главные слова об отношении ко времени и истории звучат в рассказе «Визитная карточка», что делает его ключевым в сборнике: «Суд историков – это не главное. Главное происходит сейчас. История творится в данный момент, и каждый из нас участник этого делания. И каждому предстоит давать за него отчет. И еще, предложи мне сейчас снова стать молодым и начать все сначала. Откажусь. Мне не нужно ничего чужого, а мое время пускай остается со мной, потому что это моя жизнь и это моя визитная карточка».

   Открывают сборник рассказы, которые поднимают тему свободы человека, вновь ставшую актуальной. Советское прошлое нашей страны – вопрос полемический. Сейчас модно идеализировать его. Однако через расстояние в четверть века легко не заметить, забыть, чего стоила та самая стабильность, вызывающая у многих ностальгию. Она стоила свободы. Конечно, не в смысле вседозволенности и беспредела, темных ее сторон, с которыми привычно ассоциируется у нас эпоха 90-х. Нет, речь о свободе быть собой.

   Мы живем в непростое для нашей страны время, тревожное. Негромко, тактично напоминает нам автор о необходимости трезвиться, бдить, ибо от каждого из нас зависит, каким будет завтрашний день России, – историю делаем мы.

   Время не ждет. Оно скоротечно. Осознание этого факта заставляет обращаться к воспоминаниям. Поводом здесь может послужить путешествие в родной город, встреча со старшеклассниками или воскресное Евангельское чтение. «Память» вообще одно из ключевых слов сборника. В память о людях совершают поступки и жертвуют на храмы. В память о родине хранят листок со стихами, в память о детской дружбе – открытку Важными словами о памяти завершается сборник. «Там начинаешь многое забывать, – говорит Маша, пережившая клиническую смерть героиня рассказа „На берегу реки“, – и вдруг неожиданно просыпается память. Память – большое дело, она обязывает спешить к тем, кого любишь».

   К теме смерти автор возвращается многократно. Как он сам признается в одном из интервью, «смерть – это некий рубикон, некий момент истины, поэтому на эту тему я пишу часто». Смерть – это экзамен. «Неправильно тебе сказал, что время неумолимо приближает нас к смерти, – размышляет лирический герой рассказа „Время не ждет“. – Нет, не к смерти оно приближает нас, а к Небу. Там исчезает власть астрономического времени, минут и секунд, и там никто не умирает».

   Эти рассказы не о смерти, а о жизни, вернее, о Жизни Вечной и о подготовке к ней. У кого-то это получается хорошо, у кого-то не очень, а кто-то и вовсе не успевает, бесконечно откладывая подготовку… Все это становится пищей для размышлений, сначала авторских, а затем и читательских. И вот уже вместе с батюшкой мы идем на Радоницу по кладбищу, вспоминая усопших и продолжая о них молиться, а они молятся о нас, ведь «любовь, если она, конечно, есть, и после смерти никуда не исчезает».

   Часто мы становимся свидетелями чуда, произошедшего с тем или иным героем книги перед лицом смерти. Исцеления, обращения к вере, переоценка жизни становятся возможными благодаря любви героев, способных на жертву. «Жизнь за жизнь», высота Христова подвига – вот условие совершения чуда. Так происходит со многими героями книги отца Александра, например, в рассказах «Жертвоприношение», «Милосердия двери…», «Давайте доверимся маме», «И Он исцелил всех». Каждая такая история – доказательство бытия Бога, Который действует здесь и сейчас.

   «Книги как люди, и приходят порой тогда, когда они кому-то очень и очень нужны», – пишет автор в рассказе «Лучший подарок». Хочется верить, что книга отца Александра пришла к нам вовремя.


   Александр Логунов

Ностальгия

   Не знаю. На самом деле я не могу понять, почему у меня, тогда еще ученика восьмого класса советской средней школы, отличника учебы и комсомольского секретаря, вдруг появилось бредовое желание – стать священником. Пускай бы в моем детстве была бабушка, которая водила бы меня украдкой в церковь или заставляла учить «Отче наш». Так ведь нет, бабушек своих я не помню, и я ни разу не видел, чтобы молились мои родители. У нас в доме никогда не ругали Христа, не потому, что верили, а просто о Нем вообще не говорили, не существовало такой темы.

   В детстве я часто играл рядом с костелом, их в нашей местности было предостаточно, но почти никогда не заходил в православный храм. Меня туда не тянуло. Я совершенно равнодушно проходил мимо церквей и костелов. Я не был крещен, и более того, сразу же по вступлению в комсомол меня избрали комсоргом класса. И вдруг, совершенно на пустом месте, вот хочу стать священником, и все тут, а это середина 70-х.

   Стал осторожно наводить справки, где учат на священников. Мне подсказали, что совсем недалеко от нас, под Слонимом в Жировицах, находится семинария. И я решил туда поступать. Тот факт, что я был не крещен и не знал ни одной молитвы, меня совершенно не смущал. Более того, я вообще себе не представлял, чем занимается священник.

   В это время на экраны страны вышел художественный фильм об одном монахе-священнике. Батюшка приехал служить в какой-то заштатный городок, а в том городке трудился очень нравственно положительный секретарь райкома. Всякий раз, когда он проходил мимо единственного в их городе храма, все его секретарское нутро начинало восставать при мысли, что вот на его глазах «погибает» от религиозного дурмана неплохой по сути человек, то есть этот самый батюшка.

   Короче, фильм кончается так: монах, насколько я помню, становится кем-то очень высокопоставленным, может, даже епископом, и одновременно встречает любовь в лице сознательной атеистки, которая и помогает владыке стать нормальным человеком. В финале фильма епископ бежит по лугу и, не прекращая бега, срывает с себя и забрасывает в высокую траву панагию с подрясником. Все по-советски столь перспективно и жизнеутверждающе, что так и хочется бежать за ним к новому светлому будущему.

   Галина Михайловна, наша классная руководительница, в приказном порядке заставила нас посмотреть этот фильм. И что вы думаете, вместо того чтобы бежать вслед за киношным расстригой, мое желание стать священником только утвердилось. Как-то в разговоре с родителями, когда папа поинтересовался:

   – Ну, так в какое военное училище будешь поступать, танковое или командное? – я совершенно без всякой задней мысли ответил:

   – Папа, я подумал и решил пойти в семинарию, на священника хочу учиться.

   Такую немую сцену, какая произошла в тот момент с моими родителями, я видел в своей жизни еще только один раз, когда в нашем областном театре показывали гоголевского «Ревизора». Помню, как мама, схватившись за сердце, ойкнула и присела на диван, а папа, придя в себя, сперва молча показал мне кулак, а уж потом, обретя дар речи, добавил:

   – Вот только попробуй. Ты что, погубить нас хочешь?

   Почему погубить?! Мне была непонятна тогдашняя реакция родителей на мое в общем-то невинное заявление. Я ничего не знал. А они, люди опытные, боясь, что я где-нибудь что-нибудь ляпну, молчали при мне о совсем еще недавних массовых репрессиях. Я был послушный сын и не мог пойти против отца.

   Помню, как после летних каникул, перед началом занятий в девятом классе, мы собрались во дворе школы. Ребята рассказывали друг другу, где были и чем занимались летом. У нас в классе учился Слава Петров, весьма оригинальный малый. В начальной школе это был первейший разгильдяй, двоечник и второгодник. А потом с ним что-то произошло, и он решил, что ему нужно учиться. Петров постарался наверстать упущенное, закончил среднюю школу, потом техникум и, по-моему, даже институт. А в довершение всего еще и женился на круглой отличнице и золотой медалистке. Так вот, Славка смеется:

   – Мужики, я сейчас вам такой анекдот расскажу, вы от смеха попадаете.

   Славка действительно мог отчебучить что-нибудь забавное, и я подошел ближе, уже было приготовившись смеяться.

   – Короче, мы с отцом этим летом калымили. Церковь в Путришках красили, нормально заработали. Так вот тамошний поп мне и говорит:

   «Славка, я вижу, ты человек старательный и из тебя будет толк. Если хочешь, могу тебе помочь поступить в Жировицкую семинарию. А потом, глядишь, священником станешь. Нам такие добросовестные нужны».

   Я ему отвечаю:

   «Да я же вашей премудрости не знаю и молиться не умею».

   А он мне:

   «Ничего, Славк, молиться – дело наживное, ты только соглашайся, а я тебя научу».

   Батя мой слушает, как меня поп охмуряет, и тоже туда же:

   «А чего, сын, подумай, я противиться не стану».

   Пацаны, прикиньте! Я такой лет через десять в рясе в школу как завалюсь, так наша классуха точно с ума сойдет!

   Славка смеется, хохочут пацаны, представляют в лицах нашего чудного Славку в черной рясе, с крестом на пузе и Галину Михайловну, которая, увидев своего бывшего ученика в таком страшном виде, словно подкошенная падает в обморок.

   Я стою, пытаюсь вместе со всеми смеяться, а сам чувствую, что у меня от обиды слезы наворачиваются. Ну почему все так несправедливо, ну почему я, почти отличник, дисциплинированный ученик, комсорг класса, обязан подчиняться всем этим условностям, почему моя мечта может перечеркнуть карьеру моему отцу и моих родителей обязательно «попрут» из партии? Почему второгодник и еще недавний пофигист Славка может стать священником и ему никто не станет мешать?

   А его отец, простой работяга, дает добро сыну на учебу в семинарии. Получается, что лучше быть работягой и не зависеть ни от каких условностей. А зачем тогда учиться? И главное, почему сам Славка смеется над предложением того батюшки, неужели ему на самом деле смешно?

   Прошли годы, я окончил школу, отучился в институте. Потом служил в армии. Время шло, и я перебрался в Россию. Уезжал временно, просто интересно было пожить рядом с Москвой. Хотелось попробовать свои силы в науке и в то же время начать работать. Хорошие годы, ты молод, полон сил и еще не обременен семьей.

   Как-то профсоюзные боссы лаборатории, где я работал, заказали автобус и решили повезти коллектив на культурный отдых. Что собой представлял такой отдых? Мы обычно ездили в какой-нибудь московский театр, смотрели какую-нибудь постановку или концерт. Потом нас завозили в магазин, мы затаривались продуктами и ехали назад. По дороге домой коллектив традиционно пил водку и горланил песни.

   В тот раз было решено поехать в Троице-Сергиеву лавру. В компании таких же молодых девчонок и ребят мы гуляли по лавре, ходили смотреть иконостас в Троицкий собор. К мощам, понятно, никто не прикладывался, нам даже и в голову такое не приходило. Кстати, народу тогда в лавру приезжало так же много, как и сейчас. На дворе стояла зима или ранняя весна, еще лежал снег, хорошо было и на улице, и на душе. Мы шутили и весело смеялись.

   Проходим мимо семинарии, ее территория отделена от остальной лавры металлическим забором. Смотрю, а за забором раздетые, без шапок и верхней одежды, быстрым шагом от корпуса в корпус перебегают ребята, я сразу понял, что это семинаристы. Коротко стриженные, в черных строгих костюмах с воротничком-стоечкой.

   Я тогда отстал от своих, подошел к решетке, встал, прислонился к ней. Держусь за прутья руками, смотрю на ребят и думаю:

   «Какие же они, наверное, счастливые и живут совсем в другом мире, словно ангелы».

   На душе было покойно, хотя где-то там, глубоко внутри меня, звучала горькая мысль:

   «А ты никогда не будешь таким, это не твоя жизнь. Тебе нельзя, ты другой. Ну что же, другой так другой, у каждого своя судьба».

   Жизнь шла своим чередом, и годы сменяли друг друга. Я тоже менял места работы, снова служил в армии, но понимал, что все, чем бы я ни занимался, мне неинтересно. Время проходит, а я с ужасом осознаю, что не могу определиться в жизни. Не могу понять, кто я и зачем живу, не могу понять своего предназначения, метался из стороны в сторону, легко добивался высот, но не получал ни радости, ни внутреннего удовлетворения, ни покоя.

   Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не грянула горбачевская перестройка. А вместе с ней и эпохальные изменения в стране. Я плохо разбирался в происходящих тогда событиях, да и не особо к этому стремился. Но однажды вдруг понял: «Я свободен! Пришло время, и я могу жить так, как хочу, и больше не зависеть ни от каких условностей».

   Наступало время романтиков. Мы выбрасывали членские билеты и учетные карточки, мы получили свободу выбирать. Только вот свобода выбора оказалась для многих из нас, неподготовленных к нему, жесточайшим испытанием. Вокруг нас разваливались целые отрасли, рушились предприятия, новейшее заводское оборудование отправляли на металлолом. И в то же время не чувствовалось отчаяния, и самое главное – народ повалил в храмы. Мы шли креститься.

   Помню, как в нашем храме отец Павел крестил зараз чуть ли не по сотне человек. Не могу себе представить, как бы я сейчас справился с такой ситуацией. Повсеместно люди требовали открытия храмов и на свои, тогда еще скудные, средства восстанавливали разрушенные церкви. Ходоки из многих мест ехали в епархии и требовали:

   – Дайте нам священника!

   Это так понятно, что при каждом храме должен быть священник, но только где же их было взять, да еще в таких количествах? Священник – это все-таки «штучный товар». Его сперва вырастить нужно, да желательно бы при алтаре. Обучить, и не только, как правильно служить, хотя и этому приходится учиться всю жизнь. Священник еще и народ учить должен, самому главному учить, евангельскому слову и евангельскому делу. Но тогда было не до жиру, ну хотя бы просто начать служить.

   Стали рукополагать практически всех, кто был способен произносить ектеньи и был мужем одной жены. Понятно, что не обходилось без казусов. У нас наподобие анекдота ходил рассказ о том, как рукоположили в диакона одного молодого человека, и тот, когда ему велели читать на службе Апостол, вдруг заявил, что книга, мол, эта не православная и читать он ее не станет. На недоумение священника молодой диакон показывает:

   – Так вот же написано: «конец всем святым».

   Это старинная помета, указание для чтеца, где заканчивать чтение на праздник всем святым, а батюшка диакон, как человек православный, святых почитал и, естественно, «кончать всех святых» не мог. Кстати, мне тогда же встречался священник, действительно не почитающий святых, а другой батюшка принципиально не прикладывался к иконам. Всего хватало. Через несколько лет нам все это аукнулось. Но это потом, а в те годы мир казался весенне-радужным.

   Приезжаешь в Москву, выходишь на станции «Арбатская», и вот они, кришнаиты. Красавцы. Размалеваны под индейцев – или под индийцев? Молодые ребята и девушки, чем они занимались у входа в метро? До сих пор не могу понять. Маленькие детки с бритыми головками и разрисованными мордочками. Книжек своих никто из них мне не предлагал.

   Однажды со мной из Москвы в электричке ехал целый вагон кришнаитов. Хорошие такие ребятки, но очень уж чудные.

   Здесь же возле «Художественного» суетятся цхашники. «Церковь Христа», это они себя так называют. «Вы хотите получить ответы на самые важные вопросы в жизни?» Конечно, хотим, только знаешь ли ты ответы на эти самые вопросы, дружок? Больно ужу тебя вид жалок. С такими глазами все чаще у церкви попрошайничают, а не человечество спасают.

   Никогда не забуду ребятишек из «Белого братства», вот тех мне действительно жалко. Вроде неглупые лица, а нацепили на себя простыни и стучат в маленькие медные тарелочки. Вовсю пиарят свою «богиню» с коброй на голове. И ладно если бы только они. Открываешь газету, какой-нибудь «Труд», уважаемое некогда издание. А там на всю страницу: маленькие человечки слетаются к большому человеку, стоящему на облаке. Это «белобратчики» встречают своего бога на небесах. Под картинкой реклама конца света с конкретной датой «полета».

   Шутки шутками, но в одной столичной газете в разделе криминальной хроники читал, что в Москве одна бабушка голову себе сломала, как же ей конец света встречать. В обозначенное время легла она на кровать и лежит ждет, а входную дверь запирать не стала. Должны же как-то к ней ангелы попасть. Простая душа, привыкла верить любимой газете «Труд». Заходят два мужика, глядят на бабушку. А та им:

   – Ну вот уже и ангелы прибыли. Сразу полетим?

   «Ангелы» тут же смекнули:

   – Полетим-полетим, только из вещей кое-что собрать нужно.

   И кого потом винить? Этих «ангелов», комсомольскую «богиню» с коброй на голове или газету «Труд», что печатала всякую ерунду?

   Нет, и все-таки хорошее было время. Наше предприятие окончательно развалилось, и я ушел работать на железку простым рабочим, как Славкин отец. Крестился, стал ходить в храм, пел на клиросе и был счастлив. Через несколько лет поступил учиться в богословский институт. Сегодня это уже уважаемый университет, а тогда нас было мало, и мы все любили друг друга – и студенты, и преподаватели.

   Сейчас иногда возвращаюсь памятью в те годы, годы романтиков, годы поиска. Никогда уже больше в храмы не приходило столько людей, как тогда, в начале 90-х. Сколько одних только москвичей ехало в далекие епархии – принимали сан, служили в деревнях, поднимали разрушенные храмы. Годы прошли, многие из них перестали быть романтиками, суровые будни все расставили по своим местам. Но кто-то все равно научился летать.

   Каждая эпоха имеет для меня свой зримый образ. Годы революции ассоциировались с крейсером «Аврора», Великая война – с плакатом «Родина-мать зовет», а вот начало 90-х у меня неразрывно связано с такой картинкой: время полдень, подземный переход от метро «Арбатская» к Новому Арбату. Народу в переходе, как сейчас в метро в час пик. Еле идем, дышим один другому в затылок: пробка. Людской поток, медленно поднимаясь вверх по лестнице, вынужден обтекать какое-то препятствие. Подхожу ближе, а препятствие – это бомж. Сидит здесь же на ступеньках и читает книжку.

   Думаю, чем же ты так зачитался, человече? Пробрался к нему и заглянул через плечо, а это Евангелие от Луки. Вот он, наш тогдашний символ: спившийся и обобранный человек, утративший образ, сидит против сметающего все на своем пути людского потока с Евангелием в руках. И поток ничего не может с ним сделать. Ругается, толкает, но смиряется и вынужденно обтекает его, словно утес, и в этом мне до сих пор видится надежда.

   Размышляю над своей судьбой и понимаю, что если когда-нибудь у кого-нибудь вдруг, даже по совершенно непонятной для него причине, появится самое малое желание быть с Ним или даже не желание, а просто вырвется невольный вздох сожаления, что до сих пор это не так, то в тот же самый миг Христос немедленно выйдет ему навстречу. Пройдет сквозь тернии и годы, для того чтобы ответить на этот вздох, и сделает все от Него зависящее, чтобы эта встреча обязательно состоялась.

Ломка

   Путешествовать автомобилем удобно, и с этим фактом не поспоришь. Зато нигде, как в плацкартном вагоне, ты не встретишь такого количества потенциальных собеседников. В машине крути баранку и слушай авторадио, а в поезде слушаешь голоса реальных людей. Тем более что вагонные встречи, как правило, дальнейшего развития не имеют. Потому и собеседники нередко доверяют друг другу самые сокровенные сердечные помышления.

   Во всяком случае, так было раньше, надеюсь, так будет и впредь.

   Уже в последний момент к нам в купе заселились молоденькая мамочка с десятимесячной девочкой. Подумалось: «Ну вот ты и поспал».

   Наверняка то же самое подумали и остальные. За что и были впоследствии посрамлены. Потому что этот кудрявый ангел за все время дороги не то что не заплакал, она даже ни разу не закапризничала. Постоянно веселая девочка улыбалась нам непосредственной очаровательной улыбкой, в ответ на которую и нам, людям взрослым, тоже хотелось улыбаться.

   Я почти не помню, как выглядела младенчиком моя дочка. Зато помню, как ездил за продуктами в столицу, как простаивал в очередях, чтобы раздобыть какой-нибудь еды. Как мы ее лечили и как учили. А вот о том, как укачивал ребенка на руках минут по сорок, гулял с коляской и еще многое другое, – уже и не помню.

   Только однажды, и это почему-то отпечаталось на всю жизнь, ей тогда было немного больше годика, мы пошли гулять на стадион. Дитя ходило еще совсем неуверенно и поминутно присаживалось на травку. Тогда я взял ее на руки, стал кружить и подбрасывать малышку в воздух. Девочка смеялась, а я, приближаясь своим носом к ее маленькому курносому носику, заглядывал в ее широко открытые глазки. От этого ребенок смеялся еще громче, а у меня в душе все замирало от счастья. Но дети вырастают быстро, и за всей этой житейской суетой не успеваешь насладиться их детством.

   Мы растим детей и справедливо рассчитываем в старости на их ответную благодарность. Но иногда слышишь, как сетуют старики на невнимание внуков. А это уже, извините, перебор. Внуки даются нам, старикам, в радость, как награда. Дедушкам и бабушкам не нужно думать, как и чем накормить ребенка, нас не касаются бессонные ночи, это уже их, родительская проблема, нам же остается только наслаждаться общением с маленьким человечком. Вот и подумаешь, кто кому должен быть благодарен? И я не понимаю людей, добровольно лишающих себя счастья общения с внуками.

   Одна молодая женщина жаловалась мне на свою маму. Дочь практически одна поднимает двоих маленьких девочек-погодок, муж вынужден работать и днем и ночью. А мать, живя от них в десяти минутах ходьбы, не зайдет, чтобы проведать.

   – Она что, старая больная женщина?

   – Нет, батюшка, моей маме всего пятьдесят, но она устраивает свою личную жизнь. Собирается замуж, и на нас времени у нее уже не остается.

   Что же, бывает и так. Хочется верить, что и у них со временем все образуется.


   Гродно встречал меня прекрасной солнечной погодой. Бабье лето, тепло. Я иду по улочкам старого города и наслаждаюсь. Когда живешь в этом городе и наблюдаешь его каждый день, то и не замечаешь происходящего вокруг. А такому, как я, приезжающему сюда раз в год, все изменения немедленно бросаются в глаза. В этот раз Гродно превзошел самого себя.

   Готовясь к нашей встрече и желая меня порадовать, он украсил себя множеством цветов. В местах, где в прошлые годы велись реставрационные работы, все они как-то разом завершились, и стены домов старого города обзавелись яркими свежими расцветками. Словно все они раскрасились одновременно в течение нескольких последних дней.

   И это тот Гродно, который в годы моей юности я привык наблюдать только в серых тонах. А если на этот серый нанести еще и несколько мазков в виде часто моросящего унылого дождичка, то можно понять, почему мой старый школьный приятель Серега Ломов однажды в зоопарке, указав мне пальцем на одинокую печальную птицу марабу, сказал:

   – Вот эта славная птичка и есть символ нашего города. Они похожи друг на друга и точно так же одинаково печальны.

   Я уверен, сегодня Серега взял бы свои слова обратно. Гродно преобразился и превратился в настоящий европейский город, ухоженный и потрясающе красивый. И еще любого, кто приезжает сюда из наших краев, поражает царящая вокруг чистота. Как удалось внушить местным жителям не бросать мусор себе под ноги, для меня так и остается загадкой. Вокруг, сколь бы я ни всматривался, не нашел ни одного плаката с призывом типа: «Не сорите, люди».

   Только знаете, мне вдруг подумалось, что чистота на улицах резко ограничивает меня в моем самовыражении, перестаешь быть свободным. Пускай я не мусорю у себя в поселке, зато у меня всегда имеется такая возможность: могу, если будет такое желание, выйти на улицу и швырнуть здесь же на дорогу помойный пакет, но, в отличие от других, я этого не делаю! И для меня это еще и повод гордиться собой. А здесь везде чисто, словно древние каменные мостовые нарочно вымыли с мылом. И нет повода почувствовать себя лучше других.

   Иду через старый город по улочкам прежних веков и понимаю свою ущербность, прямо-таки ломка какая-то начинается. И вдруг вижу! Посередине этой ухоженной мостовой валяется свежая пачка из-под сигарет с такой уже ставшей мне родной надписью: «Курение убивает».

   Я даже было вздрогнул от неожиданности, потом подумал: видимо, не я один прибыл этим утром в славный город Гродно и ступил из вагона московского поезда на их ухоженный привокзальный асфальт. Скорее всего, это кто-то из наших не выдержал и расписался этой пачкой на их парадной мостовой. И я его понимаю, нечего ограничивать нашу внутреннюю свободу.

   Конечно, это шутка, только не зря говорят, что в каждой шутке есть доля истины. Что такое чистота на улицах и вообще кому она нужна? Неужели те же прибалты были когда-то культурнее белорусов? Да никогда, но в советские годы, когда мы ездили в Друски-нинкай за колбасой, поражались ухоженности и чистоте их улиц. Сегодня думаю, что таким образом тогдашние литовцы выражали нам, всем остальным советским людям, протест против их насильственного присоединения. А еще это служило поводом кивнуть в нашу сторону и сказать что-то типа: «Эти русские свиньи снова приехали за нашей колбасой», с чем было трудно поспорить.

   В Китае чистоты на улицах добиваются мобилизацией множества уборщиков. Очевидцы рассказывали, что наблюдали такую картину. Стоит толпа китайцев в ожидании речного трамвайчика. Трамвайчик приплыл и увез толпу, после которой остановка превратилась в сплошную помойку. Но тут же появилось несколько дворников, которые быстренько навели идеальный порядок. И так до прибытия следующего речного трамвайчика. В Сингапуре за брошенный мимо урны окурок можно налететь на штраф в тысячу долларов. Интересно, что движет белорусами, почему за несколько лет страна так внешне преобразилась? Надеюсь, не ради того, чтобы теперь им самим кивать нам в спины?


   Каждый год в Беларуси проходит праздник урожая, отсюда и название: «Дожинки». Всякий раз празднуют в каком-нибудь районном центре, и каждый год этот центр меняется. Отзвучали веселые мелодии, раздали подарки передовым механизаторам, и объявляется город, который будет принимать у себя это мероприятие на следующий год.

   И немедленно в назначенном месте начинаются работы по его подготовке. Прокладываются новые дороги, перекрываются асфальтом уже действующие. Пешеходные дорожки оформляются бордюрным камнем и укрываются каменной плиткой, в одних местах строят фонтаны, где-то устанавливается бронзовая скульптура. Если есть в городе какие-то исторические памятники, то и они приводятся в надлежащий вид, как, впрочем, и фасады жилых и административных зданий. Кстати, за все эти дни я не встретил у них ни одного гастарбайтера из Средней Азии.

   У нас в поселке в самом центре вмурован в асфальт громадный металлический транспарант: «Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят», а в поселковой администрации даже имеется чиновник, ответственный за уборку мусора, но это почему-то не срабатывает. Наверное, стоит послать его в Китай перенимать их китайский опыт. Хотя можно так далеко и не ездить. В соседнем селе кто-то, предварительно очистив лес вокруг московских дач, развесил таблички: «Кто будет сорить, на того наведу порчу». Я у тамошнего батюшки все добиться хотел, не его ли рук дело. В ответ он только смеется:

   – Не важно чьих, главное, что действует.

   А что, стоит подумать.


   В таких размышлениях я и бродил в одиночестве по городу, заглядывая в некогда дорогие моему сердцу места. Зашел и в главный корпус своего института. При мне в нем было много света и свободного пространства, широкие красивые коридоры, огромные окна. Сейчас ничего этого нет, и каждый квадратный сантиметр полезной площади приспособлен под новые кабинеты и аудитории. От этого прежняя красота здания померкла, и оно стало больше походить на общежитие, зато и число факультетов увеличилось почти втрое.

   В фойе на первом этаже появились портреты прежних ректоров. Художник изобразил их в одинаково дорогих старинных шубах и с цепью на шее, напоминающей бургомистерскую.

   В одном из них я узнал и нашего бывшего ректора. Вот бы он удивился, увидев себя в такой шубе с цепью. Ректор читал у нас на факультете лекции по гельминтологии в общем курсе зоологии. Рассказывая обо всех этих паразитах, он, словно артист пантомимы, с помощью искусных жестов представлял нам, как корова слизывает с травы яйца какого-нибудь цепня, как потом они движутся по организму и выделяются из него естественным путем.

   Для того чтобы познать, нужно полюбить, и чувствовалось, что человек любит объект своего исследования, сроднился с ним и воспел в своих лекциях. На одной из них он при помощи все тех же жестов показывал на себе круг движения аскарид в человеческом теле. Увлекшись, ректор так откровенно тыкал пальцем себя в разные места, а потом, представляя, как ребенок засовывает этот же пальчик в ротик, залихватски сунул палец себе в рот и облизал. И немедленно девушка с первого ряда, сидящая как раз напротив кафедры, издав характерный звук, закрыла рот ладонями и выбежала из лекционного зала.

   Говорили, что наш ректор был контужен на фронте и имел боевой орден святого Александра Невского. Так что цепь на его портрете выглядит вполне заслуженной.

   На противоположной стене портреты профессоров, все в каких-то шутовских средневековых шапках. Видимо, в Средние века они так и ходили, но на старике Акулинине она не смотрится совершенно. Хотя дед и вправду любил пошутить.

   Во время его экзамена кто-нибудь из студентов обязательно дежурил под окошками аудитории. Если профессор был не доволен ответом, то зачетка несчастного могла вылететь в форточку птичкой или юркнуть мышкой под шкаф с заспиртованными препаратами. Причем Акулинин был настолько великодушен, что предлагал студенту самому решать, лезть ли тому под шкаф или бежать на улицу.

   Смотрю на портрет моего старого доброго учителя, и в ушах снова слышится его заразительный смех, да такой, что я и вправду рассмеялся. Хочется с кем-нибудь поделиться этим смехом, рассказать о тех временах, но я один. Оборачиваюсь в надежде найти собеседника. У окна девушка пьет кофе со скучающим видом. И нет ей никакого дела до седеющего бородатого дядьки, стоящего у портрета профессора Акулинина, который успел умереть еще задолго до ее рождения.

   Непредсказуемости профессора у нас не боялся один только Славка Михневич. Потому что он вообще никого не боялся. Славка был везунчиком, ему везло, можно сказать, просто вызывающе. Он никогда, подобно нам, не готовился к экзаменам. Ему достаточно было пролистать треть вопросов, чтобы они обязательно попались ему в билете. Девчонки от него были без ума. А когда на улицах города появились первые продавцы лотереи «Спортлото», Славка немедленно выиграл тяжелый мотоцикл с коляской.

   Мы, помню, смехом потребовали отпраздновать такую удачу. Тогда везунчик тут же вновь вытянул лотерейный билетик и, не глядя на выигрыш, вручил одному из нас:

   – Гуляем, ребята.

   Разворачиваем, а там 50 рублей, тогда это были большие деньги.

   И однажды, словно снег на голову, узнаем, что Слава женится на Галочке, студентке с нашего же курса. Галочка, невзрачная дурнушка, зато папа – председатель колхоза-миллионера. Сегодня жениться на деньгах стало нормой, но тогда еще в цене была любовь, и потому мы слишком прозрачно намекали красавчику Славке на это обстоятельство. Поначалу он даже было обижался, но, поскольку по сути-то мы были правы, перестал дуться, и мы остались друзьями. Зато Галочка, понимая, что она неровня мужу и наши намеки слишком похожи на правду, ревновала Славку к фонарному столбу и даже иногда его поколачивала. А после того, как он однажды пришел на занятия с синяком под глазом, мы скинулись и под общий смех подарили ему мотоциклетный шлем в качестве ночного колпака.

   Помню – это уже лет через десять после окончания института, – во время одного из моих приездов в родной город меня неожиданно окликнули на улице. Оборачиваюсь – Славка собственной персоной! Мы обнялись, и посыпались вопросы:

   – Ты как?

   – А ты как?

   – Славка, у меня в этом году дочка в школу идет, а у вас с Галочкой детки небось уже классе в четвертом?

   Мой однокашник слушает меня, улыбается и молчит.

   – Слав, ну, чего ты все молчишь, как жена, дети?

   – Саша, у меня нет детей, и Гали нет. Она погибла в первый же год после окончания института. Мы уже ребенка ждали. Не знал? Ах да, ты же был в армии. В тот год мы закупали элитных животных и перевозили их в хозяйство. Машина, в которой она ехала, перевернулась. Бычкам хоть бы что, а Галочка умерла, и ребеночек наш так и не родился.

   Недоумеваю:

   – Подожди. Так ты что же, до сих пор один?! И это с твоей-то внешностью и везением? Ведь столько лет прошло. Неужели никого больше не встретил или бывший тесть против?

   Славка пожал плечами:

   – Да нет, вы же сами меня называли счастливчиком. Карьера моя пошла круто в гору, уже руковожу немалым хозяйством, дом полная чаша, и тесть здесь ни при чем. Наоборот, как встретимся, так он меня агитирует жениться. Только вот не ожидал, что действительно полюблю и окажусь на всю жизнь однолюбом.


   Все эти дни я старался проводить со своими дорогими старичками. Наконец-то мы смогли наговориться и вместе посидеть у телевизора. Помню, что смотрели «круглый стол» по вопросу повышения качества выпускаемой продукции предприятиями легкой промышленности. А еще многочисленные репортажи с полей, сводки по сбору урожая.

   Шутки шутками, а в Гродненской области собирают пшеницы по сотне центнеров с гектара, в некоторых хозяйствах и больше. В мои студенческие годы такие урожаи были просто немыслимы. И это притом, что земля белорусская не самая плодородная.

   Еще видел, как один из их больших начальников подошел к бурту с картошкой, зачерпнул ее своими ручищами-лопатами, улыбается и говорит в камеру:

   – Вот она, наша белорусская валюта.

   Все это так напомнило мне далекие годы детства, когда школа была большой, а родители молодыми. Кстати, в этом году, что неудивительно, в Беларусь потянулось множество ходоков с разных областей России за мясом, молоком, кормами. Вывозят все, вплоть до соломы. Эта зима для нас будет трудной.

   В последний день за мной заехала сестра:

   – Предлагаю съездить в одно местечко, оно принадлежит нашему предприятию, я давно уже хотела тебе его показать, но все как-то не получалось.

   Мы отъехали на несколько километров от города и оказались перед большими деревянными воротами, за которыми расположился совершенно необычный детский городок. Там и избушка Бабы-яги, и огромный трехглавый Змей Горыныч, деревянный корабль и еще множество всего интересного, особенно для малышей. Рядом с городком начинается естественный природный парк, разделенный на несколько больших зон. Стоило только приблизиться к одной из сеток, как из-за деревьев навстречу нам вышел лось.

   В других местах я увидел диких кабанов, косуль, оленей с огромными ветвистыми рогами. А на дальнем плане разгуливали длинноногие страусы. Подходим к пруду, в нем плавают красные рыбки, а рядом, не обращая на нас внимания, сидит на камушке и умывается нутрия. Таких прудов несколько, чтобы их обойти и все рассмотреть, нужно время.

   Почесываю между ушей маленького пони, а он доверчиво уткнулся мне мордой в живот. Состояние непередаваемое.

   – Зачем вам все это, сестра?

   В ответ она улыбается:

   – Красиво.

   Мы приехали сюда в выходной день, никого из посетителей в парке не было, но нас пропустили, потому что это сказочное ранчо принадлежит местному мясокомбинату и работники предприятия могут в любое время приехать сюда на рыбалку.

   – Нам, – продолжает сестра, – выделили эти неудобья и предложили устроить здесь маленький рай.

   Попросили: «Сделайте так, чтобы было интересно и детям и взрослым, но особенно детям. Нужно научить их чувствовать красоту».

   Все хорошее пролетает очень быстро, возвращаюсь домой. Приезжаю в Москву, иду по городу, еду в метро, а такое ощущение, будто отсутствовал не неделю, а сотню лет. Словно на автомате, беру билет на автобус и успеваю вскочить в последний момент перед отправкой. Вот уже и мой поселок. Тяжело возвращаться после преподанного тебе урока красоты. Смотрю на наш огромный металлический транспарант и одновременно украшение поселка, призывающий граждан беречь свою землю. Нет, определенно нам нужно бы выписать с десяток китайских уборщиков. Китайцы – народ неприхотливый и работящий, уж как-нибудь их прокормим.

   Зашел домой, поел и по привычке включил телевизор – время новостей. Ловлю себя на мысли, что хочу услышать что-нибудь про повышение качества продукции нашей легкой промышленности, но с экрана девушка взволнованным голосом сообщает – подстрелили, мол, деда Хасана. Ну и дела! Это же надо, такого человека не уберегли! Девушка продолжает, оказывается, «дед» контролировал весь российский общак. И так весь день по всем каналам. А еще где-то что-то горит, кого-то взорвали.

   И чувствую, уходит, безнадежно прочь отлетает ватное состояние умиротворенности и покоя. Воспоминания засыпают и укладываются на их законные места, каждое на свою полку памяти. И наконец приходит осознание: снова дома.

   Здравствуй, страна, я вернулся.

Танец

   Главным делом любого священника, естественно, является молитва. Это и в храме молитва, и молитва за его стенами. Всякая молитва освящает мир, делает его немного чище и добрее. Она вносит смысл во всю человеческую жизнь, от рождения ее в мир и до ухода из него. Человеку важно прийти в земной мир физически здоровым, чтобы иметь способность жить и реализовывать свое предназначение. Важно подготовиться и к рождению в тот мир. От состояния здоровья души зависит и место ее пребывания в вечности.

   Задача священника – подготовить человека к этому рождению. Как повитухи помогают малышу войти в наш мир, мир конечный, ограниченный временными рамками, где мы только учимся быть людьми, так и мы, священники, берем на себя роль повитухи, но только при рождении души уже во взрослое подлинное бытие. Только люди больше ценят жизнь временную, земную, ту, что можно потрогать руками, особо не задумываясь о вечном. Потому и нас, священников, чаще призывают только к умирающим – тогда, когда уже все кончено и очередная неудачная попытка взмыть на небеса, увы, окончилась падением.

   Ему лететь, а крыльев нет или сил не хватает, за жизнь свою так ничего и не скопил.

   Мы, люди верующие, часто касаемся этой темы и не боимся напоминать о смерти, потому что она для нас не конец человеческого бытия, а, напротив, его начало. Мы призваны исполнять что-то очень важное там, в вечности, но допустят нас к этому важному или нет, решается по итогам жизни здесь, на земле.

   За время своего служения я нередко замечал, что образ Божий, даже если человек и не подозревает о своем предназначении, и живет не очень чисто, все равно способен проявиться в нем в любой момент. Иногда такое выражение присутствия в человеке Неба принимает совершенно неожиданный оборот. Об одном таком случае мне и хотелось бы рассказать.

   Несколько лет тому назад попросили меня совершить отпевание на дому. Умерла одна одинокая женщина, много лет проработавшая кондуктором на рейсовом автобусе. Личная жизнь у нее не сложилась. Любви не было, а женщине без любви, сами знаете, никак. Ей ведь семья нужна, надежный мужчина и чтобы детей любил.

   Вы думаете, феминизм – это оттого, что женщины нам, мужикам, что-то доказать пытаются? Трактор им, видишь ли, хочется покорить? Да нет, им детей хочется, семью хочется. Всякие там феминизмы – это от неустроенности, да еще и от душевной пустоты, которую и начинают бабоньки по нашей устоявшейся уже привычке заливать спиртным. А спиваются они куда быстрее нас, в этом отношении мы действительно сильный пол.

   Прихожу к ней в дом, а на отпевании одни мужики и ни одной женщины. Обычно все бывает наоборот, а тут с десяток мужичков, и все как один пьяненькие. Стоят, покачиваются, но одеты хорошо, чисто, кое-кто даже в костюмах еще из той нашей прошлой советской жизни.

   В других обстоятельствах мужчины стараются улизнуть от того, чтобы на отпевании постоять, все у них там дела какие-то находятся неотложные. А как выйдешь после отпевания из дому, так вот их дела, под дверью у подъезда курят стоят. Боится наш брат смерти и даже думать о ней не хочет, а потому, что тот страус, все в землю от нее головой закопаться пытается. А эти никуда не бегут, даже странно как-то.

   Разжег кадило, положил на уголек маленький кусочек пахучего ладана и начал молитву. Народ стоит молится, крестное знамение кладут исправно и тут же кланяются.

   Всякий раз замечаю, как станешь совершать отпевание, запоешь эти необыкновенной красоты песнопения, так и нисходит на тебя удивительное состояние покоя. Через священника это состояние передается близким усопшего, и спустя какое-то время уже все, кто участвует в молитве, объединяются в какое-то единое мистическое целое.

   И бывает обидно, если в такую минуту у кого-то в кармане заиграет совсем неподходящая высокому настроению молящихся какая-нибудь бравурная музычка.

   Молимся, и вдруг вижу, как спустя какое-то время подходит ко гробу один из мужичков, становится рядом с усопшей и начинает выделывать что-то непонятное. Даже и описать это трудно.

   Сперва он, широко раскинув руки, становится на одно колено, потом резко прыжком отталкивается от пола и меняет коленку. Затем, все так же оставаясь с расставленными руками, ложится на живот, потом переворачивается на спину и пытается ногами в ботинках похлопать так же, как хлопают в ладоши.

   Со стороны все это выглядело нелепо и неуместно, а потому, наверное, и очень смешно. Мне пришлось приложить немыслимые усилия, чтобы в голос не расхохотаться здесь же над гробом. Даже незаметно щипал себя за руку и закусывал губы.

   Ну, думаю, народ наш от водки совсем с ума сошел, чудит даже при таких скорбных обстоятельствах. Огляделся вокруг, на удивление, остальные зрители оставались спокойны и ни тени улыбки не возникало на их лицах, даже напротив – угадывалось откровенное сочувствие.

   Короче говоря, этот «акробат» все время, пока шло отпевание, продолжал свои странные телодвижения. То они мне напомнили какой-то неуклюжий танец, то статические фигуры на счет, какие любили представлять у нас в 30-е годы. Я решил ему не мешать, думаю, пьяный, еще свяжешься.

   Уже уходя и одеваясь в прихожей, я все-таки не утерпел и спросил у одного из присутствовавших, не знает ли он, что означали все эти странные кульбиты, если они, конечно, имели какой-то смысл?

   – Да у него, батюшка, видишь ли, чувства к ней были, – ответил мужчина, – а так он ничего, смирный.

   Вот тебе раз, соображаю, это что же? Получается, только что на моих глазах этот пьянчужка исполнил прощальный танец? Я вспомнил, как тот скакал, и улыбнулся.

   Стал искать сравнение и подумал: все равно как у лебедей.

   Говорят, будто лебедь, потерявший подругу, поднимается высоко в небо и танцует свой прощальный танец, прежде чем упасть вниз и разбиться о землю.

   Но танцевать он точно не умел, двигался как мог, повторяя то, что где-то когда-то видел раньше. Да и понимал ли он вообще, что делает? Он не знал, как молиться, а что знал, уже забыл, и остался только этот смешной танец, танец неустроенной, несчастной, никому не нужной одинокой души, в которой в этот трагический для нее момент под влиянием зазвучавшей молитвы внезапно проявился Образ.

Контакт

   Мой хороший товарищ, отец Виктор, бывший спецназовец, рассказывал мне, как он в первый раз в своей жизни надел на себя подрясник. И не только надел, но и пошел в нем по Москве. Он еще не был рукоположен в сан, но получил благословение на право ношения священнической одежды.

   – И вот иду, – рассказывает, – а навстречу мне выходит дядька лет шестидесяти, здоровенный такой, и пиво на ходу пьет из бутылки. Поравнялся он со мной и вдруг ни с того ни с сего как даст мне по носу. И сломал его, а так как нос у меня был сломан уже раз двадцать, то кровь не пошла, но все равно было больно и очень обидно. За что? Ведь даже не глядел в его сторону. Раньше бы я его убил просто. Но сейчас-то я уже стал христианином, да еще и подрясник на мне. Сдержал себя, хотя было очень трудно.

   Запомнил я того мужика, благо дело было в моем районе. Встречаю его через пару дней, остановил и спрашиваю:

   – Ты чего же, отец, меня по носу ударил, что я тебе такого сделал?

   Представь, он отвечает:

   – Ты меня прости, сам не пойму, какая муха укусила. Ведь я до последней минуты не собирался тебя бить, а как поравнялись, словно сила какая-то развернула, и я ударил, пьяный был. Стыдно мне, сынок, сил нет, как стыдно, ты уж прости меня, старого.

   Мне тоже иногда вспоминаются такие забавные и немного странные случаи из моей жизни. Как-то едем в автобусе, полдень, народу немного, только сидячие места и заняты. Я в подряснике, с крестом, стою на задней площадке. Едем. На одной из остановок в салон заходят трое молодых ребят, лет по семнадцати, веселые, вроде трезвые, смеются. Оно и правильно, молодые должны смеяться, потом наступит время забот и проблем, а пока можно и повеселиться.

   Однако замечаю, что эта смеющаяся троица начинает постепенно смещаться в мою сторону и потихоньку так зажимать меня в угол салона на задней площадке. Вдруг один из ребят как бы случайно, падая на спину, прижимает меня к стенке. Они уже вовсю хохочут, я отхожу в другой угол, а юноша бьется об меня уже боком.

   Чувствую, назревает драка – что делать? Я не могу их бить, каноны не позволяют, а на мне еще и крест. Смотрю на людей, что едут вместе с нами. Видят же, что молодежь над священником куражится. Думаю, может, кто заступится, ведь я же не в Москве, я же к себе в родной поселок еду, и эти люди обязательно должны меня знать. А народу забава, мужики в проход со своих мест повылезли, шеи вытянули и с неподдельным интересом ждут, будет драка или нет.

   Ладно, думаю, раз драки не избежать, тогда так: если успеем к ближайшей остановке подъехать, я выйду, а если не успеем, ну, куда деваться, сниму крест, и начнем публику потешать. Но все «испортила» одна пожилая женщина, она сидела к нам боком и держала перед собой большую сумку на колесиках и инвалидную тросточку. Так вот эта самая бабушка и закричала на молодежь:

   – Вы что же это делаете?! Как вам не стыдно – на священника руку поднимать!

   И что вы думаете? Ребятки поутихли, отошли от меня в сторонку и, так же похохатывая, вышли на первой же остановке.

   Понятно, что потом подошел я к моей спасительнице, поблагодарил ее и спрашиваю:

   – Матушка, почему ты за меня заступилась? Вон ведь здоровые дядьки едут, а никто и пальцем не пошевелил, а ты закричала?

   – Ой, батюшка, все просто. Нас с родителями, когда мне было всего пять лет, выслали, как семью кулаков, на север и загнали голых и босых на болота. Нас, таких семей, там много было. Сказали, мол, хотите – живите, не хотите – подыхайте. Короче, как хотите. Вот тогда, если бы не помогали мы друг другу, не заступались бы один за другого, не выжили бы. Там и молиться научилась, все мы тогда только на Бога и надеялись – и выжили. А сейчас я даже рада, что смогла вот хоть на старости лет за священника заступиться. Так на душе радостно.

   Живем мы, сельские священники, скромно. Может, перед кем и стоит проблема, как и во что одеться, где и какую одежду покупать, а вот у меня такой проблемы нет вовсе. Меня полностью, за исключением мелочей, одевает секонд-хенд. Люди приносят в храм много тряпок, что уже не хотят носить, а что-то от усопших осталось. И моя староста Нина, молодец такая, никогда не забывает про батюшку. А я человек в одежде непритязательный, за модой не гонюсь, так что за все слава Богу.

   Но вот как-то матушка решила, что мне обязательно нужно купить зимнюю, не продуваемую ветром куртку. Ну, раз нужно, значит, нужно, поехали на рынок. Там у одного армянина сторговали коричневую замшевую куртку с искусственным зимним воротником на заклепках и подстежке на молнии. Одно было подозрительно: уж больно мало торговец за нее просил. Когда мы уже отдали деньги, он мне сказал:

   – Понимаешь, брат, такие куртки уже из моды вышли. И их никто не покупает.

   Ну вышли и вышли, мне все равно, главное, чтобы куртка была теплая и ветер не продувал. До сих пор я ее ношу, сносу ей нет.

   Вот однажды иду после занятий в семинарии на автовокзал в своей новой замшевой куртке. Надел я ее прямо на подрясник, наверное, поленился его снимать. Иду в здание областного автовокзала и краем уха слышу, как кто-то кричит:

   – Нет, ну вы полюбуйтесь на этого упыря! Полюбуйтесь, вот он, кровосос проклятый, на нашей народной шее.

   На вокзалах, что железнодорожных, что авто, всегда обитало несметное полчище бездомных алкашей, поэтому к таким крикам и разборкам все давно привыкли и не обращают внимания. Я тоже не обратил внимания, и напрасно. Оказалось, что «упырь» и «кровосос» – это я. А поводом к негодованию стала моя новая замшевая куртка с искусственным зимним воротником на заклепках.

   Неожиданно подбегает ко мне нетрезвая тетенька средних лет и хватается за мою куртку.

   – Отдавай, паразит, куртку! Люди, люди, смотрите, как эти попы нас дурят, обжирают! Смотрите, в каких шмотках ходят, на «мерседесах» ездят, а мы, простой народ, что же, с голоду теперь подыхать должны?!

   Ну, думаю, попал, вот ведь угораздило меня пойти в подряснике, поленился снять его в семинарии, теперь получай. Тетка хоть и пьяная, а сильная. Да еще и тяжелая, повисла у меня на руке и не отпускает. Но здесь меня выручили другие пассажиры. Двое молодых ребят, видя, в какую я попал ситуацию, тут же подбежали и оторвали от меня эту тетку.

   – Мать, – предлагают, – чего ты хочешь? Давай мы тебе хлеба купим?

   Угомонилась.

   А однажды со мной произошла ну очень смешная история. Летом иду по улице небольшого городка, что рядом с нашим поселком. Мне нужно было зайти к одному моему знакомому, а тот жил в пятиэтажке. Подхожу к его подъезду, возле входа в подъезд на лавочке две бабулечки раскладывают стопки журналов. Заглянул, а это уже до тошноты знакомая «Сторожевая башня».

   О как, думаю, иеговисты. Дай-ка я с ними немного пообщаюсь. И значения не придал, что на мне подрясник и крест. А для свидетеля Иеговы – это все равно что для быка красная тряпка. Бабушки в ответ на какой-то мой невинный вопрос развернулись – и на меня. Две такие миленькие старушечки, маленькие худенькие, обе в береточках, у одной золотая фикса во рту.

   Оценив ситуацию, они, не сговариваясь, вытянули ко мне свои кулачки и бросились в драку. Честное слово! Это было так неожиданно. Им не хватало только боевого клича типа «банзай!» или «Иегова, вперед!».

   Конечно, мне бы ничего не стоило справиться с зарвавшимися пропагандистами, наверняка из числа бывших активисток годов этак 60-х, но я не забывал, где на тот момент находился. А находился я во дворе, куда стекались подъезды четырех стоящих квадратом пятиэтажных домов. И за мной в это время могли наблюдать десятки и десятки любопытствующих глаз. И вот представьте себе картину.

   Люди с высоты своих этажей смотрят, как поп с крестом на груди дерется с двумя интеллигентного вида старушками. Кого обвинят: их или меня? Ну конечно, меня, и скажут, а если и не скажут, то подумают: «Совсем уже эти попы распоясались, мало им храмов, уже по дворам старухам от них житья нету». Ведь ни у кого не сработает, что хулиганят-то как раз эти самые божии одуванчики. А им, наверное, лестно, может, это у них за мученичество считается, от православного попа получить подзатыльник.

   Так что, друзья мои, не нашел я больше ничего лучшего, как бежать. Бежал позорно с предложенного мне поля боя.

   Почитай, что каждый год мне приходится бывать зимой в Москве на Рождественских чтениях. Встретился там с одним знакомым батюшкой, и тот мне рассказал, что ему накануне вечером какие-то молодые люди в метро угрожали, и даже преследовать начали, хорошо, говорит, что успел до милицейского поста добежать.

   – Ты вечером подрясник не надевай, разные люди в Москве живут, будь осторожен, – предупредил он меня.

   Наша секция проходила в самом центре города, в Историческом музее, что на Красной площади. Работа секции подходила к концу, а музей еще был открыт, поэтому я решил пройтись по залам, посмотреть экспозицию, тем более что всегда любил и люблю историю. Гуляю, рассматриваю разные древности и замечаю, что за мной ходят и явно хотят заговорить, но не решаются две еще нестарые посетительницы. Тогда я улыбнулся и первым обратился к ним.

   Оказалось, что обе они из Петербурга и отбывают на родину этим вечером, что-то около полуночи. Чем-то я им приглянулся, и захотелось им сделать мне что-нибудь приятное. И они предложили сходить с ними посмотреть балет в Большом театре.

   – Это же дорогое удовольствие, девушки.

   Те в ответ снисходительно улыбаются.

   – Сразу видно, что вы не театрал. Кто же из настоящих ценителей прекрасного будет покупать билеты в Большой театр? Никаких денег не хватит. Пойдемте, мы вас так проведем.

   Оказывается, в билетных кассах можно попросить билет на «место неудобное», он стоит всего-то двадцать рублей, правда, с него ничего и не увидишь. А и не надо, нужно немного подождать и, как прозвучит третий звонок, смело идти в зал, и любезные смотрительницы предложат тебе занять свободное место. Вот таким образом я в первый раз в своей жизни смотрел балет в исполнении труппы нашего замечательного театра.

   Помня наставление моего друга, я планировал разоблачиться еще по выходе из музея. Но, когда представил себе, как затрапезно буду смотреться без подрясника на фоне людей, специально собравшихся в Большой, то решил повременить, тем более что был не один. А по окончании представления настолько оставался под впечатлением от увиденного, что и вовсе забыл обо всем. Потом мы гуляли по Красной площади, они рассказывали мне о своем городе, в котором я еще никогда не был, а потом мы расстались.

   Оставшись один, я спустился в подземный переход возле гостиницы «Москва», чтобы пройти в метро. Странно, но вокруг почти никого не было, иду один, и вдруг в одном из тупичков большого перехода я увидел их. Наверное, именно об этих людях мне и рассказывал мой знакомый батюшка. Сложно описать чувства, охватившие меня в ту минуту. Зато теперь я точно знаю, о чем думал несчастный капитан Кук в последние мгновения своей жизни.

   Передо мной стояло с десяток молодых людей совершенно в невообразимой одежде с раскрашенными лицами и зелеными ирокезами. Я остолбенел, молодые люди тоже замолчали и во все глаза уставились на меня. Мы стояли и с нескрываемым удивлением рассматривали друг друга.

   Внезапно один из них несмело пошел мне навстречу, и тогда я тоже пошел к нему. Мы остановились и как-то одновременно протянули друг другу руки.

   – Здравствуй, – сказал я ему.

   – Здравствуй, – ответил он, и мы улыбнулись.

   С той встречи прошло уже много лет. А я все с благодарностью вспоминаю тех женщин из Питера, что неожиданно сделали мне такой подарок, балет «Анюта», на новой сцене Большого театра. Рассказываю вам про тех забавных ребят, что встретил в подземном переходе, и думаю, а может, тот самый мальчик, что пошел мне навстречу, сам сейчас кому-то рассказывает:

   «Представляешь, ночь. Подземный переход, мы стоим, никого не трогаем. И тут из-за угла такой весь в черном, страшный бородатый поп! Останавливается и смотрит на нас. Мы оторопели: куда бежать? А он, не поверишь, вдруг подошел ко мне, улыбнулся и говорит:

   – Здравствуй!»

За чертой

   Священнику чаще, чем кому бы то ни было, приходится входить в соприкосновение со смертью. Конечно, можно указать на врачей или работников ритуальных услуг, они-то уж точно чаще нас соприкасаются с телом человеческим. Но я говорю несколько о другом, о духовной стороне этого феномена в нашей жизни.

   Почему феномена? А потому, что человек бессмертен. Появляясь в мир, он вовсе не собирается умирать и тем не менее умирает, а в болезни и в глубокой немощи даже сам просит смерти, как великой милости. Мы все ее боимся, более того, человека, который доказывал бы обратное, можно смело отдавать в руки психиатров. И тем не менее мы не можем обойти слова Христа, что смерти нет и ее не нужно бояться. Знаете, Он вообще не обращает внимания на физическую смерть человека, но постоянно предупреждает нас об ответственности за вечность и о страхе загубить эту вечность еще в нашей земной жизни.

   Более того, смею утверждать, что сродство с вечностью заложено в нас изначально, оно действует в нас независимо от нас. Только мы не знаем, что нам делать с этим призывом, а душа, словно малое дитя, плачет, и мы ее пытаемся успокоить чем угодно. Суем пустышку, а не то, что ей нужно, отсюда и страх.

   Помню, пришел в один дом на отпевание еще совсем нестарого мужчины. Народ уже собрался и толпился на выходе, все было готово к выносу тела, ждали только священника.

   Сегодня стали возвращаться к традициям церковного погребения. Прежде чем похоронить, усопших отпевают в храме или дома. И не важно, был человек верующим или нет, ходил он в церковь, молился или только и делал, что попов ругал. Мы, церковники, стали таким внешним традиционным дополнением к началу и концу человеческой жизни.

   Сперва мамины добрые руки приносят в храм маленькую душечку и крестят, во имя добра. Душа становится способной впитывать и удерживать в себе божественные энергии, чтобы напитавшись ими, подобно спелому колосу, созрев для вечности, вселиться в небесные обители. Но происходит-то как раз наоборот. Душу подготовить подготовили, а питать ее никто и не собирался.

   Живет крещеный человек, кормится непонятными духовными суррогатами, от которых его душа потихонечку подготавливается для ада. И уже несозревший колос вплывает в храм на руках любящих его детей. И так и не распустившийся и не давший плода цветок спешно закапывается в землю руками, как правило, узбеков или таджиков.

   Внешние традиции мы усвоили, а главному учиться так и не стали. Захожу и вижу такую картину: мать, жена усопшего и другие женщины – мужчин нет, мужчины слабее женщин и поэтому бегут от запаха смерти подальше – сидят вокруг гроба и, не поверите, вслух разгадывают кроссворд.

   Я оторопел, вот так цинизм! Первым желанием было обличить и уйти, но сдержался. Повнимательнее всмотрелся в лица этих женщин, а они от горя аж черные. И понял, что если бы не нашли они для себя хоть какого-то стороннего дела и остались со своей бедой один на один, то просто сошли бы с ума.

   Они не умели молиться, не знали о вечности, а значит, потеряли любимого человека раз и навсегда, а потому утешительной соломинкой стала для них эта книжка с кроссвордами.

   Многого раньше не понимал. Помню, при схожей ситуации отпевал на кладбище летом человека, привезенного издалека. Лето, жарко, в храме отпевать невозможно.

   Пока отпевал, дети покойного, люди еще совсем молодые, плакали в голос, глядя на них, даже взрослые мужики украдкой смахивали слезу, и у меня, грешного, в горле запершило.

   Однако вскоре, как я, пропев заключительное: «Со святыми упокой…», принялся скручивать цепочки кадила, чтобы уложить его в требный саквояж, внезапно и словно по чьей-то команде это проявление чувств вдруг резко прекратилось.

   Дети усопшего шумно и по-деловому схватились за сумки, достали из них заранее заготовленную водку с закуской и так же дружно, как плакали, стали поминать. Через минуту зазвучали отвлеченные разговоры, а потом слышу, как кто-то засмеялся.

   Помню, как дочка покойного заправски отшвырнула пустую бутылку из-под газировки в кучу с мусором, стихийно образовавшуюся на месте чьих-то заброшенных, хотя и относительно свежих могил.

   И единственным, у кого все еще продолжало першить в горле, похоже, остался один только батюшка. Через секунду я уже убегал с кладбища, лишь бы оказаться подальше от народа, жующего и смеющегося рядом с могилами, хотя мне предлагали подождать несколько минут, а после трапезы они бы меня подкинули до храма.

   Нет, куда угодно, но только подальше отсюда. Физически не мог оставаться с ними. Время прошло. Я приобрел опыт и понимаю, что люди маловерующие, напиваясь, таким образом прячут свой страх перед смертью, а тогда, грешен, их не понял и осудил. Очень уж было страшно смотреть на все это со стороны.

Дедушка

   В аптеке общежития у нас еще совсем недавно бойко торговали спиртом. Маленькие бутылочки с вожделенным напитком по 200 миллилитров, брынцаловского розлива. Удобная фасовка, разбавил водичкой – вот тебе и пол-литра. Необыкновенная дешевизна – всего-то десять рублей, – бутылочки неизменно пользовались повышенным спросом у нашего потребителя. Народ трогательно прозвал их «фуфыриками», но аптекари, продавая продукт, неизменно требовали называть товар только так, как указывалось на этикетке.

   Я как-то сам попросил продать мне пару «фуфыриков», на что в ответ услышал:

   – Не знаем никаких «фуфыриков», отойдите, мужчина, не мешайте работать.

   Забавно было наблюдать, как по утрам, еще до открытия аптеки, собиралась огромная толпа мужиков с синими задумчивыми лицами с целью приобрести спирт для инъекций. Куда колоть-то собираются, в горло, что ли?

   Если оказывался в это время в толпе, то нередко слышал просьбы от страждущих докинуть пару рубликов до необходимой суммы. Я никогда им в этом не отказываю, знаю, что порой для них это действительно вопрос жизни или смерти, а я и так уже устал отпевать.

   Однажды мне пришлось соборовать старого человека в доме рядом с общежитием. Припарковал машину недалеко от аптеки и отошел. После совершенной требы, уже садясь за руль, вижу: ко мне торопливо подходит прилично одетый, еще нестарый мужчина. Думаю, наверное, о крещении внуков хочет со мной поговорить. Но мужчина, который на вид был лет на пять старше меня, говорит:

   – Дедушка, выпить хочется, не могли бы вы дать мне взаймы рублей пятьдесят?

   В этот момент я обнаруживаю, что оставил в храме барсетку с деньгами и документами на машину. Хорошо еще гаишникам не попался. Пошарил по карманам и обнаружил в куртке мелочью рублей пятнадцать. Пока искал деньги, думаю: «Надо же, дедушкой меня назвал. С чего бы это?»

   Меня никто еще так не называл. Тем более человек старше меня возрастом. Говорю мужику:

   – Вот возьми, на «фуфырик» хватит, а так, извини, все в храме осталось.

   Смотрю, покоробило его это мое предложение:

   – Дед, ты меня с этими подонками не равняй, я приличный человек и «фуфырики» не потребляю. У меня просто сейчас денег нет, а опохмелиться надо.

   В то же самое описываемое мною время мы вокруг храма вели своими силами ландшафтную планировку. Это значит, что мы срывали лопатами бугры и засыпали лишней землей углубления, при этом предварительно убирая дерн. А потом еще по осени подсевали культурные травки.

   Периодически приходили помогать молодые ребята, наши прихожане и дети наших прихожан. Привлекал я и знакомых гастарбайтеров в дни их отдыха от основной работы. Они возили тележки с дерном и песком. А мы взамен подкармливали их обедом и выручали рабочей одеждой.

   Вот я этому товарищу и предложил:

   – Слушай, приходи к нам в храм. Я даю тебе лопату, и ты копаешь часа три, а потом я тебе выдаю рублей 150, и ты имеешь возможность пить самую хорошую водку.

   Нужно было видеть взгляд этого человека, которым он на меня посмотрел.

   – Ты что ж, дед, равняешь меня с твоими чурками? Хочешь, чтобы и я на тебя ишачил? Между прочим, я офицер, пенсионер МВД, а ты меня так унижаешь.

   Отвернулся от меня человек и в негодовании ушел.

   Странно, думаю, работать ему стыдно, а деньги на водку здоровому мужику у попа клянчить не стыдно. Своеобразное понятие о чести у бывшего офицера МВД.

   С того дня и стал меня не то чтобы мучить, но интриговать вопрос: а почему тот человек ко мне так чудно обратился: «дедушка»? Может быть, в какой-то местности у них так называют священников – не «батюшки», а «дедушки»?

   Вообще-то обращение «батюшка», это, как и «отец», обращения неформальные. Если священник священнику, представляясь, назовет себя «отец», то это у нас считается моветоном, а уж если какой-нибудь бедолага контрольную работу в семинарии подпишет «отец такой-то», то над ним откровенно станут смеяться. А обращение «батюшка» – это ласкательное производное от неформального «отец». Но «дедушками» у нас никого не называют.

   «Наверное, ветеран так по незнанию меня назвал», – подумалось мне, и я забыл об этом случае.

   Прошло буквально несколько дней, и как-то вечером я вновь оказался на том же самом месте. Проходя мимо входа в аптеку – а чтобы в нее войти, нужно предварительно попасть в само здание общежития, – я услышал из темного коридора мычание, чем-то похожее на человеческий голос: «Дедааааа».

   Ну и голос у «внучка», отметил я про себя, прямо как из преисподней, и проследовал за матушкой в соседний магазин. Каково же было мое удивление, когда минут через пять в этот же магазин зашел или вплыл, не знаю уж как и выразиться, человек. Такой большой и страшный, я что-то такое только в старом фильме по Гоголю «Вий» и видел. Одет он был несуразно и грязно, лицо оплывшее, потерявшее человеческий облик, глаз вообще не видать. Но, вместо того чтобы потребовать поднять ему веки, он сказал мне хрипло:

   – Деда, поговорить надо.

   «Опять, – думаю, – деда».

   Иногда такому человеку хочется сказать тебе что-то свое, очень больное, терзающее душу. Или он просто попросит отпустить ему грехи. Я уже было настроился слушать очередную историю из пьяной жизни, но «Вий» оказался практичнее, он просто стрельнул у меня не хватающие ему пять рублей на «фуфырик» и точно так же величественно удалился.

   Уже второй человек, всего за несколько дней, назвал меня дедом – что бы это значило? Десять лет не звали, а теперь они сговорились, что ли? А может, пьянчужки между собой меня Дедом Морозом называют, борода у меня уже белая и выручаю их частенько, а отсюда и «дед»? А что, вполне логично.

   В нашем доме, в соседнем подъезде, живет один бывший шофер. Он постоянно пребывает в состоянии «выпимши», с неизменным матом и папироской в зубах. Тем не менее мы с ним находим общий язык и частенько перекидываемся при встрече парой слов.

   Видимо, он чем-то серьезно болен, так как уже несколько лет собирается ко мне в церковь. Ему нужно в чем-то покаяться, но он пока еще «не созрел», но обязательно «созреет» и покается, а потом уже я должен буду его отпеть, это он мне так говорит.

   Всякий раз, когда в разговоре мы доходим до этого места, его голос срывается и на глазах у него наворачивается скупая мужская слеза. Поскольку его жену бесконечные пьянки супруга уже, видимо, достали, то пить она ему дома не позволяет. Но бывший шофер нашел выход: он купил себе старую «девятку», на которой не столько ездит, сколько чинит, а кроме того, использует ее в качестве летнего кафе.

   Когда человек упивается в нормальных условиях за столом, то обычно высматривает салат и падает в него лицом, мой сосед, доходя до кондиции, падает лицом на сигнал, что и извещает его супругу о необходимости идти за мужем и тащить его домой.

   Так вот, в эти же самые дни прохожу утром мимо машины моего соседа и внезапно слышу его голос:

   – Дедушка! Заходи, посидим.

   Я остановился как вкопанный, снова «дедушка»! Сел со стороны пассажира. В машине стояла начатая чекушка водки и открытая бутылка красного крепленого вина.

   – Угощайся, дедушка, – широким жестом гостеприимного хозяина предложил сосед.

   Помню, на железной дороге, где я работал составителем, один мой товарищ и большой любитель выпивки на подобного рода предложения мог запросто ответить:

   – Да я не с каждым путным здороваться буду, а уж с тобой-то еще и водку пить, нет уж, извини. – Потом смеялся и опрокидывал предложенную стопку.

   Я конечно же так не смел отвечать человеку, тем более соседу, поэтому мне пришлось сослаться на то, что мне еще садиться за руль, а шофер шофера в этом отношении поймет с полуслова.

   Посидев для приличия с ним еще пару минут, я поинтересовался:

   – Слушай, сосед, если не секрет, ты почему меня дедушкой называешь?

   Тот, молча посмотрев на меня несколько секунд, ответил просто и гениально:

   – А как же еще прикажешь тебя называть, ведь не бабушкой же, правильно?

   И действительно, какая же я бабушка, скорее дедушка, тьфу ты, батюшка, вот ведь затейники, и как звать-то тебя, с ними забудешь.

   Долго я еще потом смеялся, вспоминая его ответ. Правда, с того дня дедушкой меня уже больше никто не называл.

«Мир, где оживают мечты»

   Основная мысль в фильме Андрея Тарковского «Сталкер»:

   «Человек обязательно должен иметь заветное желание. Я этому учу своих прихожан и сам стараюсь формулировать просьбу к Богу».

Митрополит Николай (Пачуашвили)

   Сколько себя помню, все о чем-нибудь мечтал. Причем, началось это еще в далеком-далеком детстве. Ложился на кровать, устраивался поудобнее. Даже просил, чтобы ко мне в комнату никто не входил. А иначе трудно было сосредоточиться и представить себя пожарным, но не таким, который только и делает, что спит на рабочем месте. Я из огня не выходил принципиально. Порой подмывало подняться в воздух на сверхзвуковом самолете или даже космическом корабле. И неизменно, во всех сценариях мечта приводила меня к немыслимым подвигам и заслуженному званию Героя Советского Союза. Умереть я не боялся, пока однажды не увидел, как плачет мама, услышав по радио о гибели космонавта Комарова. А когда погиб Юра Гагарин, мы плакали с ней вместе.

   Время шло, и мечты тоже не стояли на месте, только как-то они помельчали, что ли. Став студентом, мечтал когда-нибудь начать писать курсовик или сдать сессию без хвостов. В армии полтора года каждый вечер мечтал о том, как буду возвращаться домой. И еще представлял, как увижу ее, хотя знал, что она уже замужем.

   Став священником, продолжил мечтать о крышах и куполах, но самой навязчивой мечтой почему-то было построить крестилку. У меня не получилось стать героем-пожарным и на самолетах летаю в лучшем случае раз в год, зато мечты о крышах и куполах, слава Богу, воплощаются в жизнь.

   Мечты – это те же мысли, только не высказанные вслух. И ангелы и аггелы в курсе того, что мы думаем и о чем мечтаем. Они вообще в курсе всех наших дел.

   Знакомый батюшка рассказывал, как однажды, еще до рукоположения в сан, решил навестить своего друга, пожилого уже священника, назовем его отцом Владимиром. Жил батюшка вдовцом и много молился. Знакомый мой навестил его воскресным утром, как раз служили литургию. Народ уже стал подходить к Причастию, когда мой приятель услышал:

   – Вовка, ну чего тебе от меня надо? Может, договоримся?

   Он оглянулся. Рядом, в нескольких шагах, стояла женщина лет сорока, а мужчина, как оказалось, ее муж, крепко держал жену под руку. Женщина смотрела в сторону священника широко открытыми, но пустыми глазами и громко на весь храм кричала:

   – Что, не хочешь договариваться?

   Отец Владимир обреченно вздохнул и сделал вид, что его это не касается.

   – Молчишь, святоша? Мы – грешные, ладно, а сам-то что из себя представляешь? Ну-ка, расскажи народу. Молчишь, хорошо, тогда я скажу.

   И она начала подробно рассказывать обо всем, что делал священник в течение прошедшей недели, и не только о делах, но даже и о мыслях.

   – Володь, а хочешь, деньгами помогу, ты крестилку хотел строить, соглашайся. И на воскресную школу подкину, ты меня только не причащай, не мучай меня-я-я-я!

   В то время, как бесноватая перечисляла греховные помыслы священника, кто-то из прихожан засмеялся. Она немедленно перевела взгляд в сторону смеющегося и закричала:

   – Ты-то что хохочешь! – И полился обличительный поток, от которого не в меру смешливый дяденька пробкой вылетел из храма.

   Правда, причастилась она спокойно, но на выход самостоятельно идти уже не могла. Тогда муж попросил моего знакомого помочь проводить больную из храма.

   – Она шла, тяжело опираясь на мою руку. За время пути к выходу бес просветил окружающих о таких фактах из моей биографии, что уши у меня запылали, словно маки.

   Покинув храм, бесноватая пришла в себя, ее глаза вновь приняли обычную величину и цвет, но она уже ничего не помнила.

   Отец Владимир рассказал, что несчастную женщину вот уже десять лет приводят к ним в храм. И каждое ее причастие превращается в обличение самого священника. Поначалу ему было тяжело и очень стыдно перед своими прихожанами. Хотелось всеми способами избавиться от болящей, но потом понял, что ее присутствие для него милость Божия. Бес, пытаясь навредить священнику, сам того не желая, понудил батюшку жить особенно чисто и много молиться.

   И снова возвращаюсь к своим мечтам. Мне всегда хотелось иметь отдельное помещение специально для совершения таинства Крещения. В самом храме это делать не всегда удобно. Может, какой человек, имея свободную минутку, хочет зайти в храм, постоять в тишине, помолиться, а вместо тишины вынужден слушать дружный ор младенческого хора. Да и удобно, в малом помещении подтопить можно и чистоту особую соблюсти, водичку в ней на Богоявление освятить, короче, одни плюсы от такой часовенки.

   Поделился своими мыслями с одной знакомой, она работает в строительной организации.

   – Посоветуй, к кому обратиться, хотим разработать проект крещальной часовни.

   Та переговорила с одним человеком, потом с другим, и постепенно наше желание иметь часовню дошло до Петра Петровича, руководителя небольшой строительной фирмы. Когда он приехал, сам такой видный, высокий, я подумал, что строители хотят заключить с нами договор на строительство, но ошибся. Оказывается, они сами решили построить и подарить нам часовню. Так мечта воплощалась в реальность.

   С тех пор Петр Петрович стал нашим другом, но продолжал оставаться человеком мира. Правда, он бывал на церковных службах и научился брать благословение перед сложными деловыми переговорами. Мы служили молебны, и я заметил, что стоит ему помолиться, и все рабочие проблемы у него решаются как-то сами собой, без особого напряжения. А однажды, когда дела на стройке совсем застопорились – смежники поставили бракованное оборудование, – мы прямо на объекте в чистом поле отслужили молебен. И все как-то сразу двинулось с места, и объект сдали в срок. В жизни я встречал только двух человек, которых Господь ведет словно за руку, вразумляя за прегрешения и поощряя в добрых делах. Один из них – Петр Петрович.


   Однажды, это уже после строительства нашей часовни, едет он на своем джипе в сторону Москвы. Едет не спеша и согласно правилам, по правой полосе. Дорога четырехполоска, две полосы в его сторону совершенно свободны, сзади и спереди никого. Ему навстречу по своей половине дороги движутся две большегрузные машины. Одна – по левой стороне, на корпус обгоняя ту, что идет по крайней правой. Неожиданно он обнаруживает, что справа от него по обочине мчится зеленая «девятка». Петр Петрович, замедляя ход, пытается пропустить ее вперед, но та почему-то начинает выдавливать его джип, подталкивая навстречу первому КамАЗу.

   Потом он рассказывал:

   – Я не мог понять, что происходит. Зачем эта «девятка» упорно выводит меня на лобовое столкновение с большегрузом? Не знаю, чем бы это для меня закончилось, если бы не увидел широко открытые от ужаса глаза водителя грузовика и сам не захотел бы остаться в живых.

   Помню только, что закричал: «Помоги, Господи!» – и неосознанно, словно на автопилоте, совершив маневр, остановился на обочине.

   После того как мне удалось увернуться, «девятка» сама оказалась на встречной полосе и, миновав первый КамАЗ, влетела под второй, тот, что шел справа. Водитель второго грузовика спокойно вел свою машину, пока непонятно откуда взявшаяся легковушка не влетела ему под кабину и не взорвалась. Бедный человек, с ним случилась истерика. Он кружился рядом с местом аварии и все время повторял:

   – Ничего не понимаю, ничего не понимаю!

   Каково же было наше удивление, когда год спустя на этом же месте, только следуя в противоположном направлении, уже навстречу Петру Петровичу, выносит такой же тяжелый джип. Видя опасность, наш друг жмет на педаль газа и почти успевает уйти. Основной удар пришелся на следующий за ним автомобиль. Водители двух столкнувшихся машин погибли.

   В этот самый момент секретарша Петра Петровича, рабочее место которой располагается непосредственно возле кабинета шефа, почувствовала запах. Отвратительный смрад шел явно из директорского кабинета. Женщина зашла внутрь и ужаснулась: в кабинете пахло словно от забытого куска мяса в отключенном холодильнике. Она взяла освежитель воздуха и прошла с ним по всей комнате. Два сильных резких запаха, витая в воздухе, стали распространяться и по другим кабинетам. Благо у одной верующей сотрудницы оказалось в столе немного святой воды. Она, сообразив, что запах тления не может проявиться без причины, окропила помещение, и тот исчез.

   После этого случая Петр Петрович круто изменил образ жизни, стал исповедоваться и регулярно причащаться.


   Кстати, о запахах. Умирала мама одной из наших верующих. Человек пожилой, той еще, старой, закваски. В свое время много потрудилась на общественной работе в профсоюзе, как могла, старалась помогать людям. Но в церковь никогда не ходила, ограничивалась только освящением куличей. В последний год жизни начала понемногу разворачиваться к Богу, даже вышила для нас большую красивую салфетку. А во время Великого поста согласилась собороваться, причащаться, правда, побрезговала.

   Причащал ее дома, когда она уже не вставала. Исповедалась бабушка как могла. Хотя я еще не встречал человека, который, ранее не бывая в храме, на смертном одре покаялся бы по-настоящему. Наконец согласилась причаститься.

   Старый человек постепенно угасал, а о ней по просьбе дочери молилось немало людей. Однажды та мне звонит:

   – Батюшка, где вы? Мне нужно с вами обязательно увидеться.

   Договорились о встрече, и та рассказывает:

   – Иду по дому и вдруг чувствую в коридоре отвратительный запах тухлятины. Сначала растерялась, думаю, из-за чего он мог появиться? Зашла в комнату к маме и поняла, что запах идет именно от нее. Только живой человек так пахнуть не может. Подхожу к ней, она лежит и смотрит на меня широко открытыми глазами, и в них страх, мне и самой стало не по себе. Я тогда перекрестилась и стала читать Иисусову молитву. Меня никто этому не учил, само собой в голову пришло. Только запах исчез немедленно, как и появился.

   Потом, уже на второй день после смерти мамы, вела машину и кожей почувствовала: сзади меня сидит что-то большое и страшное. Оно молча требует, чтобы я повернулась и посмотрела на него, а я не могу. Трасса переполнена, обернись я назад – и авария неминуема. Так и продолжаю ехать и слушать, как это нечто дышит мне на ухо. Наконец мой левый поворот, съезжаю на обочину и оборачиваюсь. Сзади, естественно, никого, но, вне сомнения, совсем недавно оно было рядом.

   Слушаю ее и думаю: вишь как забеспокоились, наверняка были уверены, что бабушка принадлежит им полностью и без остатка, а тут на тебе – молитва, Причастие. Вот и засуетились, запугивать начинают, отсюда и запахи, и страхования.


   Автомобиль, как средство повышенной опасности, неизменно привлекает внимание аггелов. Поэтому мы их и освящаем. Порой случаются просто анекдотичные истории. Просит меня знакомый владелец большого туристического автобуса освятить ему лобовое стекло.

   – Ты понимаешь, это стекло для нас сущая проблема. Оно такое большое, что если у кого камень из-под колеса вылетит, то уж точно не промахнется.

   И он показал, куда в последний раз попал камень и где потом пошла трещина.

   – На днях специально в Питер ездил стекло менять. Оно само сорок две тысячи стоит да за работу семь, вот и считай.

   Посочувствовав приятелю, я освятил предмет его беспокойства отдельно от всего остального автобуса, даже что-то пошутил по этому поводу, но святой водичкой полил на совесть. За что на следующий день и поплатился. Не пойми откуда взявшийся камушек ударил в лобовое стекло моего «москвича» и оставил на нем трещину, в точности напоминающую ту, о которой рассказывал вчерашний водитель автобуса.

   Автомобили я освящаю достаточно часто, может, именно из-за этого у меня так много страховых случаев?


   Приезжает ко мне из столицы женщина. Понятно, не от хорошей жизни. Просто так в нашу Тмутаракань не ездят. Потеряв дорогого человека, она сперва впала в отчаяние, а потом провалилась в депрессию. В таком состоянии люди способны на все. Кто-то посоветовал приехать именно к нам. Потому я и ездил встречать ее к нам на железнодорожную станцию.

   Не помню, о чем мы тогда говорили, но, когда отвозил ее назад на вокзал, понимал, страдать ей придется много, но глупостей она уже не натворит.

   На светофоре возле церкви, завершая маневр, делаю левый поворот. Передо мной едет другой автомобиль, внезапно он останавливается пропустить пешехода. Соблюдая дистанцию, остановился и я и немедленно почувствовал удар сзади. В меня въехали аккурат напротив входа в церковь.

   Выхожу из машины и с грустью смотрю на помятый бампер, рядом на асфальте валяются остатки разбитого фонаря. Кто бывал в такой ситуации, тот меня поймет. Машина хоть и железная, но привыкаешь и жалеешь ее точно живую. Из белого «форда» выходит мой «обидчик»:

   – Меня зовут Саркис, извини, не хотел. Слушай, дорогой, давай не будем вызывать ГАИ, а? Зачем нам, серьезным людям, вмешивать кого-то в наши дела. Здесь рядом армянская ремонтная мастерская, все расходы беру на себя.

   Как ни жаль было мне моего железного «друга», но я, продолжая оставаться священником, должен был, как говорится, стать над «схваткой» и анализировать сложившуюся ситуацию.

   У меня в машине сидела женщина, еще совсем недавно стоящая на грани жизни и смерти. На эту душу уже «положили глаз», но душа уходила из лап. Почему именно этот человек в белом «форде» оказался на этом месте именно в этот час? Может, теперь уже для него наступает «момент истины»? Я допускал, что Саркис, скорее всего, меня обманет, но это был его шанс, и он должен был его использовать.

   – Согласен, только ты видишь, я священник, и мы с тобою стоим возле храма, сдержи слово, очень тебя об этом прошу.

   Что я еще мог ему сказать? В ответ он, перекрестившись слева направо, торжественно подтвердил:

   – Клянусь, Бог мне свидетель!

   После таких слов судьба водителя белого «форда» оказалась полностью в его же собственных руках.

   Мы немедленно проехали в мастерскую, где молодой парень, тоже армянин, осмотрев повреждения моего автомобиля, что-то говорил Саркису на армянском языке. Тот стоял и кивал головой в знак согласия. Потом Георгий, так звали ремонтника, договорился уже со мной о дне, когда мне нужно будет приехать, и мы расстались.

   – А фонарь ты купи на свои деньги, Георгий его тоже поставит, а я по счету оплачу твои расходы, – добавил Саркис. Он уже готов был отъехать, но потом вдруг вышел из машины, вернулся и пожал мне руку: – Надо же, ты поверил мне на слово, спасибо, брат.

   У меня на душе просветлело, и появилась надежда, что и эта история будет иметь благополучный конец.

   В назначенный день молодой человек отремонтировал мою машину, поставил новый фонарь и позвонил Саркису. Они снова говорили по-армянски, но я понял, что Георгий, периодически бросая на меня виноватые взгляды, о чем-то просит собеседника, а тот с ним не соглашается и кладет трубку. Потом парень трет переносицу и объясняет:

   – Ладно, мои дела с Саркисом тебя не касаются, а за фонарь он тебе денег не отдаст.

   – Почему? Разве он беден?

   Георгий пожимает плечами:

   – В том-то и дело, что нет. У человека свое кафе, большой магазин, несколько строительных бригад. Не понимаю, зачем тогда клясться?

   Внутри у меня похолодело, значит, «сделка» все-таки состоялась.

   Прошел год, звонит мне Георгий, тот самый ремонтник, и просит окрестить его сына.

   Неделю спустя мы крестили маленького сынишку Георгия, и он спросил:

   – Ты помнишь Саркиса?

   – Конечно, но ничего о нем не знаю.

   – За год он потерял все – и кафе, и магазин, и строительные бригады. Сейчас таксует на той машине, в которой в тебя въехал. И все из-за того, что польстился на какую-то мелочь.

   Я уже думал, как бы ему объяснить, что происходит с нашим общим знакомым, но Георгий меня опередил:

   – Потому что в мире есть что-то важнее денег. И это «что-то» – Бог.

   Я удивился:

   – Георгий, ты действительно так думаешь?

   – Если бы так не думал, то и не пришел бы к тебе. Спасибо Саркису, это он меня научил.


   На днях ложусь спать, устраиваюсь поудобнее и, перед тем как заснуть, по привычке подумал: «Вот бы…» А мечтать-то и не о чем. Вспоминаю, о чем мечтал раньше. Все или исполнилось, или уже перестало быть насущным.

   Говорят, если перестаешь мечтать, значит, ты уже безнадежный старик. Нет-нет, мне еще рано записываться в старики, и я обязательно помечтаю. О чем? О том, чтобы снова пришли мечты.

«Не клонись-ка ты, головушка»

   У каждого уважающего себя писателя обязательно должен быть рассказ о сумасшедшем, причем желательно написанный от лица самого душевнобольного, этакое подобие гоголевских «Записок сумасшедшего». Поскольку к писателям себя причислять не решаюсь, но уважать себя все-таки уважаю, поэтому и дерзаю в подражание великим продолжить эту немного странную и очень трудную тему, пытаясь взглянуть на мир людей здоровых глазами человека болящего.

   Наш деревенский храм хоть и стоит в стороне от торного пути цивилизации, но и к нам, словно ветром опавшие листья, прибиваются порою ее жертвы.

   Первым, по-настоящему душевнобольным, с которым мне пришлось столкнуться, был Владимир, солидный пожилой мужчина, красивый и очень представительный. В течение трех лет, приезжая отдыхать в расположенный рядом с нами санаторий, он неизменно появлялся и у нас в храме. Причем ходил, стараясь не пропускать ни одной службы. Подойдет к свечному ящику, подаст несколько поминальных записок о живых и усопших, возьмет десяток свечей и молится возле подсвечников.

   На отдых Владимир привозил с собой несколько костюмов, но из галстуков неизменно предпочитал бабочку. Иногда он делал строгие замечания входящим в церковь, мог прогнать людей, стоящих на середине ковра по причине того, что, мол, топчут ногами узор, похожий на восьмиконечную звезду, символ Пресвятой Богородицы.

   Наши деревенские, впервые заприметив московского гостя, ломали головы, чем бы мог заниматься этот импозантный старик.

   – Чай, музыкант какой известный или даже профессор.

   И вот однажды одна из самых любопытных старушек, не удержавшись, сунулась-таки к нему с расспросами:

   – Милок, а ты кем по жизни-то идешь, больно уж вид у тебя гладкий?

   Владимир, немедленно изменившись лицом, резко парировал вопросом на вопрос:

   – А вы, мадам, случайно не на КГБ работаете, отчего это вы вдруг так заинтересовались моей личностью? – А сам так бочком, бочком, и вон из храма.

   В следующий свой приход он подошел ко мне, я как раз исповедовал, и спрашивает:

   – Это не по вашей ли наводке, батюшка, мною здесь интересуются? Что, все еще в КГБ стучите? И погоны до сих пор под рясой носите, а после исповеди отчеты куда надо составляете?

   От неожиданности и обиды я не нашелся, как ответить. И пока ловил воздух ртом, Владимир спокойно и с достоинством проследовал в глубину храма. В тот момент наш народ и пришел к выводу: москвич, как говорится, «с приветом», а то стал бы он так со священником разговаривать.

   На Илью-пророка заезжий красавчик почему-то пришел на службу с костылем в руках. Клирос запел, а Володя давай по храму с костылем круги нарезать, да быстро так, и кричит:

   – Люди, знаю я вашего попа, тот еще кагэбист, и все ваши попы кагэбисты! – Громко кричит, во весь свой могучий голос. И еще: – Немедленно верните мне мои записки, стукачи продажные!

   Что тут будешь делать, вышел из алтаря и прошу мужиков:

   – Братья, человек намеренно срывает службу, надо бы его на улицу вывести.

   Никто не ожидал, что этот старый интеллигент окажется таким физически сильным и будет так сопротивляться, но с Божьей помощью его все-таки удалось вынести из храма. Озорник, вскочив с газона, пришел в себя и, ухватив костыль, бежал в санаторий.

   Два последующих года Володя как ни в чем не бывало, приезжая на отдых, наведывался в церковь. Мы за ним присматривали, и как только человек начинал терять над собою контроль, его уже достаточно было предупредить:

   – Владимир, нам что, снова вас из храма выносить?

   – Нет-нет, – отвечал он всякий раз, поправляя неизменную бабочку, – пожалуй, я сам уйду.


   А вот Саша – человек мирный, такой тихий, безобидный алкоголик. В свое время его отправили исполнять интернациональный долг в дружественный нам Афганистан. Короче, как ушел он в те далекие годы на фронт, так до сих пор и не возвращается, воюет и воюет. Однажды Саша мне во всех подробностях рассказал, как отличить, сошел человек с ума во время боя или с ним только нервный срыв случился. Рассказывает о ком-то с видимым сочувствием, а себя больным не считает.

   Мы с ним как познакомились? Однажды подходит он ко мне после службы и докладывает:

   – Батюшка, разрешите доложить, за время дежурства в храме мною замечено и пресечено пять попыток поставить свечу на подсвечник вверх ногами, три случая прочитать заговор вместо молитвы, а так же пресечена попытка подпитаться энергией двумя колдуньями.

   – Откуда ты такой взялся, дорогой ты мой? – спрашиваю Сашу.

   – Командирован к вам седьмым небом и жду ваших дальнейших распоряжений.

   – Понятно. Тогда приказываю вести преимущественно наружное охранение храма во время совершения нами богослужений.

   – Есть, проводить наружное охранение!

   С тех пор иногда можно видеть, как в течение всей службы немолодой уже, сухощавый мужчина ходит вокруг нашего храма, внимательно вглядываясь в лица входящих. Он специально приезжает к нам из другого города и очень гордится своей службой.

   Иногда звонит мне и предупреждает, что поступила конфиденциальная информация, согласно которой в квадрате таком-то ожидается проход террористов, и что ему с группой боевых товарищей поручено блокировать ожидаемого противника.

   – Так что, батюшка, с трех до шести завтрашнего дня просьба никому без необходимости не появляться в указанном месте. Батюшка, вы уж там наших предупредите, пусть поостерегутся.

   – Понятно, спасибо, дружочек, что поставил в известность.

   Как-то приезжает в храм во хмелю, довольный, глаза сияют от радости:

   – Вчера лично президент вручил в Кремле нашему подразделению боевое гвардейское знамя.

   Мы его поздравляем, а у него на глазах блестят счастливые слезинки.

   – Заслужили, батюшка, мы же предупредили нападение на автоколонну по Ленинградке, а два месяца назад предотвратили взрывы на Минском направлении.

   И еще помню, как он входил в церковь после страшных взрывов в метро. На нем лица не было. Зашел незаметно и тихонько присел на лавочку, а я возьми, по глупости, да и ляпни:

   – Как же вы, Саша, такую беду пропустили, вам же гвардейское знамя недавно сам президент вручал?

   Мой вопрос Сане, словно удар под дых. Сломался человек пополам и стонет:

   – Батюшка, это я во всем виноват, недоглядел. Не могу понять, как прошли эти гады, почему разведка не сработала, ведь никогда не подводила, а в этот раз… Столько невинных людей погибло, а я ничего не сделал, не выполнил свой долг, простите меня! – И застонал мой сумасшедший солдат, точно от боли, обхватив голову руками.

   Я в те дни новостные сводки об этих взрывах во все глаза смотрел, и никто из тех, кто отвечает за нашу безопасность, не застонал и не попросил прощения. Оно и понятно, мы же люди «нормальные», а прощения просят только «безумные».


   В нашем мире после всех этих перемен последнего времени так мало осталось людей здоровых. Да и кого, по большому счету, считать здоровым? У любого, присмотревшись, можно найти червоточинку. Приезжаю однажды в семинарию, студенты в аудитории, собравшись вокруг одного из столов, что-то читают и громко смеются. А на мой вопрос отвечают:

   – Батюшка, вот нашли в корзине на сожжение, – и подают мне увесистую стопку листов, скрепленных степлером.

   Сегодня на официальные адреса церковных учреждений, в том числе и семинарий и даже отдельных храмов, приходит множество посланий, зачастую и от людей неадекватных. Кто-то шлет обличительные самиздатовские газеты, кто-то предлагает схемы кардинального преобразования церкви и мира, а в руки семинаристов попало послание под удивительно философским названием. Цитирую:

   «Общий план спасения падшего во многий грех беспощадного к самому себе и безнадежно сумасшедшего человечества Адама и Евы».

   – Очередной мессия, отец Александр, только написано до того смешно, что просто невозможно не смеяться.

   «Да, – думаю, – с мессиями я еще не встречался». Вот «император» имеется, буквально недавно объявился. Нормальный когда-то был человек, пока не запил. Пил-пил и вдруг слышит голос. Ты, мол, больше не Вова, а император всея Руси. Ну а раз он император, значит, остальные по логике – его рабы. Пришел он к нам в церковь, вызвал меня из алтаря и в торжественной обстановке вручил указ, написанный языком времен государя Иоанна Грозного, в соответствии с которым наш приход теперь обязан ежемесячно выплачивать ему десятину от приходских доходов. Но если император требует десятину, то каковы же аппетиты у современных мессий?

   Ребята отдали мне «план спасения», и уже вечером дома, имея возможность остаться одному, я хохотал над ним просто до неприличия, до слез. Скажу честно, никогда еще за последние годы так не смеялся.

   Достаточно того, что начинается план приблизительно так:

   «Ну что, ребята, не ждали? А вы думаете, как бывает? А так и бывает: ехали себе ехали, и вот – приехали! Жили себе – не тужили, и вот те на: конец света, оказывается!»

   А когда устал смеяться, стал замечать, что среди множества до смешного наивных рассуждений вчерашнего «реального пацана» вдруг зазвучали трагические нотки:

   «До 1997 года я был совершенным атеистом. И вот наступил 1997 год, в начале зимы пришел ко мне Господь Бог. И понял я, что Бог существует, но и мало того – ведь Он стал общаться со мной, посылая мне знамения Его и знаки, и перестал я быть атеистом. И радостно мне было, и легко, особенно когда пришел день, когда осознал, что я, оказывается, Царь и даже мессия.

   И совсем не понимал, что мне делать дальше, но, однако же, знал, что вот, оказывается, пришел спасать человечество, но не понимал, что делать дальше. И тогда вдруг явился Господь Бог ко мне с вопросом таким: вот у тебя есть Цель, пойдешь ли ты к ней легким и радостным путем наслаждения или же ты пойдешь к Цели путем страдания, как пошел Иисус? И ответил я Господу Богу моему, что пойду к Цели путем страдания. И я выбрал путь страдания: взял иголку, белую нитку и пошел в ванную зашивать себе рот».

   После чего и попал в психиатрическую больницу. Пробыл там два месяца и вышел с диагнозом «параноидная шизофрения». «А это вам, ребята, не шутки», – добавляет мессия.

   «Начал писать книгу, чтобы, значит, спасти человечество». Он пишет одну книгу за другой, потом их сжигает.

   «Три раза ездил в Москву. Очень много чего делал, стараясь все же спасти человечество и самого себя. Потом сломал себе пятку, неудачно выпрыгнув на ходу с поезда, и 5 февраля 2005 года в 14 часов 52 минуты осознал себя еще и воскресшим Адамом. Много работал в 2005 году, а в 2006-м все осознал и теперь знаю, что надо делать. Адам во мне полностью исцелился и знает, в чем причина всех бед и горестей человечества».

   Сумасшедший мессия не требовал денег, он вообще ничего не требовал. Человек, заболев, ощутил себя страдающим богом, сравнивая собственные страдания с искупительным подвигом Самого Христа.

   «О, каким же невероятным трудом дается мне каждое слово – кто бы знал. Говорить самые понятные и обыкновенные слова до чего же трудно. Просто раз уж я начал, то надо и заканчивать, и так каждый раз – и все впустую; и только потому, что я верю и надеюсь, я продолжаю работать. Но только это в последний раз, и если и в этот раз не будет ответа, то все, с меня хватит.

   В 2006 году происходили совершенно невероятные, не поддающиеся никакому объяснению вещи, и Господь Бог, Отец мой Небесный, приказывал мне делать, и я делал, и всякий раз это было только юродством. Меня постоянно увозили в дурдом, хотя истинно у меня все нормально с головой, но порою мне приходится делать то, что люди не могут понять, и я своими действиями никогда не причинял вреда людям, а больно и мучительно было только мне – с 1997 года, когда я «сошел с ума» и уверился в Господа моего. С 1997-го по 1998 год мне делали электросудорожную терапию. Десять раз мне делали эту мучительнейшую операцию – каждый раз в точности как перед расстрелом, и меня расстреливали».

   В его тексте множество смешных оборотов, бранных слов, неприличных сравнений, но нет угроз. И только единственное желание: привести к покаянию всех. Его план прост, «мессия» уверен, что если собрать в один кружок всех сильных мира сего и просто попросить их: «Ребята, давайте покаемся», то «не дураки же они, ведь понимают на самом деле, как нужно жить». Они покаются и обратятся к простым людям, и те, в свою очередь, тоже покаются, и никто никогда не будет больше страдать. «Так это все и будет со всем народонаселением земли, но вначале нужно вылечить голову человечества, то есть вылечить, привести к покаянию вождей человечества, царей человечества, господ и дам человечества. С простого же народа нечего взять, а даже и не в чем обвинить простой народ, потому что простой народ идет туда, куда его ведут вожди народа, и простой народ невиновен, что вожди оказались безумны, порочны и слепы. Простой же народ – это подавляющее большинство человечества, которое необходимо спасать, всех вообще, всех без исключения, чтобы никто из людей не оказался в аду, мучимый там адской болью».

   Со страниц этих, не поддающихся логике обычного здорового человека, кричит безумное нутро другого человека. Его безумные мысли и переживания, этот отчаянный крик немощного смертного начала, дерзнувшего поставить себя на место Бога и человеческими силами пытающегося преодолеть вселенский грех.

   Понятно, что такой подвиг человеку не под силу, но «исцеленный» Адам знает, что он мессия, и, значит, должен спасать, это его долг, а сил нет. Такое впечатление, будто с него содрали кожу, но он еще жив, и всякое соприкосновение с грехом вызывает у него нечеловеческие муки. Мало того, что он не может противостать греху, так еще и должен доказывать, что он не безумный мессия.

   Он пишет, обращаясь к одному из своих безответных адресатов:

   «Приезжай скорей ко мне, чтобы убедиться в том, что я не сумасшедший и не одержимый, чтобы убедиться, что разум мой совершенно исправен, а вера совершенно правильна и верна, хотя мне пришлось возиться со всей этой гадостью, мерзостью и скверной вселенной: даже и на самом дне ада побывал я, чтобы услышать от Господа Бога моего слово „многогрешный“, и это единственное, и главное, чудо, которое явил мне Господь Бог».

   Это легко – представить себе человека, спасающего весь мир, американские киношные герои делают это регулярно. Он здоров, хотя все вокруг считают его больным, просто такова его миссия, он должен спасти земной шарик со всем его народонаселением от ада и страданий, а все потому, что: «Дорогие мои, вы же все сумасшедшие, потому что живете во грехе».

   Мессия обречен на одиночество, от него отвернулись прежние друзья, но самое главное – от него ушла любимая. А это ужасно, ведь рядом с исцеленным Адамом должна быть исцеленная Ева, иначе общий замысел спасения не удастся. Но его Ева бежит от больного Адама и тем приносит ему еще большие муки. На каждой странице его плана и обида, и бранные слова в ее адрес, и надежда, что когда-нибудь она обязательно вернется, ведь он ее так любит.

   «Как же я устал, Наталья, Наташечка, подлая ты и неверная сумасшедшая моя любовь! Если бы только могла знать, как я много устал и как я сильно замучен! И надо ли мне спасать и спасти человечество? Но я точно знаю, что мне надо воскресить и вернуть тебя, чтобы ты, как чудесная и чудная медсестра, вылечила мне все мои страшные незаживающие раны». И страдания, предназначенные ей, как Еве, он возьмет на себя, ведь он уже привык постоянно чувствовать боль.

   Но, как всегда, дело спасения человечества упирается в какие-то банальности, хотя бы в те же деньги на почтовые отправления. Они нужны, чтобы отпечатать сам план спасения, размножить его, накупить сотни конвертов и почтовых марок. А если в твоем распоряжении только пенсия по инвалидности, то очень трудно спасать человечество. Ограничивая себя во всем, он шлет и шлет по адресам сильных мира сего свои безумные призывы к покаянию.

   «Я понимаю, что вам не очень-то приятно и спокойно перечитывать столь странный текст. А кому легко? Только, пожалуйста, не обижайтесь, ведь на дураков не обижаются. И еще, все в руках Божиих, и на все воля Твоя, Господи!»

   Читаю текст, и мне уже не хочется смеяться. Откладываю текст в сторону и думаю: мне бы так исполнять волю Божию. Только я-то человек разумный, слава Богу, со всеми вытекающими из этого факта обстоятельствами.


   А недавно у нас появилась новая прихожанка, ее зовут Людмила. Недалеко от храма она купила крохотный кусочек земли и этим летом поставила на нем такой же маленький щитовой домик. Когда она подошла познакомиться, за очками я увидел ее необыкновенные глаза, открытые и сострадающие всему миру, хотя, может, мне это так показалось. Человек уже в возрасте, а руки так волнуются, будто ей только семнадцать.

   – Вы, наверное, москвичка? – предполагаю я.

   – Да, батюшка, – улыбается Людмила, – я действительно из Москвы. Всю жизнь проработала врачом, вышла на пенсию, и хотя все еще продолжаю работать по специальности, но мечтаю иметь такое место, где на старости лет могла бы спрятаться и отдохнуть от всего человечества.

   Ее слова о «всем человечестве» напомнили мне о чем-то очень знакомом.

   – Доктор, вы случайно не психиатр? – И оказалось, попал в точку.

   Людмила была психиатром, и я наконец смог задать вопрос специалисту, на который уже столько лет мечтал получить ответ.

   – Доктор, а правда говорят, будто психиатр, долго работающий с сумасшедшими, становится со временем похожим на своих пациентов?

   – Да, батюшка, похоже, что так оно и есть.

   – А почему, Людмила, разве сумасшествие заразно?

   – Я не могу этого объяснить, но нередко дело обстоит именно так.


   Я бы еще долго потом ломал голову над этим феноменом, если бы мой друг отец Виктор не рассказал мне о том, как однажды, будучи тяжело раненным, впервые попал в военный госпиталь. В госпитале он подружился с тамошним хирургом, чеченцем по национальности. А потом, уже став профессиональным спецназовцем, он нередко заводил знакомства с военными хирургами. Так вот, по наблюдениям моего друга, лучшими военными хирургами являются кавказцы-мусульмане и евреи. Все тот же хирург-чеченец рассказывал, что его коллеги-славяне слишком душевны, потому что воспитаны в христианской традиции.

   Они жалеют раненого и всеми силами стараются спасти ему жизнь, даже тому, для кого эта жизнь после госпиталя превращается в сплошную муку.

   – Зачем страдать человеку, оставшемуся без рук и ног? Хирург должен руководствоваться не жалостью, а целесообразностью.

   Я тогда запомнил рассказ моего друга и попробовал распространить этот же принцип на врачей-психиатров. Может, и они начинают болеть, потому что независимо от себя невольно разделяют страдания своих пациентов?

   Хотя все это только догадки, люди мы сельские, живем в стороне от торных путей цивилизации и ничего в этих делах не понимаем. Пускай на эти темы рассуждают специалисты, а наше дело созывать людей в храм на молитву, на которую соберутся и здоровые, и больные, и психи, и психиатры.

   Нет, все-таки прав тот безумный «мессия», все мы в глазах Божиих больны грехом, из-за чего и страдаем, просто не многие это понимают. И в гордыне нашей все только больше усугубляем мучения. А любящий свое неразумное создание Господь смотрит на нас и смиренно ждет, когда же мы наконец Его услышим: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы».

Радоница

   Раньше, до того как стать верующим, я не любил бывать на кладбище. Скажу больше, кладбище всякий раз напоминало мне о конечности моей жизни, и от этого становилось грустно. Грустно жить на земле человеку, чья жизнь конечна.

   Жить? А ради чего? Для того, чтобы умереть? Бессмысленно все это. Здесь действительно до эволюции додумаешься. Человек появился на земле как результат цепочки положительных мутаций. Мол, это мы домутировались до сознания, совести и разума. Схватится порой человек за голову: и зачем я стал человеком? Кому нужны были все эти мутации, если, в конце концов, я превращусь в холмик земли или жалкую горстку пепла? Тогда вполне оправданно: бери от жизни все, что в состоянии взять, пока тебя самого еще черви не съели.

   Сознание, что ты слепок с вечного Образа, оправдывает твое бытие и вносит в него смысл. А мысль о предстоящей встрече с Творцом заставляет относиться к жизни ответственно. Открывается замысел: Он тебя любит, и ты дитя Его любви. И думаешь: хорошо-то как.

   Только после того, как я пришел к вере, кладбище перестало быть для меня страшным местом и превратилось в «хранилище оконченных повествований».

   Наше кладбище за селом в глубине леса делится на небольшое старое, начало которому было положено еще в XVII веке, и новое, но уже большое.

   Знаете, чем, кроме размеров, отличается наше сельское кладбище от таких же, но только городских?

   Так вот, практически все, кто похоронен на новом кладбище, отпеты мною. В судьбе почти каждого погребенного здесь человека мною сделана последняя запись. Я молюсь о них, помню многих из них. Тем более что и до рукоположения много лет жил и работал с этими людьми. И знаю, что от моей молитвы в чем-то зависит их посмертное бытие. Наша с ними связь не прервалась по их кончине. Духовное попечение не прекращается и за гробом.

   Церковный год с его устройством поминальных и родительских суббот и особенно пасхальным служением не позволяет нам забывать тех, кто уже ушел. И посещение могилок на Радоницу для меня всегда превращается в какое-то особое, радостное событие. Идешь на кладбище, словно в гости к друзьям, особенно к тем, кого успел полюбить еще при их земной жизни. С кем вместе молился и восстанавливал храм, моих братьев и сестер.

   Однажды снится мне сон, как раз перед тем, как идти служить на родительскую субботу. Будто бы я умер. Душа отлетела, и я даже увидел собственное тело. И так стало грустно и одновременно обидно, что ни с кем я не попрощался, не обнял своих малышей, матушку не поцеловал. И душа от обиды заплакала.

   Вдруг мысль: а родительская? Это же сколько сейчас народу в храм придет, а службы не будет. Откуда другому священнику взяться? И душа, привыкшая к ответственности, немедленно вернулась в тело. Проснулся и обрадовался, что все это только сон.

   Но память о том, как плакала душа, покинувшая тело, осталась со мною навсегда. С тех пор, отпевая, я стал сопереживать умершим.

   По входу на новое кладбище меня сразу же встречает Алексей. Многому я у него научился. И во многом хотел бы на него походить. Он умел и хотел жить. Но при всем жизнелюбии болезнь научила его терпеть и смиряться. Он умирал несколько лет, но всякий раз после соборований вставал и продолжал каждое воскресенье приходить в храм и причащаться. А ушел на Вознесение Господне, последнее, что он сказал мне, а я успел его причастить, было:

   – Спасибо тебе, батюшка, за все, спасибо.

   – Христос воскресе, Алексий!

   Совсем рядом ухоженная могилка младенца Сашеньки. Неизменный причастник практически всех воскресных литургий. Он утонул в Феодосии перед днем, когда должен был пойти в первый класс. Его отец, простой рабочий, не смог спасти дитя. Николай на «калымах» в свои выходные заработал денег, и ими мы оплатили труд иконописцев. Три большие иконы деисусного чина в приделе святителя Николая – его жертва в память о сыне.

   Однажды, уже после своей гибели, мальчик пришел к отцу во сне и сказал:

   – Папа, я уже много где побывал, но у преподобного Александра Свирского мне нравится больше всего.

   Христос воскресе, малыш! Молись там о нас.

   Ирина. Ирочка, я до сих пор не могу смириться с мыслью, что ты здесь, и уже целых шесть лет. Ты не должна была умирать, тем более в таком возрасте. Красавица ты наша. Никогда не забуду: после того как соборовал тебя и причастил, ты взяла мою руку в свои, уже полупрозрачные от болезни, и, поцеловав, сказала:

   – Теперь я ничего не боюсь. Спасибо тебе.

   Я думаю, ты не обижаешься, что я чуть ли не силком прогонял Андрея от твоей могилки. Знаешь, я бояться за него начал. Что делать, как говорится, мертвые к мертвым, живые к живым. Христос воскресе, радость наша!

   София, скажу тебе честно, так, как ты пекла блины, у нас до сих пор никто не печет. Ты думаешь, я шучу? На полном серьезе. Те школьники, что тогда вместе с нами убирали из храма мусор, а потом «уплетали» с чаем твои блины, уже выросли. У кого-то свои дети, а придут и все вспоминают, как мы их твоими блинами кормили.

   Как же нам было трудно! Это сейчас у нас и трапезная, и приходской дом в два этажа, а тогда – все «на коленке». До сих пор удивляюсь, как ты везде поспевала? Христос воскресе! Наш премудрый человек.

   Прасковьюшка! Ангел мой, моя бессменная алтарница. Сегодня Радоница и твоя восьмая годовщина рождения в вечность. Ты читала-то по слогам, а как многому меня научила. Друг мой, я благодарен Богу, что Он свел меня с тобой.

   Ты, матушка, молись обо мне, чтобы и мне когда-нибудь достичь меры твоей простоты. И чтобы вот так же научиться надеяться и уповать. Ты, конечно, знаешь, что твоя младшая дочь прекратила пьянствовать, пришла в храм, молится и постоянно причащается. Сегодня она, как ты, из церкви не выходит. Так что обе твои дочери в храме.

   Твоя молитва делает свое дело, даже по смерти она не теряет силу. Ты по ней все глаза выплакала, а время подошло, и она сама мне сказала:

   – Все, батюшка, возврата к прошлому не будет.

   Какая же ты у нас умница! Прасковьюшка, Христос воскресе!

   А здесь лежит мой старый знакомец, Василий Иваныч. На старости лет с ним случилась такая «проруха», влюбился человек, как мальчишка. Стихи о любви писать начал, а самому стыдно кому и признаться. А мне доверился. Придет к моему подъезду, сядет на лавочку и ждет, когда я увижу его и выйду. Тетрадку достанет, и полились «сонеты». Сколько раз, друг мой, я звал тебя в храм. Ты все обещал, да… так и не собрался. Христос воскресе, Иваныч!

   Вот начались богатые надгробия. Здесь, за внушительной металлической оградой, три камня. Так и есть, семья из трех человек. Петрович, сам предприниматель, хороший мужик, выпивающий, правда. Сына не уберег, подсадили парня из зажиточной семьи на иглу. Сколько лечили, все бесполезно. После смерти сына жена сама стала пить, да так, словно решила умереть. Жили они рядом с храмом. На церковной некогда земле дом построили, большой, красивый, жить бы в нем и жить.

   Зашел как-то Петрович к нам в церковь – а я голову ломаю, где бы денег на крышу найти? Зимний храм перекрыть край как нужно. С разрушенной колокольни откололся кусок и пробил крышу. Да одновременно в нескольких местах. Мы только-только внутри стены оштукатурили. Столько трудов положили.

   В церкви никого, только он и я. Подошел к нему, поприветствовал. Вижу, тяжело человеку, шутка ли, единственного сына потерять.

   – Петрович, – говорю, – в память о Косте сделай доброе дело. Видел, как кирпичами с колокольни крышу побило? Пока дождей нет, помоги нам перекрыться. Ты человек состоятельный, помоги. Еще и прихожан просить буду, всем миром и сделаем. Боюсь, дожди начнутся, штукатурку внутри загубим.

   Петрович помолчал, лицо у него такое хорошее, доброе, он действительно был славный дядька. Потом и говорит:

   – Знаешь, батя, я вот думал, как мне теперь жить. После смерти единственного сына. Как? И решил, что жить теперь буду только для себя. Так что, не обессудь, ищи других спонсоров.

   И действительно, стал Петрович жить для себя. Машину новую взял, за границей отдохнул, одеваться стал хорошо. А потом пропал Петрович. Неделю его найти не могли. И вот иду как-то днем в храм, догоняет меня мальчишечка лет десяти:

   – Батюшка, пойди погляди, что это? Я все смотрю-смотрю и никак не могу понять.

   Пошли мы с ним, и привел он меня за дом к Петровичу, там у них такая огромная лужища была. Смотрю, куда мальчонка указывает, и вижу, словно надутый мешок из-под сахара плавает, а вроде и не мешок, человека напоминает. Вызвали милицию. Невестка Петровича вытаскивала его из лужи. Говорит, видела у него во лбу дырку, точно от пули. Да кто тогда разбирался.

   Отпели мы его во дворе перед храмом. А через три месяца умерла и жена. Хороший дом остался, только пустой стоит.

   Христос воскресе, Петрович! Ты не думай, я на тебя зла не держу. После того, как ты отказался, пришел человек и сам помощь предложил, всю крышу на себя взял. Понимаешь, у Него все так. Если не ты, значит, кто-то другой. Это тебе уже известно. Бедный ты человек, Петрович, никому ты не нужен, но я и тебя не забываю.

   Какой уже год на праздник служу на могилке молодой мамочки. Переходила в Москве улицу по «зебре» на разрешающий сигнал светофора. И вдруг под красный вылетел джип. Наверное, была в сводке по городу за тот день про тебя крохотная заметка. Как я понял, водителя джипа оправдали. Да какая разница, оправдали его или нет? Минутный инцидент, а материнская боль не утихает все четыре года, болит сердце, и черную одежду не снимает.

   Как мы привыкли к этим новостным сводкам, там погибли, там взорвались, самолет упал. А ведь все это чья-то боль, слезы, разбитые сердца, дети-сироты.

   Мать, Христос воскресе, не плачь, начинай молиться о своей девочке. Пока есть силы, помоги ей.

   Большая мраморная плита с таким же портретом молодого парня. Юра работал на одной из заправок своего отца. Лет десять назад убили его ночью на работе какие-то наркоманы. Помню, как плакала в церкви его мама. У нас так заведено: если близкие в память о ком-то делают вклад в храм, икону заказывают, покупают подсвечник или что-то в этом роде, то мы заносим имя человека на постоянное поминовение.

   Предложил то же и Юриным близким. Мама услыхала, прекратила плакать. Ко мне подходит и тихо так:

   – Ты, батюшка только мужу моему не вздумай такое сказать. Боюсь, он тебя не поймет.

   Только тогда до меня дошло, если сына оставлял ночью на заправке одного без охраны работать, то действительно не поймет. Больше его родные в храм не заходят.

   Предали тебя, Юра, самые близкие, предали. Но ты прости им, родителей, сам знаешь, не выбирают. Только вот все думаю, как они тебе в глаза посмотрят, когда ты их там встречать будешь?

   На Радоницу никогда никого возле твоей могилки не бывает, но я помню тебя, твою беззлобность, поминаю иногда. Бог с ними со всеми. Христос воскресе, Юра, мы с тобой и вдвоем порадуемся.

   Уже на выходе встречаю одну нашу верующую из Москвы, она год назад прямо на Пасху хоронила у нас свою маму.

   – Раньше, – говорит, – не могла на кладбище бывать, не по себе было. А теперь сижу вот рядом с маминой могилкой, разговариваю с ней, и так на душе хорошо, уходить не хочется.

   А мы, Галочка, никуда и не уходим, это только кажется, что они где-то там, далеко от нас, а на самом деле они рядом, в наших сердцах, нашей памяти и нашей молитве. Ведь любовь, если она, конечно, есть, сама знаешь, и после смерти никуда не исчезает.

Фэн-шуй, или Сердечнокаменная болезнь

   Как правило, каждый, причащаясь за литургией, прежде должен исповедовать свои грехи, а уже потом и к Чаше подходить. Но на практике получается, что некоторые из нас это правило не исполняют. И этими некоторыми являемся мы, священники. Но не исполняем мы его не от «хорошей жизни», а потому, что далеко не все из нас имеют возможность покаяться перед литургией, хотя бы в повседневных грехах, поскольку служим поодиночке.

   И вот для того, чтобы и нам почистить свои души, один раз, во время очередного поста, все мы собираемся в центре благочиния на исповедь. Это не значит, что мы исповедуемся только четыре раза за год, находим возможность это делать чаще, но эти четыре встречи для нас закон. Добавлю, что и возможность посмотреть друг на друга, немного пообщаться, да и вообще хорошо побыть вместе.

   Вот на одной из таких встреч спрашивает меня один наш батюшка, отец Валерий:

   – Ты как-то хвалился что Дворкину «сектоведение» на пятерку сдал.

   – Было дело, – скромно отвечаю.

   – Тогда, пожалуйста, объясни мне, что такое «фэн-шуй»?

   Отец Валерий служит в немного необычном приходе, даже, можно сказать, совсем необычном.

   Его храм когда-то строился для большого села, был в нем и помещичий дом, и многочисленные крестьянские избы. Время прошло, и от самого села ничего не осталось, кроме этой самой помещичьей усадьбы.

   Еще в годы советской власти в ней стали располагать интернат для умственно отсталых людей, тех, кто таким уродился на свет. Есть в нем палаты, где люди способны сами передвигаться, а есть и такие, что только лежат, у кого-то есть разум, а у кого-то его нет. Человек уже вырос, он взрослый, большой размером тела, а по разуму – совершенное дитя.

   Храм использовался для каких-то хозяйственных нужд, большую часть его помещений зачем-то разобрали, но сохранилась колокольня и прилегающая к ней постройка. Усилиями доброхотов остаток храма отреставрировали, а к колокольне приделали небольшую аккуратненькую церквушечку.

   Все бы замечательно, служи себе, молись Богу, да только о том, кто будет в храм ходить, не подумали. Рассчитывали, видимо, на врачей, санитаров и прочий обслуживающий персонал, а получилось, что прихожанами стали вот эти самые «дурочки», а нормальные разумные люди молиться отказываются.

   Приходили одно время две-три санитарочки, а потом и они отошли. Почему, спросите, а потому, что поступила на работу в интернат новая сотрудница и заразила разумную его часть неведомым доселе увлечением под названием «фэн-шуй».

   И остались в храме одни неразумные. Вот и стал батюшка звать их на службы. Они приходили, стояли и сидели, слушая пение матушки и их дочки, а потом причащались без всякой исповеди – да и какая может быть исповедь у детей?

   – Батюшка, я так с ходу и не отвечу про этот самый «фэн-шуй», если бы ты про иеговистов спросил, то я бы тебе мог рассказать, а с этим явлением пока не сталкивался. Знаю только, что им сейчас многие увлекаются, но поинтересуюсь и обязательно сообщу, – пообещал я ему.

   Пообщались мы с батюшкой, посочувствовал я его незавидному положению. Попробуйте послужить среди людей умственно отсталых. Ни проповеди им не скажешь, ни наставление о вере христианской.

   А в воскресенье на литургию приезжает к нам наш бывший алтарник Дима. Пока алтарничал, закончил Свято-Тихоновский университет. У них с женой все никак не получалось с детьми. Но молились, и Господь сначала дал одного, а потом вдогонку и второго. Помню, как во время причащения он реагировал на детей, тогда у него своих еще не было. Как он умилялся этим маленьким ручкам и ножкам. После причастия показывает мне, как потешно дитя открывало ротик. Мне смешно, а у него слезы в глазах.

   Короче, Димина родная сестра родила мальчика, первенца. И вот приключилась такая беда, родился малыш с синдромом Дауна. Трагедия. Муж стал настаивать сдать «бракованное» дитя в приют и поскорее о нем забыть.

   – Это же не человек, – доказывал он жене.

   Люди они неверующие, да и детей у нас сегодня в семьях совсем мало, может, и действительно не должен даун занимать место здорового ребенка, поди тут разберись. Сколько ни ставь себя на место другого, а понимаешь, что не влезть тебе в его «шкуру», и уж тем более не решить за них судьбу этого мальчика.

   Отвезли малыша в интернат в соседнюю Московскую область. Выручают нас москвичи, спасибо им, и подлечить нас готовы, в таких делах вот тоже не оставляют. Сдали и забыли, а Дима не может забыть. Его-то семья верующая, детей так долго вымаливали, не получается забыть.

   Вот и поехали они с женой к племяннику-дауну. Договорились на первое время, что дитя будет расти в интернате, своего жилья у Димы пока еще нет, а дальше, как Бог даст, может, и заберут, все ж таки не чужая кровь. Стали периодически ездить, с ребенком играть. Поначалу все это держалось в тайне, но однажды Димка случайно проговорился матери. Просил ее молчать, да куда там. Мать дочке все рассказала. Та в слезы: «Я ребенка бросила, не смей поднимать то, что мною брошено».

   Получается, обличил брат сестру, не хотел, а обличил. Сейчас та с ним не здоровается. Вот такая проблема.

   Стал Дима литературу про даунов читать и делится:

   – Ты знаешь, батюшка, а ведь они, оказывается, очень добрые. Я уже многое про них узнал. Люди пишут, что через общение с даунами сами начинают познавать мир любви.

   Что это за явление такое? Не могу сказать. Помню, один рассказ из жизни, если не ошибаюсь, американских даунов. Говорят, у них дело с реабилитацией детей с синдромом Дауна вообще хорошо поставлено. И учить их стараются с обычными детьми в общеобразовательных школах, и спортом они занимаются. Одному не могут научить – не могут привить им дух соревновательности. Не хотят эти ребята двигаться к цели по головам других людей. Мы, нормальные, это можем, а они нет.

   Придумал там кто-то устроить среди даунов спортивные соревнования. Собрали человек десять и разъясняют им:

   – Вы должны бежать по дорожкам стадиона и стараться прибежать к финишу как можно быстрее. Тот, кто прибежит первым, тот и герой, тот и молодец и в награду получит «большую шоколадку».

   Побежали даунята друг за дружкой, а один возьми да и упади. Хорошо так упал, разбил коленку и заплакал. Тем остальным бы радоваться, одним конкурентом меньше. А следовательно, и «шоколада» больше. Так нет же, что значит неразумные они существа. Остановились, повернулись остальные девять и пошли назад к упавшему. Подняли его на руки и понесли к финишу все вместе, вот такие они, «дурочки».

   Да, тяжело тебе придется, Дима. Не столько с твоим племянником, сколько с самыми тебе близкими разумными людьми. А возьмешь мальчика в семью, сестру потеряешь окончательно.

   Ладно, все это лирика, мне же нужно узнать, что такое этот самый «фэн-шуй», чем это увлеклись наши разумные братья по специнтернату? Полез в интернет, читаю:

   «Фэн-шуй – настоящая магия, которую может создать каждый из нас и улучшить свою жизнь, всего лишь грамотно расставив предметы обстановки в доме или квартире согласно законам фэн-шуй».

   Символы и талисманы фэн-шуй подскажут, как призвать на помощь добрые магические силы, которые помогут решить все ваши проблемы».

   Читаю и думаю: какая, однако, замечательная панацея, эта «наука-магия», и сколько всяких полезных приспособлений к тому, чтобы разбогатеть. Действительно, ну зачем мне быть бедным и больным? Всего делов-то: расставил в доме мебель в соответствии с инструкцией и приманивай денежки многочисленными амулетами. Особенно мне приглянулись амулеты в виде жаб. Если правильно ими обложиться, то и удача к тебе сама прискачет, и копеечка к копеечке потечет. И не нужно голову ломать, как заработать. Купил «жабу в фонтане», пристроил ее в нужном месте, и порядок.

   Наверное, хуже не будет, если эту жабу время от времени по спинке поглаживать и просить о взаимопонимании. Да и на самом деле, что ей, жалко, что ли, хорошему человеку деньжат подкинуть?

   Если бы люди знали, как, оказывается, легко стать счастливым. Понятно, что по-настоящему к счастью могут идти только люди разумные, болящим деньги-то не нужны. Вот они пусть в церковь и ходят, потому что на большее все равно не способны.

   Была и у нас в храме одна такая болящая девушка, звали ее Марина. Умственно отсталая. По природе ей исполнилось где-то года двадцать два, а по факту ну от силы лет восемь. Жили они вдвоем с мамой, отец уже умер. Мама уходила работать бухгалтером, а Марина оставалась дома. Девочка научилась зажигать газовую плиту и разогревать себе обед.

   Любила она в храм ходить, благо что рядом. Храм городской, служили мы тогда почти каждый день, вот и бывала девушка у нас чуть ли не на каждой службе. Кстати, она исповедовалась и знала, что такое хорошо и что такое плохо. Разбирала свои поступки, давая им соответствующую нравственную оценку.

   Мне показалось, что мы с Мариной даже подружились. Она старалась чем-нибудь незамысловатым выразить мне свое внимание, а я, в свою очередь, неизменно сохранял для нее после службы просфорку. Девушка-ребенок… Как сейчас, она стоит у меня перед глазами в своем розовом в цветочек легком летнем платьице.

   Однажды девочка решила разогреть себе пищу. Она должна была открыть газ и поднести к конфорке зажженную спичку. Газ-то она открыла, да спички куда-то подевались. Любой разумный человек газ бы в таком случае выключил и спички бы поискал, но Мариночка не сообразила и газ не выключила, а когда нашла и чиркнула по коробку, произошел взрыв. Девушка обгорела, особенно пострадала область груди, от шеи до живота.

   Я пришел навестить свою подружку в нашу городскую больничку. Мариночка лежала наполовину обнаженной, а над грудью у нее был натянут марлевый полог от мух.

   Веселый врач со здоровым цинизмом на мой вопрос о положении ее дел ответил:

   – Батюшка, я думаю, это уже твой клиент.

   – Почему обязательно мой клиент? У нас что, не существует ожоговых центров? Почему бы ее не отвезти в область?

   – Да ты что?! Нормальным людям лекарств не хватает, а ты глупенькую предлагаешь лечить? – И, видя, что я расстроился, добавил: – Бать, не заморачивайся, ну что ты на самом деле? Ей ведь действительно лучше умереть. Кому она такая нужна, да еще с ожогами?

   Через какое-то время девушку выписали домой. Грудь у нее покрылась буграми и рубцами, напоминающими лунные кратеры, но только темно-малинового цвета. Требовалась пересадка кожи, но кому охота с дурочкой возиться, не умерла в больнице – и то славно. Больше я не видел, чтобы она вставала и ходила, хотя бы по дому.

   Потом меня перевели в другой храм, но я продолжать навещать Марину и ее маму. Девочка радовалась моим приходам. Когда я усаживался с ней рядом, она неизменно брала мою руку, что-то чертила у меня пальчиком на ладони и улыбалась.

   Постепенно ее положение стало ухудшаться. Я не очень-то понимаю, что там произошло в медицинском отношении. Но теперь, для того чтобы девушку спасти, из-за ожогов кожи и мышц, которые в свое время не стали лечить, нужно было взрезать грудину и расставлять саму грудную клетку. Врачи осмотрели Марину и пришли к выводу, что больная вряд ли перенесет такую тяжелую операцию. Интенсивное лечение, ожоговый шок, все это, мол, сказалось на сердце, скорее всего, девушка скончается прямо на операционном столе. Матери сказали:

   – Для вас есть разница, где умрет ваша дочь, на столе хирурга или дома? Дома она еще, может, немного и поживет.

   Как хотите, а я отказываюсь понимать таких врачей. На самом деле уж что-что, а сердце у нее оставалось здоровым, и мучения для Марины и ее мамы продлились еще на целых три года. Девушка слабела, но жила. Ей стали прописывать обезболивающие, и вскорости она уже не могла без них обходиться.

   Мама мне об этом ничего не говорила. Мариночка всякий раз радовалась моему приходу, но взять мою руку в свои уже не могла, и тогда я брал ее ладошку и рисовал на ней непонятные черточки. Ребенок улыбался.

   Помню свое последнее посещение. Она узнала меня, и вообще, как я понял, она меня ждала. Только улыбка ее была какой-то странной, с крепко стиснутыми зубами. Никогда она еще так не улыбалась. Я немного с ней поговорил. Чувствовалось, что Марина не всегда меня слышит. Она периодически запрокидывала голову назад, и зрачки ее глаз скрывались под лоб.

   После Причастия, когда мы стояли с ее мамой на пороге, в Марининой комнате послышался мучительный стон, потом стон вновь повторился. Я тревожно посмотрел на маму.

   – Обезболивающие уже не помогают, она стонет непрерывно.

   – Но я был с ней целых полчаса и ничего подобного не слышал.

   – Она щадила тебя, батюшка. Боится, что ты испугаешься ее боли и больше не придешь.

   На всю жизнь я запомнил эту ее улыбку с крепко стиснутыми зубами.

   Вскоре после Рождества Христова звоню отцу Валерию:

   – Батюшка, я готов просветить тебя по поводу фэн-шуй. – И рассказал ему то, что сам узнал из Интернета.

   Тот отвечает:

   – Да я так и понял, нормальная современная дурилка для доверчивых. Все в русле желаний нашего человека. Расставил «правильно» по схеме мебель, накупил амулетов – и держи карман шире. Деньги уже в пути. Думаю: что-то это мне напоминает? И вспомнил! «Золотой ключик» и деревянный носатый мальчик Буратино. Помнишь, как он закопал денежки на поле чудес в Стране дураков? А потом ждал, когда вырастет дерево с золотыми монетами. Ну один в один.

   Я здесь свою паству ходил поздравлять перед Новым годом и на Рождество. Они же натуральные дети, хоть и большие, а тоже ждут подарков. Вот и выступил в роли святителя Николая: кому конфетку, кому мандаринчик, кому печеньку.

   Потом заглянул в столовую, а там разумная половина интерната, моя потенциальная, но неуправляемая паства, столы накрывает. И все у них, как предписано по фэн-шуй. И направление по сторонам света выдержано, и столы расставлены именно так, чтобы приманить энергию удачи. Народ подготовился и оделся в соответствии с требованиями восточного календаря. А на столах между блюдами расставлены амулеты. И на каждом – неизменная жаба и божок богатства.

   Приглашают:

   – Батюшка, давайте с нами!

   Я их поблагодарил, поздравил с праздником. Конфетками, понятно, одаривать не стал, но пожелал, чтобы новый год стал для них слаще прошлого. За стол не садился, сослался на пост.

   Наутро сторожиха рассказывала, как перепились мои неразумные фэншуйщики, а что они потом вытворяли, об этом и говорить неудобно.

   – Я тебе знаешь что скажу, вот служу здесь уже четыре года, и вот какой напрашивается вывод. Моя умственно отсталая паства, что в храм регулярно приходит и причащается, натурально поумнела. У них и глаза стали осмысленнее на мир смотреть, и вопросы недетские задают. А вот разумные, мне кажется, за это время только поглупели, а уж как фэн-шуй занялись, так и вовсе в дурачков превратились. Я их к совести призываю: «Народ, для того чтобы жить богаче, работать надо. Если только бездельничать и водку пить, то, как ты эти столы ни крути, все одно без штанов останемся… А для начала нужно вернуться в храм».

   – А они?

   – Спорят со мной, доказывают, будто бы Богу них в душе, и в храм не идут. Вот такой у меня с ними и выходит непонятный «фэн-шуй».

Гиезиево проклятие

   Колокольня высотой сорок три метра, это в деревне. Ни денег, ни лесов, ни рабочих, а делать нужно – под угрозой обрушения верхний ярус. Там когда-то висел колокол весом шесть тонн. В свое время, в самом начале прошлого века, несколько сотен мужиков подняли его при помощи хитроумной системы коловоротов. А в 1935 году местная власть сбросила колокол вниз. Это, конечно, полегче, чем поднимать, но стену разворотили. С тех пор колокольню не чинили, и она медленно разрушалась. Ветер на такой высоте сильный, выдувает старый слабообожженный кирпич. А еще и вездесущие березки, словно опята, во множестве своем облепившие ствол колокольни.

   Нужны строительные леса, и мы целый год валили лес и распускали его на доски. И еще заготовили целый штабель длинных, метров по двадцать, хлыстов сосны. Но лес лесом, а если не найдешь умелых рабочих рук, то колокольню от обрушения не спасти. Кого мы только не просили, но люди или ужасались высотой колокольни, или требовали от нас невозможные суммы.

   Впору было отчаяться, но мы не унывали и молились, а Бог дал нам Файзулу с его многочисленными племянниками. И мы сделали колокольню, а день, когда после окончания работ с нее убрали строительные леса, стал праздником для всей округи.

   Белоснежная свеча на фоне унылой бесформенной громадины из выщербленного кирпича, но начало положено. Древние старушки, еще помнившие прежний храм, от радости плакали. И именно в этот момент меня в первый раз спросили:

   – Батюшка, а разве так можно, чтобы мусульмане восстанавливали православную церковь?

   Спрашивал человек сильный и небедный. Этот вопрос и у меня постоянно крутился в голове: почему никто не согласился работать на храме, кроме этих узбеков? Нина, наша староста, перехватывает инициативу: – А действительно почему? Семеныч, ты же из наших мест, и храм тебе этот, считай, родной. Поговорил бы с людьми, у нас много предпринимателей из местных, создали бы попечительский совет. Разве не жалко, что такая красота рушится, пропадает?

   С того дня у нас в самом деле заговорили о попечительском совете и даже как-то один раз собирались. Но дальше разговоров дело не пошло. У попечителей рядом с храмом росли величественные особняки.

   Трудно, очень трудно быть благодетелем. Это раньше русские купцы-миллионщики могли, так они и в Бога верили. Хотя вера – тоже не панацея. Был у нас на приходе человек, который стал приходить в храм, еще будучи простым рабочим. Решил он заняться бизнесом и слово дал: десятую часть от всех доходов станет отдавать на восстановление общей святыни. И Бог его услышал. С того времени все, что бы он ни делал, начало приносить деньги. Уже года через три его десятина в несколько раз превышала обычную для наших мест зарплату.

   Но оказалось, что малую десятину отдавать легко, а как денежки пошли, так больше и не смог. Сам же на себя и жаловался:

   – Чем дальше, тем больше жаба душит.

   Поначалу он было пытался на десятину свечами да и иконками отовариваться, а потом и так прекратил.

   Помню, как после моего назначения настоятелем пригласил он меня к себе, накрыл стол и предложил угощаться. Я сижу, ем, а сам он к еде не прикасается, скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и смотрит на меня. Кормит и смотрит оценивающе, словно хозяин на собаку. Вот ты мне понравишься, дам тебе кусок, и будешь жить, и будешь строиться, а не дам, так и не будешь. А я эти мысли его понимаю, да только, думаю, ладно, ради общего дела на время и собачью шкуру примерю. Только не пришлось, слава Богу. Ведь, если жаба за кого берется, то и дело доводит до конца. Вскоре построил человек большой дом, ушел от всех, а про церковь, говорят, вообще забыл.

   И на следующий год вновь пришлось просить узбеков. Штукатурили они внешний фасад. Работали хорошо, а наши бабушки в благодарность их бесплатно кормили. Со временем Файзула стал заглядывать в храм. К концу службы зайдет, стоит слушает. Потом, как и все, подойдет к кресту и священнику руку поцелует.

   У Файзулы своя система жизненной философии. Для него весь мир – мусульмане, и православные тоже мусульмане, только немного не такие, как у них на родине. К священнику, то есть ко мне, и к моей молитве у него доверие особое. Увидел, как мы служим водосвятные молебны, понравилось. Построит своих племянников и зовет меня их святой водой покропить. Я не отказываю, поливаю щедро:

   – Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

   Потом ловлю себя на мысли: это же почти формула крещения. Тогда пытаюсь им растолковать:

   – Я вас освящаю, но не крещу, так что оставайтесь мусульманами.

   А они все равно не понимают, среди них только Файзула по-русски говорит. Понимать не понимают, а под святую водичку бегут с удовольствием. И как идут на новый участок работать, так всякий раз благословляются и просят молитв.

   Вот где-то в эти самые дни пришло известие, что арестовали внука одной нашей прихожанки. Вадик, хороший работящий мальчишка, после школы работал и сам себя учил. И надо же, занялся наркотиками, институт окончил и сел. Получил несколько лет колонии, для бабушки это, конечно, был удар. Как она переживала! И когда Вадика перевели в ближайшую от нас зону, сразу же начала просить:

   – Батюшка, съездите к Вадику, поддержите мальчика, ему так нужна помощь.

   Договорился со священником, что окормлял ту зону, и поехал с Вадиком пообщаться.

   – Зачем тебе наркотики? Нашел чем торговать, ты же нормальный рабочий человек!

   – Батюшка, – отвечает, – мечтал машину купить, у всех есть, а у меня нет. Стал с зарплаты откладывать, но потом понял, что не заработать мне на нее, а здесь предложили с наркотой попробовать. Я сперва-то надеялся, что временная будет подработочка, а как денежки пошли, так и не смог остановиться.

   Снова жадная жаба, опасная страсть. Я ему тогда одну историю рассказал, еще с 80-х помню. Мне знакомая женщина на свою сестру жаловалась. Понадобились ей срочно деньги, триста рублей. На то время – сумма небольшая, но и не маленькая, хорошая такая месячная зарплата. Спросила у одного, другого, никто не дает.

   «А дай-ка, – думает, – у сестры займу».

   Просит, а та ей:

   – Сестричка, не обижайся, но не смогу тебя выручить. Хотя деньги у меня есть. Понимаешь, храню я их по разным местам, а перед сном достану все, пересчитаю – и вновь по тайникам. И без того, как все их в руках не подержу, не засыпаю. Знаю, что отдашь, да только сама посуди: ведь все эти дни, когда я буду пересчитывать мои деньги, у меня каждый вечер не будет хватать именно этих трехсот рублей. Я же с ума сойду.

   Наверняка не сразу человек стал таким. Наверное, вначале это было бережливостью, желанием не тратить деньги впустую. Хотелось скопить на что-то нужное, но потом однажды сами деньги превратились в некую абсолютную ценность и стали вожделенной целью.

   Я обращал внимание, редко какой состоятельный человек положит в кружку мелочь на сдачу. Как-то у нас у одного богача один за другим, с разницей в месяц, умерли тесть с тещей. И я помню, как его жена оба раза, заказывая отпевание, внимательно пересчитывала сдачу. Один раз это было двенадцать рублей мелочью. Я специально попросил сдать ей желтыми монетками, мне было интересно, как человек себя поведет. И женщина, хоронившая мать, внимательно пересчитала все до копеечки, а потом так же основательно, сортируя их по номиналу, уложила в кошелек.

   Есть у меня знакомая верующая бабушка, у нее старший сын весьма преуспевающий московский бизнесмен. Что-то мы с ней разговорились, и она говорит о сыне и почему-то во множественном числе:

   – Что у них, богатых, там на уме? Не поймешь. Я уже к ним и не езжу. Пока в институте учился, в общежитии жил, был добрым любящим мальчиком, а как богатеть начал – куда что подевалось? Вот оно, Гиезиево проклятие. – Я еще тогда подивился образности ее сравнения.

   Время шло, и вот уже настала очередь восстанавливать летнюю часть храма. А там одна только ротонда внутренним диаметром двенадцать метров и высотой под двадцать семь. Снова леса нужны.

   Надеялся, что для внутренних работ в лепешку расшибусь, но уговорю-таки наших русских мастеров. Ну хотя бы пусть для начала леса поставят. Посоветовали мне местную плотницкую бригаду. Они за неделю были способны срубить хороший жилой дом. С Михаилом, их главным, мы были знакомы уже лет двадцать. Пригласил его зайти посмотреть на предстоящую работу. Мишка долго ходил по храму, все что-то думал, промерял, а потом говорит:

   – Ладно, но за работу я возьму с тебя не меньше четырех тысяч долларов.

   Я не стал отказываться, хотя для нас это были большие деньги. Еще дня через два они пришли всей бригадой. Мужики серьезные и в меру пьющие.

   – Нет, четыре тысячи мало, давай за шесть.

   А у нас на леса и всю штукатурку всего-то десять.

   – Нет, – тихо говорит мой знакомец, – не сделаем мы эту работу, даже если и десять запросим. Не сможем.

   Я еще приглашал специалистов, разговаривал. Никто не согласился.

   Точно помню, что в те же самые дни проходили у нас выборы в органы местного самоуправления. И появились у нас «православные» кандидаты, хотя этих людей я в церкви никогда не видел. И все поспешили за поддержкой к батюшке. Как раз в период переговоров с Мишкиной бригадой пришел один очень солидный господин, а с ним сразу же и фотограф, увешанный специальной техникой.

   – Батюшка, – не просит, а командует кандидат, – мы сейчас с тобой встанем на фоне храма, а фотограф щелкнет, как ты благословляешь меня на выборы.

   Выборы – дело коррупционное, я это из газет знаю. Жду, когда кандидат меня подкупать начнет, а он, гляжу, и не собирается. Рукой машет, давай, мол, иди, не томи. Тогда я ему сам забрасываю:

   – Слушай, у меня с лесами проблема, нужны четыре тысячи долларов. Давай так: ты оплачиваешь работу плотников, и мы фотографируемся.

   Кандидат в сердцах даже плюнул:

   – Правильно говорят, жаднее попа никого не сыщешь, да мне с местными алкашами на порядок будет дешевле договориться.

   Плюнул и уехал, а вместе с ним уехала и моя надежда на русских мастеров. И вот я снова набираю знакомый номер.

   – Файзула, есть работа.

   Мои узбеки – отличные штукатуры, для них большие площади в радость. Файзула, обсчитывая предстоящий фронт работ, интересуется:

   – Ты же, батечка, своих хотел нанять, чего не стал?

   – Высоты боятся.

   – А чего ее бояться, – убеждает он меня, – просто нужно нормальные леса сделать.

   Я уж молчу, думаю, сейчас он мне цену за леса как загнет. А он все только про штукатурку речь ведет. Осторожно так намекаю:

   – Ну, леса-то поставить тоже денег стоит. Сколько запросишь?

   – Не забивай себе голову, батечка, сколько дашь, за то и спасибо.

   Три узбека за три недели построили леса, да такие, что народ к нам на экскурсии повалил. Два года своей грандиозностью они завораживали паломников. А когда их наконец начали разбирать, так было такое ощущение, которое, наверное, можно было бы сравнить только с ощущениями парижанина, если бы на его глазах стали рушить Эйфелеву башню.

   В прошлом году Мишка, мой старый знакомый бригадир плотников, неожиданно для всех покончил с собой. Страшная, ничем не мотивированная смерть. Он не пил и был совершенно здоров, вырастил детей и жил в ожидании внуков. Всю свою жизнь Мишка работал на трех работах. Человек по натуре не жадный, все на детей тратил. Пахал как вол, а свою мечту о достатке так и не воплотил. Как был гол как сокол, таким и остался. Может, через жалость к себе и уловил его враг, не знаю, но хороший рабочий человек наложил на себя руки. Я был у него дома. Уходя, плакал.


   Все эти годы продолжались и мои поездки к Вадику. Постепенно парнишка стал ходить в храм, молитвы читать, поститься. Обучился столярному делу, и начали они с товарищем киоты под иконы мастерить, разные полочки, подставки. По его просьбе привозил им в зону специальную литературу по иконописи. Бывает, едешь к нему, а он уже знает, что еду, сидит в храме и ждет.

   – Батюшка, я здесь всю свою жизнь пересмотрел. Понял, как часто и во многом ошибался. Поверите, глаза закрываю и вижу наш храм, в который я, глупец, и не заходил. Мне бы только отсюда выйти поскорее, первым делом в церковь побегу.

   Отмечаю в последнее время пугающую закономерность: прежде чем человеку полюбить свой храм, ему почему-то нужно обязательно сесть в тюрьму.

   Кстати сказать, работая в летнем храме, Файзула все примеривался к остаткам старого иконостаса. Доски из лиственницы еще крепкие, дачники их почему-то не разворовали.

   – Батечка, ты мне скажи, зачем нужны эти доски?

   Я ему рассказал об устройстве иконостаса, расположении икон. Бригадир выслушал и предлагает:

   – Все равно нам его делать придется, давай я мастера своего пришлю, по дереву хорошо работать может.

   – Вот тут ты не угадал, Файзула, по дереву и у меня скоро хороший специалист будет, он, правда, пока еще не совсем готов приступить к работе, но уже скоро начнет.

   Я знал, что Вадик подал на условно-досрочное освобождение, и мы всем храмом молились, чтобы парень вышел на свободу и воссоединился с бабушкой. Ну а у нас наконец-то появится свой верующий столяр. Прав бригадир, действительно пора уже и старый иконостас в порядок приводить.

   Сидим с Файзулой у нас в трапезной, пьем чай.

   – Батечка, если иконостас делать людей не найдешь, то ты меня зови, я бесплатно помогу. Ребят по вечерам давать буду, ты их только корми.

   – Ты, Файзула, человек восточный, хитрый, какой тебе интерес за бесплатно работать?

   – Большой интерес, батечка, как стали мы у тебя в храме трудиться, так ни одного года еще без денег не остались. Если у тебя немного получим, то после заказов столько, что за оставшиеся месяцы успеваем хорошо заработать. Другие бригады домой пустыми едут, а мы никогда не бываем в обиде. Мои ребята не глупые, понимают, почему нам Аллах помогает. Потому что мы храм строим. Домой приедем, в мечеть ковер большой купим. Мы каждый год ковер покупаем.

   Недоумеваю:

   – Зачем им столько ковров?

   Файзула смеется:

   – Аксакалам мягче будет, а молодые пускай учатся Бога благодарить. Племянники мои больше о деньгах думают, а я хочу, чтобы они людьми стали, и без веры это не получается.

   Эх, понимал бы это Мишка-строитель – и сегодня бы, глядишь, вместе с внуками по земле ходил. Файзула, конечно, молодец, мы с ним весь храм и подняли, но как бы мне хотелось, чтобы его строили наши мальчишки под руководством таких классных мастеров, каким был Михаил.

   На днях прихожу в храм и вижу Вадима. Стоит угловатый такой, потерявшийся, видно, что мыслями он пока еще весь там, в зоне. Подошел к нему, обнялись.

   – Не робей, Вадик, завтра же покажу тебе новый участок работы, иконостас начнем к служению готовить.

   Но молодой человек молчит и почему-то не смотрит в глаза.

   – Ты что, Вадик, ты не думай, мы работу оплатим как есть, все по совести. С голоду у нас не пропадешь. Иконостас сделаем, и иди трудись в миру.

   Но чувствую, неудобно парню, грызет его что-то.

   – Батюшка, ты извини, но мне уже друзья позвонили, есть срочная работа, москвичу одному надо коттедж отделать. Я уж пообещал, ребят подводить не хочется. А в храм я обязательно приду и буду работать… потом.

   Собрал после службы своих помощников. Так, мол, и так:

   – Узбеки предлагают без оплаты помочь нам с иконостасом. Соглашаемся? Как скажете, так и поступим.

   – Нет, – отвечают, – батюшка, не проси, иконостас сами сделаем, а то этак лет через тридцать племянники Файзулы уже на полном праве нашу церковь в свою мечеть превратят.

   Вглядываюсь в лица моих помощников. Как за эти годы все уже постарели! Что бы я без них делал? Без их молитвы и без их лепты. Конечно, трудно вот так постоянно с протянутой рукой, и в то же время, Господи, как же я Тебе благодарен, что так и не появился в нашем храме богатый спонсор, что поднимается он, по большому счету, на малую, но искреннюю жертву верных Твоих простецов, что удалось нам всем миром воссоздать Твою святыню. И за это счастье служить здесь Тебе, а не человеку, с его прихотями и капризами.

   А Вадик заходит в храм, редко, правда, но мы надеемся, что когда-то уже придет по-настоящему и останется навсегда. А то кто же после нас в восстановленном храме молиться станет, или будущее только за племянниками Файзулы?

За мир во всем мире

   Отец Павел, мой старый учитель и духовник, принадлежал к числу тех боголюбцев, что в послевоенные годы сошлись в лавру преподобного Сергия. Батюшка был принят в число братии в самом начале пятидесятых, а подвизался с монахами, принявшими постриг еще до революции.

   Человек по природе немногословный, внешне кажущийся суровым, отец архимандрит совершенно менялся, когда начинал рассказывать о чем-нибудь из того времени. Корю себя, почему я тогда ничего не записал? Конечно, многое забылось, но кое-что я все-таки помню.

   «Среди братии подвизались у нас и очень старые монахи, хотя, наверное, правильнее будет сказать, не старые, а духовно опытные. Подвижники, вошедшие в высокую меру, отличаются от остальных. Человеку, с ними незнакомому, они могут показаться даже какими-то странными, обычные нормальные люди так себя не ведут.

   Например, был у нас отец Мефодий, большой любитель и знаток «Добротолюбия», с этой книгой он практически никогда не расставался. Куда ни направляется, книга у него всегда под мышкой. Чуть выдалась свободная минутка, глядишь, он уже книжку свою листает. Попросишь его почитать из наставлений древних подвижников, а он радуется, что кому-то это интересно, и готов рассказывать о них тебе часами.

   Прознали про нашего отца Мефодия семинаристы. Периодически им давались задания на предмет исследования писаний авторов «Добротолюбия». Чтобы такую курсовую написать, всю книгу перевернуть придется, а студенты, они и в семинарии студенты. Кто-то им посоветовал обратиться к нашему батюшке Мефодию. Тот счастлив – люди хотят знать о практике монашеского делания. Все свободное время отец Мефодий щедро делился своими знаниями с молодыми людьми, давал им ссылки, советовал авторов. Так все задания за них и переделал. Один хитрец напишет, потом другому по эстафете батюшку передает, а тот как ребенок.

   Узнал об этом наместник. Вызвал отца Мефодия и строго-настрого запретил тому общаться со студентами. Те хоть и прослышали о запрете, а все продолжали умолять батюшку о помощи. Куда тому деваться, вот и посмел ослушаться грозного отца архимандрита.

   Но, как говорится, «Бог шельму метит». Возвращаясь из студенческого общежития в келью, отец ослушник со своей книгой попадается прямо навстречу начальнику. Попался – и сразу бух тому в ноги:

   – Прости, батюшка, нарушил я твой запрет.

   Отец наместник распалился не на шутку, не удержался и назвал нарушителя «гадом». Ах, мол, гад ты этакий! Но простил.

   В тот же вечер встречаю отца Мефодия, спешащего в храм на службу. Обращаюсь к нему, как обычно, по имени. А тот мне в ответ:

   – Простите, батюшка, только с сегодняшнего дня мое имя «отец Гад», это меня так отец наместник переименовал, наверное, в честь ветхозаветного пророка Гада.

   Вот святой человек, даже мысли такой не допустил, что начальствующий мог его в сердцах как-то обозвать, решил, что теперь у него новое имя. Это какая же простота!

   В монастырском корпусе недалеко от моей располагалась келья архимандрита Симеона. В лавру он поступил еще ребенком, в самом начале века. Его отец, овдовев, решил уйти в монастырь, а у самого двое детей, мальчик семи лет и девочка – пяти. Недолго думая, посадил он их в тележку и развез по монастырям. Так будущий отец Симеон и стал воспитанником монастырского приюта, а потом плавно перетек и в число монастырской братии.

   Имей бы он семью, родителей, может, и жизнь бы его по-другому сложилась, а так, куда еще было идти? А идти хотелось. Потому, узнав о начале войны с германцами, молодой послушник загорелся желанием отправиться на войну. Поначалу он было пытался получить благословение отца наместника идти воевать, но тот в ответ на его просьбу только руками замахал. Выхода не оставалось, как только бежать.

   В первой же атаке, в которой монаху-добровольцу пришлось участвовать, его сильно контузило, он потерял сознание и пришел в себя только в госпитале. Отца Симеона комиссовали и отправили назад в монастырь. Вернувшись в лавру, он искренне покаялся в непослушании. Наместник, человек мудрый, простил нарушителя и вновь принял его в число братии.

   Жизнь вернулась в свое привычное русло, только воспоминания о той страшной атаке преследовали батюшку постоянно. Во сне он видел себя с винтовкой наперевес среди других солдат и точно таких же солдат-германцев, бегущих им навстречу. Разрывы артиллерийских снарядов и парящие в воздухе оторванные головы, руки, ноги в солдатских обмотках. И всю жизнь, уже став стариком, продолжал молиться о мире, а самым большим злом на земле считал войну. Всем сердцем он поддерживал деятельность советского Комитета защиты мира и деньги, что попадали ему в руки, отправлял на его счет.

   Была у него одна странность, кто-то принимал ее за чудачество, и все же. Отец Симеон считал, что во время выборов его бюллетень должен непременно первым попасть в урну для голосования. Потому в шесть часов утра он уже появлялся у дверей избирательного участка, куда были приписаны и монахи, живущие в монастыре.

   Быстро проголосовав, батюшка доставал из кармана подрясника сколько-то денег и клал на стол перед членами избирательной комиссии.

   – А это, – указывал он на деньги, – на дело мира.

   Ребята из комиссии, наши же семинаристы, звонили отцу эконому и спрашивали:

   – Батюшка, отец Симеон дал нам денег на «дело мира», что нам с ними делать?

   – Выполнять благословение, – шутил отец эконом, – купите себе что-нибудь к обеду и мирно между собой поделите.

   Даже в дни праздников, когда уставом за трапезой полагалось вино, отец Симеон мог встать и предложить тост за мир во всем мире:

   – Отцы, страшное это дело – война, станем молиться, чтобы Бог хранил наше отечество.

   Старенький отец Симеон слыл опытным духовником, потому я ходил к нему на исповедь. Однажды прихожу каяться, встал на колени. Батюшка открывает требник читать слова чина исповеди, и у него из книжки выпадает листок бумаги. Он парит в воздухе и ложится прямо передо мной. Конечно, не скромно читать чужие бумаги, но я не удержался и взглянул.

   Передо мной лежала телеграмма. В ней на куске телетайпной ленты было напечатано: «г. Мурманск архимандриту Симеону. Сердечно благодарю за помощь фронту. И. Сталин».

   Отец архимандрит, смутившись, быстро убрал телеграмму назад к себе в требник.

   – Прочитал? Удивлен, наверное? Ладно, чтобы тебе не изнывать от любопытства, расскажу, как я ее получил.

   После закрытия лавры я служил на севере в городе Мурманске, был настоятелем и одновременно единственным служащим священником. К нам тогда ссылали множество отцов, но официальное разрешение от властей на совершение треб имелось только у меня. Помолиться в алтаре приходили и ссыльные владыки. Иногда во время службы возле престола стояло с десяток архиереев, а воздевать руки мог только я один. Очень это было тяжелое время.

   Батюшка рассказывал, как он старался молиться и везде успевать, ведь за ним, единственным тогда легально служащим священником, стояла огромная паства. Одного только не хватало отцу Симеону: он никогда не проповедовал. Боялся, как он говорил, своего скудоумия и не решался наставлять тех, кого считал выше себя. И в одну из ночей во сне он увидел Пресвятую Деву, Она и укорила его в том, что он всегда молчит.

   – Что же мне делать, Матушка, не способен я слово говорить.

   – Тогда бери написанные проповеди и читай.

   – Кого же мне читать, Матушка?

   И в ответ Пресвятая назвала ему имя автора одного из сборников проповедей. Этой книги у него как раз-то и не было.

   Утром в храме он рассказал псаломщику о своем сне, тот отвечает:

   – Есть у меня такой сборник.

   И вечером принес его отцу Симеону

   – С тех пор я на каждой службе стал читать очередное краткое поучение известного проповедника. Вы бы видели, как плакали люди от его незамысловатых слов.

   Не было в лавре другого такого любителя проповедовать, как отец Симеон, даже если он сам не говорил с амвона, так обязательно приходил послушать других. Не пропускал и учебных студенческих проповедей. Все уже устанут и разойдутся, а батюшка все будет тихонечко стоять где-то поодаль и слушать.

   Мой знакомый священник в те годы, будучи учащимся семинарии, в один из таких дней слушал поучение отца Симеона. Молодежь любила пообщаться со старым монахом. Неожиданно он повернулся к моему знакомому и сказал остальным:

   – Позвольте представить, перед вами будущий ректор N-ской семинарии.

   Какой ректор, какой семинарии?! 70-е годы, церкви дозволялось существовать в строго очерченных границах отведенного для нее гетто. И вдруг N-ская семинария, которая тогда не могла существовать ни при каких условиях. Ребята посмеялись над шуткой старика. Только теперь этот батюшка действительно вот уже много лет несет послушание ректора N-ской семинарии.

   Года три назад его пригласили в Швейцарию выступить на христианском конгрессе. Католикам и протестантам хотелось услышать историю подвига Оптинских старцев. А потом, когда ему задали вопрос, сталкивался ли он в своей жизни с подвижниками такого уровня, батюшка и рассказал об архимандрите Симеоне.

   А тот, как началась война с немцами, сразу объ явил о начале сбора пожертвований. Причем не только в своем храме, но по всему Мурманску и окрестным поселениям. Много ездил, просил жертвовать, и люди отзывались. За короткий срок батюшка набрал два мешка денег крупными купюрами.

   Надо их как-то в Москву переправлять – а кому такую сумму доверишь? Время военное, а деньги неучтенные. Вот и решился отец Симеон сам отправляться в столицу.

   Не знаю, как уж он там добирался, но представить могу. 1941 год, немец стремительно приближается к Москве. Идущие на фронт эшелоны с солдатами, а назад – бесконечные составы с беженцами. И среди этого бескрайнего человеческого моря маленькая фигурка немолодого уже человека в рясе с крестом и двумя большими мешками в руках.

   – Куда ты, отец? Что дома-то не сидится?

   – В Москву еду, к товарищу Сталину, народ пожертвования собрал, надо фронту помочь.

   Таким образом, батюшка добрался до Москвы и заявился в Кремль. Правда, к самому товарищу Сталину его не пропустили, но деньги приняли и выдали расписку в получении за печатью ответственного финработника. А вернувшись в Мурманск, отец настоятель вскоре и получил благодарственное письмо за подписью Верховного главнокомандующего.

   Но самое необычное воспоминание из всего того, что связано в моей памяти с отцом Симеоном, случилось во время посещения лавры «черным папой», главой ордена иезуитов, посетившим Советский Союз».

   Конечно, отец Павел называл мне и год, и даже вспоминал имя того «черного папы», но я, увы, не удосужился записать.

   «В лавру свозили всех гостей, посещавших Москву, особенно тех, кто имел хоть какое-то отношение к Церкви. Привезли и генерала ордена иезуитов. Небольшого роста, в черной сутане, все время своего посещения он ходил, сцепив пальцы за спиной и взглядом уткнувшись в землю. То ли ему было откровенно скучно, то ли таким видимым образом он выражал свое снисходительное отношение к возрасту наших святынь. Попробуй удивить пятнадцатым веком того, кто каждый день из окошка своего кабинета смотрит на развалины Колизея.

   – Перед вами церковь преподобного Сергия с Трапезной палатой, построенная в семнадцатом веке.

   Гость, поджав губы, мельком бросает взгляд в сторону храма и снова смотрит в землю.

   – Рядом – знаменитая колокольня, возведенная по проекту князя Ухтомского, высота восемьдесят восемь метров, что на шесть метров выше колокольни Ивана Великого в Москве.

   В глазах иностранного гостя никакого интереса, хотя было заметно, как внимательно он всматривается в лица попадавшихся им навстречу монахов.

   Неожиданно иезуит остановился. Боковым зрением он заприметил идущего по соседней дорожке отца Симеона и принялся поедать того глазами. Отец Симеон почувствовал к себе внимание человека в незнакомом ему облачении, хотя, конечно, его ответный интерес был вызван вовсе не облачением – слишком часто бывали в лавре официальные делегации, и все к этому привыкли. Просто в глазах странного гостя было что-то такое, мимо чего не смог пройти старый монах.

   Они стояли молча и внимательно вглядывались один в другого. Потом одновременно сделали шаг навстречу, потом еще шаг, и вот два совершенно незнакомых, не говорящих на одном языке человека, широко расставив руки, побежали друг к другу и обнялись. Как сияли их глаза, сколько в них было радости!

   Стало понятно, что ходил и искал в лавре «черный папа», – он, словно тот Диоген, хотел найти человека, святость искал.

   Когда делегация высокопоставленных иезуитов покинула монастырь, батюшка подошел ко мне и спросил:

   – Отец, а кто это к нам приезжал?

   Не стал я ему ничего рассказывать, ведь неизвестно еще, как старик переживет, когда узнает, что на глазах всей монастырской братии он обнимался с генералом ордена иезуитов. Потому и сказал:

   – Это был просто хороший человек.

   Чем тот вполне удовлетворился и зашагал дальше по своим делам».

   Вспомнить эту историю мне пришлось много лет спустя. Меня попросили выступить на конференции, посвященной памяти удивительного подвижника Федора Петровича Гааза. Немца, католика, всю жизнь прожившего в Москве. Врача безмездного, сумевшего полюбить и вместить в своем сердце всю босяцкую каторжную Россию. Конференцию в преддверии прославления доктора Гааза проводила католическая митрополия. Ехать на встречу собирался другой батюшка, но в последний момент заболел и перепоручил выступление мне.

   За три оставшихся дня я не успел в полной мере подготовиться, слишком уж тема доклада была специфична. Потому только и смог разве что обозначить предложенную мне тему.

   Это был первый и последний раз, когда я выступал перед столь представительным собранием. Съехались епископы из Италии, Франции и Германии. Прямо передо мной расположились все четыре католических епископа из России, а рядом в президиуме сидел их митрополит. В программе конференции напротив имен большинства выступающих были напечатаны слова: «доктор богословия». Поскольку мой сан из всех представленных в собрании был самый маленький, то и выступать меня поставили в самом конце, после меня значились только ужин и концерт. Потому два долгих дня я был вынужден сидеть и слушать выступающих. Они сказали много хороших слов в память о «святом докторе» и еще обсуждали пути сближения с нами, православными, живущими в России.

   Наконец председательствующий митрополит предоставил слово и мне. В течение нескольких минут кратко и, как мне показалось, доходчиво я отрапортовал уважаемому собранию то, что было обозначено темой, и замолчал. По сценарию подобного рода конференций мне должны были ответить сдержанными хлопками и отпустить, тем более что, отказавшись от ужина, я вполне еще успевал на электричку. Но они молчали, чувствовалось, что кроме дежурного доклада люди ждали от меня, единственного среди них православного человека, чего-то еще, не зря же они ехали к нам так издалека.

   Тогда, набравшись смелости, я предложил:

   – А хотите расскажу вам одну историю?

   В ответ народ одобрительно закивал головами, давай, мол, отец, не стесняйся.

   – Короче, не знаю точно, когда это было, мне духовник мой рассказывал. Приехал к нам в Советский Союз ваш «черный папа».

   Все тут же повернулись в сторону историка-консультанта, присутствующего здесь же в зале.

   – Да, – немедленно подтвердил тот, – действительно, в 19.. году, – я от волнения снова не запомнил ни года, ни имени того человека, – к нам в Москву приезжал генерал ордена иезуитов. Только мы, католики, не называем его «черным папой».

   – Так вот… – продолжил я и стал рассказывать про отца Симеона. Как всю свою жизнь он по-своему, может, немножко и смешно, боролся за мир во всем мире, как добирался поздней осенью 1941 года в столицу с собранными среди ссыльных пожертвованиями на помощь фронту. И о той самой встрече, когда два таких непохожих, обитающих на разных планетах человека вдруг почувствовали друг в друге что-то такое, из-за чего, презрев возраст и положение, бегом побежали и бросились в объятия. Наверное, и мы, когда сумеем почувствовать друг в друге что-то такое очень важное и к себе притягивающее, не останемся стоять на месте, и тоже побежим, и тоже обнимемся.

   И они услышали меня, эти люди из Италии, Франции и Германии. И хлопали так, что мне стало страшно за их ладони.

   Сойдя с трибуны, я поспешил на электричку, и каждый из тех, кто попадался мне в коридоре – простые уборщицы, официантки, рабочие, – улыбаясь, крестили меня вслед и кричали:

   – Спасибо! – Будто они тоже сидели где-то там в зале и слушали историю про отца Симеона.

   А я уже бежал по улицам Москвы, по ступенькам эскалаторов в метро. Каюсь, не успевая купить билет, перепрыгнул через турникет на вокзале. У меня был шанс успеть на последний автобус, идущий ко мне в деревню. И вы знаете, я успел!

Великим постом

   Первая неделя Великого поста. Самая строгая и самая трудная. Служить приходится каждый день, а сами службы долгие и однообразные. Вместо пения много читаем, а если что и поем, то без всяких красот, не развлекательно-протяжно и в унисон.

   Помню, матушка – это еще до того, как она стала постоянно трудиться регентом, – во время обеденного перерыва бежала в храм, благо что работала недалеко, и на литургии Преждеосвященных Даров пела вот это мое самое любимое:

   «Да исправится молитва моя яко кадило пред Тобою…»

   Потом она возвращалась в контору и, разбирая бумаги, непроизвольно продолжала напевать что-нибудь из постовых песнопений. А начальница ее просила:

   – Я тебя умоляю, прекрати эту зубную боль.

   В это время на буднях обычная литургия не служится, но для того, чтобы верующим в такие дни не оставаться без Причастия, на службе в воскресенье священник освящает несколько дополнительных агнцев. На каждом агнце делается глубокий надрез в форме равноконечного креста, и этот надрез священник ложечкой для Причастия наполняет кровью Христовой. Или, как говорят, «напояет» кровью. Потом готовый к Причастию агнец помещается на специальную металлическую тарелку с подставкой, дискос, и накрывается покровцом.

   В среду или пятницу во время молитвы агнец дробят на части по количеству причастников в храме, а потом все подходят к Чаше и причащаются. Мне нравится служить литургию Преждеосвященных Даров, за эти годы ее последовательность я выучил чуть ли не наизусть. Удивительная, пронзительная служба.

   В первые дни поста почти ничего не ешь. Накануне заговляясь, доедаешь остатки скоромной пищи. Стараешься, чтобы в холодильнике ничего не оставалось и не портилось. Выбрасывать продукты грех. Из-за этого переедаешь и испытываешь досаду.

   Не люблю заговляться, впрочем, как и, наоборот, разговляться. К постной пище быстро привыкаешь и вскоре начинаешь ощущать в теле непривычную легкость, поклоны кладутся запросто, и походка становится такой, словно ты не идешь, а паришь, едва касаясь земли. А разговеешься, и чувство легкости исчезает.

   На первой неделе Великого поста привычный хлеб пахнет так, как не пахнет в другие дни. И картошка на воде имеет непередаваемый вкус. Разговляясь, скоромную пищу ешь, словно траву: ни вкуса, ни запаха. Едим, потому что привыкли, да и хлопот с ее готовкой меньше. И уже тогда, в день разговения, вновь начинаешь мечтать: скорей бы уж пост, что ли.

   В пятницу первой седмицы Великого поста мы съехались в один из храмов сослужить епископу. Февраль, накануне выпало много снега, и его еще не успели убрать. Машины приходится бросать где придется, забираясь в сугробы, в надежде, что после службы тебе помогут и вытолкнут на дорогу.

   Однажды точно так же владыка приезжал к нам на приход и тоже на литургию Преждеосвященных Даров. Помню это чувство, когда епископ сам причащается, а потом и всех нас причащает освященным тобою агнцем. В этом чувстве нет тщеславия или гордыни, скорее, захватывает дух ощущение причастности к Тому, перед Кем все равно недостойны – и епископы, и рядовое священство.

   После службы клиросные, иподиаконы и мы, священники, следуем в трапезную. Она располагается на территории храма и одной стеной встроена в его каменную ограду. Под колокольней есть отдельный боковой выход, пройдя им, попадаешь в крошечный внутренний дворик и через него прямиком в трапезную. Мы выстраиваемся и идем попарно, точно монахи в монастыре. Вернее, мы пробираемся по сугробам. Дворники из числа волонтеров увлеклись молитвой и не успели расчистить дорожку.

   Для владыки общая трапеза после службы – дело очень важное. Он помнит всех, кто сослужил ему у престола, и не сядет за стол, пока не убедится, что все в сборе.

   Сам он идет последним в монашеском клобуке и жезлом в руках. Идем в тишине, пост, трезвон не положен. Перед входом в трапезную процессия останавливается, и мы пропускаем епископа вперед. Вот он уже почти подходит к двери и собирается взяться за ручку.

   Как вдруг совершенно неожиданно рядом с ним появляется женщина. То, что это женщина, догадываешься не сразу. Она неопределенного возраста, хотя и понятно, что немолодая, одета не пойми как. Лицо обрюзгшее, с щеками, наплывающими на воротник. Взгляд, устремленный на владыку, и глаза, горящие ненавидящим безумием. Но все это мы разглядели после, а пока сперва еще только слышим ее пронзительный вопль:

   – А-а-а!!! Посмотрите на него! Ишь ты, идет он у нас тут с палкой. Страшный какой! Не боюсь я твоей палки! Вот только еще хоть раз к нам появись, так я сама тебя этой палкой и отделаю!

   Откуда она взялась? После я добросовестно обшарил весь дворик в поиске ее следов, но они шли только в одну сторону, это уже когда она от нас убегала. Убегала, хотя никто ее не преследовал.

   Она кричит, а владыка стоит, опершись на палку. Она, не отрываясь, смотрит на него, а он куда-то вниз, себе под ноги. Почему-то никто из нас не вмешался и не прогнал ее. Хотя бесноватые неопасны, нападать они не станут. Они просто кричат, причем кричать могут все что угодно. Порой оскорбительно, а иногда как бы обличая в содеянных грехах.

   Сейчас же в тишине этого маленького внутреннего дворика, отделенного стеной от внешнего мира, крик бесноватой звучал совершенно нелепо и даже как-то болезненно на фоне тишины и белого, искрящегося под солнцем снега. Епископ продолжал молча опираться на посох. Женщина кричала все тише, ее взгляд все больше приобретал осмысленность и утрачивал злобность. Наконец она метнулась в сторону и быстро, чуть ли не бегом, если так можно сказать про человека, пробирающегося по глубокому снегу, устремилась в ту самую дверь, из которой мы только что выходили на трапезу.

   Уже за столом владыка поинтересовался, знает ли кто-нибудь эту женщину. Оказалось, что никто ее раньше не встречал.

   Один из священников, уже пожилой и, наверное, самый опытный из нас, отец Николай спрашивает:

   – А как вы думаете, владыка, могла эта бесноватая просто взять и материализоваться?

   – Как это?

   – Не знаю, из воздуха, что ли. Вот отец Александр говорит, что осмотрел весь дворик, но так и не обнаружил, как она сюда попала.

   – Чудеса! – Владыка разводит руками и улыбается, а потом предлагает: – Раз у нас все так складывается, давайте поговорим о чудесах.

   Помню, я, еще будучи священником, познакомился с тогда уже немолодой женщиной. В сорок первом году ее, поскольку она имела медицинское образование, призвали в армию, и она попала на фронт, на самый передний край. И ей наравне с мужчинами пришлось участвовать в боевых действиях и испытать на себе весь ужас войны. И вот однажды, в один из дней, когда было очень уж страшно, она, прежде неверующий человек, комсомолка, опустившись в изнеможении на какой-то пенек, как могла, взмолилась:

   «Господи, если Ты есть, помоги! Мне страшно, я еще совсем молодая и хочу жить!»

   Глаза поднимает и видит: стоит перед ней старичок, весь такой домашний, смотрит на нее, словно родной ее дедушка, тот, что сейчас там, за тысячи верст от войны, и улыбается:

   «Не бойся, внученька, ты не умрешь. Пройдешь сквозь войну и невредимой вернешься домой. Только не забывай молиться».

   «Кому, дедушка?»

   «Богу молись, деточка».

   Тут ее внимание что-то отвлекло, а дедушка пропал так же неожиданно, как и появился. А она действительно потом дошла с нашими войсками аж до Берлина и ни разу не была ранена. Молилась постоянно и говорила, будто это к ней сам святитель Николай приходил. Вот как. Ее несколько раз представляли к орденам и медалям, только она награды брать не соглашалась.

   После войны поселилась в Сергиевом Посаде, тогда это еще был Загорск, и стала монахиней в миру. Я бывал у нее дома. Последний раз заезжал, когда уже был епископом. Добрая такая старушка, увидела меня с панагией и от неожиданности растерялась:

   «Благослови, владыка».

   Суетится, не знает, чем и угостить. Потом вспомнила:

   «Да у меня же под кроватью банка кислого молока! Сейчас я тебя угощу, владыка. А то скажешь потом, вот, мол, к бабушке заходил, а она меня даже за стол не усадила».

   Я ее останавливать, а уже бабушку не угомонить. Забирается она под кровать, шарит там в темноте и в волнении опрокидывает банку. До сих пор помню, как оно разливается по полу, течет к моим ногам, а моя старушечка плачет:

   «Нечем мне тебя угостить, владыченька».

   Я ее потом и отпевал. Такое вот чудо, отцы. Теперь ваш черед. – И поворачивается к сидящему рядом батюшке: – Отец Игорь, ты у нас человек просвещенный, жил за границей, много что видел. Поделись с нами.

   Отец Игорь, ученый-биолог, в начале перестройки перебрался в Европу и преподавал в одном из немецких университетов. Спустя много лет профессор вернулся на родину и принял сан.

   – Благословите, владыка. Сейчас вот вспоминал, и пришло на память. Дружил я с одним человеком, из числа наших эмигрантов из России. Там, вдали от родины, многие приходят в храмы, образуя православные общины. Вот и они с женой тоже пришли.

   Только верующей по-настоящему была она, а он приходил с ней больше за компанию. Конечно, женщина мечтала, чтобы ее муж тоже поверил, и постоянно об этом молилась.

   Мой знакомый работал в дорожной бригаде. В тот день они, установив специальное ограждение и предупреждающие знаки, проводили на одной из полос скоростной трассы необходимый ремонт. Прокопали траншею глубиной этак сантиметров на семьдесят. Он как раз и стоял в этой самой траншее, а один из водителей зазевался и, не заметив предупреждающих знаков, сметая ограждения, вылетел прямо на дорожников.

   И вот ситуация: машина по всем законам физики неминуемо должна была его раздавить. Тем более что он в тот момент стоял к ней спиной и не мог ее видеть. Все кинулись врассыпную, понимая, что товарищ их обречен. И вдруг какая-то невидимая сила в доли секунды выдергивает человека из траншеи и отбрасывает далеко в сторону. Мой товарищ даже не ушибся. Он сам мне эту историю и рассказал.

   – Получается, он спасся по молитвам своей жены?

   – Скорее всего, да. Больше-то о нем никто не молился.

   – И какова дальнейшая судьба этого человека? Он стал верующим?

   – Нет, – отец Игорь в раздумье повел плечами, – почему-то не стал. Более того, спустя какое-то время супруги расстались.

   За столом воцарилось молчание.

   – А я, – прервав молчание, отозвался кто-то из батюшек, – был знаком с одним предпринимателем. Правда, уже, к сожалению, покойным. Всю жизнь человек строил жилые дома и производственные помещения, а когда советская власть закончилась, собрал вокруг себя опытных работяг и принялся работать самостоятельно. Дела его пошли в гору и скоро он уже был одним из самых состоятельных людей в нашем городе.

   Этот человек никогда и никому не помогал. Пока однажды к нему не пришли и не попросили об этом. Он подумал: а почему бы и не помочь? И помог, потом еще кому-то и еще. Ему понравилось помогать людям. И храмам помогал, хотя на службы никогда не ходил и не молился. Помню, звоню ему зачем-то, а он сразу:

   «Ты куда пропал? Неужели вам ничего не нужно?»

   Однажды в разговоре с другим бизнесменом я обмолвился о том, как наш общий знакомый занимается благотворительностью и помогает очень многим.

   «Как?! – воскликнул мой собеседник. – Быть такого не может! Сережа и благотворительность – понятия несовместимые. Да он всегда был скрягой, снега зимой не выпросишь».

   «Наверное, Сережа и сам так думал, пока не понял, что он на самом деле из себя представляет».

   Он погиб в автомобильной катастрофе. Отвлекся на телефонный звонок.

   Несколько месяцев спустя я случайно разговорился с его вдовой и услышал от нее удивительную историю.

   «Сережа явился мне в ночь с тридцать восьмого на тридцать девятый день после его смерти».

   «Вы хотите сказать – приснился?»

   «Не знаю, судите сами. Он сказал: „Наташа, я не успел помочь одной женщине. Она приходила и просила о детях. Нужны два слуховых аппарата. Я пообещал, но попал в аварию. Вера Ивановна, наш бухгалтер, должна ее помнить, разговор был при ней, и она записала адрес той женщины у себя в ежедневнике".

   На следующий день мы с Верой Ивановной перерыли ее бумаги и нашли ту запись. Созвонились с просительницей, договорились о встрече и выкупили заказанные ею слуховые аппараты».

   Кто-то вздохнул:

   – Да, после такого видения точно в церковь побежишь.

   – Нет, никто не побежал. Хотя, может, еще не время.

   – Во сне много чего случается, – продолжает очередной рассказчик, – и духи, бывает, приходят разные. Наши дети выросли, и мы с матушкой остались вдвоем. Она частенько уезжает в Москву нянчиться с внуками, а я живу один.

   Однажды сплю у себя на диване, обычно я его не раскладываю. И чувствую, будто лежит со мной кто-то рядом и меня обнимает. Хорошо так обнимает, плотно, и руки и ноги – все обхватил.

   Сплю я чутко. Проснулся и сразу понял, кто меня обнял. Матушка и раньше просила квартиру освятить, замечала: живет у нас кто-то. Я не верил и все отшучивался, ты, мол, уезжаешь, так пусть хоть кто-нибудь со мной остается, все не один. Дошутился.

   Начинаю мысленно читать «Отче наш», не отпускает. Тогда вспоминаю «Да воскреснет Бог…» и чувствую, как невидимые, но очень сильные руки что есть мочи сдавили меня в своих объятиях. Еще немного, и мои кости затрещат. Мелькает мысль: хорошо еще дышать могу. Страха никакого, знаю, никуда он не денется, отпустит. И действительно, под конец молитвы отпустил. А я на него разозлился и давай ругаться. Утром уехал по делам, а вечером вернулся и освятил квартиру. – Батюшка улыбнулся. – Теперь я совсем один.

   – Вот это ты, отец, напрасно, – отозвался владыка, – не стоит с ними ругаться. Они этого только и ждут. Помню, в житии оптинского старца Макария есть такой эпизод. Один бесноватый подбежал к преподобному и ударил его по щеке. А тот, ни секунды не раздумывая, подставил ему другую. Не человеку, бесу подставил. И тот вышел из несчастного. Смирение – единственный способ победить врага.

   – Благословите, владыка, в продолжение темы. – Это наш отец Николай. – Я тут вспомнил. Это еще в советское время, я тогда настоятельствовал в одном из храмов в далекой глубинке. В те годы в храмах если и служили, то большей частью в таких вот отдаленных местах. Потом пришла перестройка, и вместе с ней появились бандиты. Они тогда разъезжали по деревням в поисках старых икон, стариков грабили, не брезговали и храмами.

   К нам они заявились ночью, два больших джипа. Меня сторож разбудил:

   «Батюшка, вставай! Бандиты! Народ скликать надо».

   Я кинулся по домам, стучался в окна, созывая всех в храм, а одну бабушку за милицией послал. Там если задками бежать, всего четыре километра. Народ собрался в церковь, свет зажгли и стали читать акафист. Только что могут несколько старушек против восьми вооруженных мужиков?! А без оружия они не ездили.

   Вынес я из алтаря свой крест-мощевик и положил на аналой. Вот этот, я когда еду куда-нибудь, всегда на себя его надеваю. В нем частички мощей четырнадцати святых, в том числе Леонтия Ростовского и Никиты Новгородского. Бесноватые рядом с ним начинают биться.

   Машины постояли-постояли и уехали. Я думаю, нас Бог по молитвам вот этих святых и спас.

   – А что было потом?

   – Потом меня перевели на другое место, и я забрал мощевик с собой.

   – А что с храмом?

   – Его потом грабили бессчетное количество раз. Сейчас вот только угомонились, да там уже и грабить нечего. На стенах старинные оклады, а в них иконы, что из календарей бабушки вырезали. На них они и молятся.

   Потом мы пошли провожать владыку. Дружно выталкивали из снега его машину. Затем помогали друг другу. И в этот момент снова появилась наша знакомая. Где-то она до того отсиживалась. Только где? Храм уже закрыли, а рядом ни магазинов, ни контор. Одни загадки с нею.

   Тычет пальцем в сторону отца Николая и кричит:

   – Чего я вам скажу, люди! Этот-то, бородатый, моего тела возжелал! Нет, вы представляете?! – Кричит, разводит руками, словно ища поддержки у идущих мимо прохожих. – А я ведь, между прочим, замужняя женщина, а он возжелал!

   Люди, обходя ее стороной, старались побыстрее пройти и спешили дальше. А бесноватая все кричала и кричала. Маленького росточка, обрюзгшая, в странного покроя одежде. Ее обвинения в адрес отца Николая звучали нелепо, и хотелось смеяться. Но когда ты знаешь, кто кричит устами несчастного человека, то смеяться уже совсем не хочется. Ты понимаешь, что он не только в ней, но и рядом с тобою, совсем рядом.

   Не знаю, как бы я поступил на месте отца Николая, а он неожиданно поклонился ей и сказал:

   – Мать, ты уж прости меня, Христа ради. Я больше не буду.

   Бесноватую точно в грудь толкнули. Отскакивает она назад и, не находя подходящих слов, ловит ртом воздух. Потом, собравшись с силами, снова, но уже не так громко, будто бы извиняясь, продолжила:

   – Возжелал моего тела, а у меня есть муж, Вовка. Вот я ему все скажу, он тебе надает, злой поп!

   Батюшка снова ей кланяется:

   – И у Вовки твоего, Христа ради, прощения прошу.

   Это уже было слишком, женщина повернулась и снова побежала прочь, хотя и здесь за нею никто не гнался. С тех пор мы ее в наших местах больше не видели.

   Первая седмица Великого поста. Да, это очень напряженное время. Скудная еда и ежедневные долгие службы с десятками поклонов. Но именно в эти дни, как ни в какие другие, храмы наполняются множеством молящихся.

   Подходит она к концу, и жалко. Вместе с ней уходит в прошлое что-то такое для тебя очень важное и по-настоящему ценное. И в то же время не ощущается трагедии, потому что ничего в нашей жизни просто так не проходит, но становится частью тебя и называется опытом.

Вперед в прошлое

   – Батюшк, – радуется моя староста, – к нам гости!

   И бежит из трапезной навстречу отцу Нафанаилу. Он у нас гость, к сожалению, редкий. Потому всякий раз его приезд превращается в событие для всех, кто его знает и любит, а не любить его невозможно. Просто вы его не знаете, а то бы точно так же радовались его приезду, как и мы.

   Отец Нафанаил человек огромных размеров и большого сердца. Внешность его весьма колоритна, а сам он по-детски наивный, доверчивый и совершенно беззлобный человек. Общаясь с ним, начинаешь верить, что сердце способно занимать большую часть человеческого тела.

   Не имея систематического образования, но обладая поразительной памятью, он превратился в энциклопедиста сегодняшних дней. Кажется, нет такого вопроса, в обсуждении которого батюшка не мог бы принять участия, но особым его коньком, любимым детищем стало старообрядчество.

   Не знаю, есть ли сегодня специалисты, разбирающиеся в этой теме лучше, чем наш отец игумен. Разумеется, что в округе все антиквары и букинисты – его лучшие друзья. Как только где-то появляются дореволюционные издания старообрядцев, первый звонок, естественно, ему. Благо что в нашей местности, во всяком случае – раньше, старообрядцы селились во множестве.

   Как-то в разговоре со мной он спросил:

   – Батюшка, ты действительно не знаком с отцом Лаврентием?

   Нет, конечно же я и раньше был наслышан об этом человеке, настоятеле старообрядческого храма, находящегося в нашем благочинии, но вживую никогда не встречался.

   – Ты же миссионер, отче, и для тебя это непростительно. Так что готовься, я тебе позвоню, и мы обязательно к ним съездим.

   Ехать в гости и без подарка неудобно, поэтому соображаю, что бы такое можно было им подарить? И вспоминаю, что на днях мне принесли старинную книгу. Это была богослужебная Минея, не представляющая для нас особой ценности. Стал смотреть, книга очень старая, видно, что реставрировалась где-то уже в середине XVIII века. Но главное, издана она была еще до времени патриарха Никона. Продавать подарок никогда не стану. Менять ее на что-то еще? Я не любитель. Пожертвовать в местный музей? Зачем? Пускай книга возвращается к тем, кому она по-настоящему нужна. Тем более что когда-то она им и принадлежала.

   Поэтому когда отец Нафанаил предупредил меня:

   – Завтра заезжаю за тобой, и едем к отцу Лаврентию, – то, не стану скрывать, я обрадовался предстоящей совместной поездке.

   Батюшка заходит в трапезную, всех благословляет и обнимает.

   – Ой нет, дорогие, спаси вас Бог, чай с отцом Александром мы будем пить в гостях.

   Я беру большой старинный фолиант, и мы садимся в его «Волгу».

   Через некоторое время машина въезжает в город N-ск, долго еще крадемся узенькими дорожками между частными домами. Вот и нужный нам дом, обнесенный высоким забором. Стучим, и нам открывают. Встречает нас сам отец Лаврентий, энергично вышагивая навстречу.

   Хозяин дома – пожилой уже крепыш, среднего роста, с седыми удлиненными волосами и отрытым взглядом пронзительных глаз. Отец Нафанаил представляет ему меня, а тот, в свою очередь, знакомит нас с диаконом Вениамином.

   Диакон – прямая противоположность отцу Лаврентию. Небольшого роста, сухощавый и от этого кажущийся выше ростом. Прекрасное лицо аскета, если бы я писал образ древнего святого, то непременно бы просил его позировать. Его взгляд – взгляд интроверта. Он смотрел на меня, но казалось, что продолжает смотреть в самого себя, не позволяя новым впечатлениям нарушить его внутреннее равновесие.

   Знакомясь с отцом диаконом, вспоминаю, что лицо его мне уже знакомо. Года за четыре до этого мы с ним встречались. Как-то, проезжая по улицам города N-ска, я увидел храм, о существовании которого раньше не подозревал. Мне объяснили, что этот храм принадлежит старообрядцам-поповцам. Вот в нем-то мы и познакомились с отцом Вениамином. Храм еще восстанавливался, и меня тогда удивило, что работал он в нем один. В течение почти десяти лет с небольшой группой помощников человек строил храм. В памяти об этой встрече у меня осталось ощущение его одиночества и отчужденности от мира.

   И вот теперь мы снова пересеклись. Кстати, в свое время Вениамин играл в народном театре. Я знаком с женщиной, которая тоже была участником их труппы. Она хорошо отзывается о нем и все вспоминает, как он однажды объявил: «Пришла пора возвращаться к духовным корням». После этого будущий диакон оставил театр, работу в Совете городских депутатов и ушел сторожем в молельный дом. И в эти же дни он начинает строить храм.

   Нас усадили за стол, говорил и командовал всем отец Лаврентий. Немедленно одна из бабушек и отец диакон, духовное чадо отца Лаврентия, стали носить угощения, самые простые: вареную картошку, соленые огурцы и капусту. Открыли баночку шпрот. Я, будучи наслышан о неприветливости старообрядцев, наблюдал за приготовлениями и ждал, будет ли кто-нибудь кроме нас отцом Нафанаилом садиться за стол. Но мои опасения оказались напрасны, сел и отец протопоп и отец диакон, только последний ел очень мало.

   Отец Лаврентий оказался интересным собеседником, правда, в какое-то время он было попытался начать богословский спор и стал нахваливать приснопоминаемого протопопа Аввакума.

   Слушать это было откровенно скучно. Заметив, что гости загрустили, отец протопоп сменил тему, и я понял, почему мой друг так любит общаться с хозяином этого дома.

   Напротив меня сидел удивительный рассказчик и человек, до самозабвения влюбленный в отечественную историю. Отец Нафанаил тут же подключился к разговору, и я слушал их диалог точно так же, как слушаю весенним утром по дороге в храм перекличку соловьев, – с наслаждением.

   Потом нас пригласили посмотреть домовый храм, его иконы. Несколько икон были действительно интересными, но не настолько, как я ожидал увидеть у почитателей старого обряда. Выяснилось, что несколько лет назад этот частный дом, перестроенный под храм, был ограблен неизвестными разбойниками. Вынесли несколько десятков икон, среди которых были и старинного письма. Вспоминал об этом старик с болью. Здесь же я впервые увидел «тощие» свечи. Это старинные пудовые восковые свечи, практически не зажигаемые на службах. И стоят они больше для украшения, зато и производят своими размерами колоссальное впечатление.

   – Отец Лаврентий, а отец Александр привез вам с отцом Вениамином подарок. Вот, просим взглянуть. – И батюшка Нафанаил предложил мне самому достать книгу из пакета.

   Когда старый священник взял книгу в руки, открыл ее и стал листать, то я увидел, как он весь внутренне подобрался и чуть дыша стал гладить ладонью по страницам, восстановленным древним реставратором. Он что-то говорил, но так тихо, что я ничего не расслышал. Хотел было переспросить, но потом догадался – человек разговаривал с книгой. Наконец он произнес:

   – Эта книга будет одной из самых чудесных в нашей коллекции, посмотрите на эти страницы, с какой любовью наши предшественники их восстанавливали, как искусно проведена замена пришедших в негодность частей листа.

   Все внимание протопопа переключилось на мою персону, уже мне, а не отцу Нафанаилу он стал рассказывать об иконах их храма, крещениях, венчаниях и еще много о чем, просто я уже всего не помню. Потом он расспрашивал меня о храме, в котором я служу, и обо мне самом.

   – Отец Александр – миссионер нашего благочиния, – вставил мой друг.

   И лица старообрядцев мгновенно изменились.

   – Как – миссионер?! А почему же ты нам такую ценную книгу привез? Почему не обличаешь и не убеждаешь нас переходить в единоверчество?

   Вопросы сыпались градом. Я помню, каким испытующим взглядом смотрел в ту минуту на меня диакон Вениамин.

   На самом деле они недоумевали. В их понимании миссионер – это тот человек, который по своему положению обязан противостоять влиянию старообрядчества, а не дарить им такие подарки. Действительно, до революции все так и было, и миссионеров по епархиям назначали чаще всего именно для этой цели. Но сегодня-то уже все не так. И я стал объяснять, что нам со старообрядцами никак нельзя враждовать. А воюем мы все по старой памяти, продолжая видеть друг в друге противников, хотя давно уже стали естественными союзниками.

   Общаясь со старообрядцами, я пришел к выводу, что, в отличие от них, мы живем уже иным мировосприятием, а они задержались в прошлом. Наши священники, еще недавно в большинстве своем не знающие веры, не видят в старообрядцах врагов, мы не помним времени противостояния с ними, тем более что в нем было больше политики, а не вероучительных расхождений.

   Старообрядческое священство – а это все чаще потомственное священство – видит в нас только опасных «никониан». Так когда-то учили их деды и прадеды, так по инерции продолжают считать и их потомки.

   Старообрядцы, как никто, чувствительны к любым недружественным в их адрес выпадам с нашей стороны, потому что продолжают их ждать, им даже становится неуютно, когда их нет. Ведь если есть гонения, то известно, как нужно на них реагировать. Понятно, кто есть враг, и отработана система противодействия, а когда нет нападок, то и ответная позиция становится непонятной, а это дезориентирует.

   Мы сидели за столом, все больше говорили отцы Нафанаил и Лаврентий, я только иногда позволял себе вставлять небольшие междометия. Отец диакон не говорил вообще, периодически вставая для того, чтобы поменять тарелки или поставить на огонь чайник. Его взгляд все больше был направлен в стол или на башмаки. Я догадывался, что он молился, и только начальственные распоряжения отца настоятеля отрывали его от этого занятия.

   Через несколько месяцев встречаю в метрополии своего друга:

   – Помнишь, мы у старообрядцев познакомились с диаконом Вениамином? На днях он принял постриг с именем М. У них вообще монашество не очень-то распространено, потому что сопряжено с большим молитвенным правилом и числом поклонов. Поэтому он переживал и долго не мог решиться на постриг, хотя внутренне уже, несомненно, был готов. Помню, он даже меня как-то спрашивал: «Трудно быть монахом?»

   – И что ты ему ответил?

   – Если действительно вставать на этот путь, то монашество, как и все остальное в Церкви, это, безусловно, подвиг. А разве добросовестное служение священника не подвиг, а регента, а псаломщика?

   И буквально в эти же дни мы узнали, что собор старообрядцев-поповцев выдвинул новопостриженного священноинока М. на поставление во епископы своей иерархии.

   Вскоре после того, как М. уже стал епископом, мы с отцом Нафанаилом, будучи проездом в N-ске, заехали к отцу Лаврентию. И только что новопоставленный епископ, точно так же, как в свое время простой диакон Вениамин, оставаясь чадом своего духовного отца и исполняя послушание, обслуживал нас за столом, подавая нехитрые закуски и подливая в чашки горячий чай.

   В сентябре того же года в Егорьевск привезли мощи его святого покровителя – великомученика Георгия Победоносца. Отец Нафанаил предложил мне съездить приложиться к святыне и одновременно посмотреть крестный ход, который будут совершать старообрядцы по Егорьевску от своей церкви в наш православный храм, где им разрешено отслужить молебен перед мощами святого. Событие для наших мест значимое, помолиться у мощей и одновременно посмотреть на старообрядческий крестный ход собрались многие местные краеведы, историки и журналисты.

   По дороге в Егорьевск мы с отцом игуменом предварительно заехали к его друзьям в N-ск, узнать время начала крестного хода. И здесь я стал очевидцем позабавившего меня зрелища. Все ждали епископа М., а он запаздывал, время ехать, а его все нет. И вдруг из переулка появляется велосипедист в кепке с огромной, развеваемой ветром на обе стороны бородой. Эх, ну вот почему в такой момент никогда не бывает под рукой фотоаппарата?!

   – Бать, – спрашиваю отца Нафанаила, – а как нам с тобой быть? Пускай мы и не признаем эту иерархию, но все-таки, по их меркам, это епископ и нам, проявляя элементарное уважение, нужно бы взять у него благословение. Что делать?

   Батюшка подумал и ответил:

   – Знаешь, если меня простая бабушка благословит, то я ей только спасибо скажу. А в этой ситуации давай проявим мудрость и такт, потому что любое наше доброе слово и действие в их адрес только подтвердит, что мы им не враги. И время противостояния уже давно закончилось.

   Владыке М. благословлять было в новинку, потому в результате я получил от него ощутимый тычок по зубам. Про моего товарища сказать ничего не могу.

   В Егорьевске мы с батюшкой прошли в храм, помолились перед десницей святого и стали ждать старообрядцев. Те входили во главе с нашими старыми знакомцами – епископом М. и отцом Лаврентием, в сопровождении еще как минимум пяти священников.

   Но священники ладно, на них я уже насмотрелся, больше всего меня интересовали миряне. И не разочаровался, было впечатление, что я попал в XVII век. Бородатые мужчины – большей частью в сапогах и косоворотках. Сейчас так выступают танцоры в народных коллективах, поэтому, наверное, и смотрелись они немного киношно. Зато женские наряды поразили меня своим целомудрием и торжественностью. И конечно же платки, все как один белого цвета, повязанные женщинами так, что казалось, будто не хватает только короны – кокошника, для того чтобы завершить целостное впечатление от их одежд.

   Помню, с каким удовольствием я всматривался в эти лица, открытые лица русских людей, как они были красивы, особенно лица пожилых женщин под их белыми платками. Они напомнили мне матушку Фамарь с известного коринского портрета.

   Господи, когда же наконец настанет время нашего единства? Пускай не литургического, но хотя бы исторического. Когда мы перестанем подозревать друг друга во взаимных кознях и обижаться друг на друга. Давно пора поспешать, а то так и останемся непримиримыми, а иеговисты да сайентологи так и будут под шумок нашей вражды, словно волки, утаскивать и резать наших овечек.

   А еще через месяц от отца Нафанаила узнаю, что М. избран митрополитом всей старообрядческой Церкви. В своей речи на поставлении он сказал, что собирается продолжить линию своего предшественника на сближение позиций старообрядчества с Православием.

   Все-таки вовремя мне тогда кто-то принес ту старинную книгу. Может, новый митрополит, готовя свою речь, вспомнил и о ней? У Бога случайностей не бывает, и в этом я только уверяюсь все больше и больше.

Загадка

   Несколько лет назад в нашей среде ходила такая забавная шутка:

   Мол, к одному священнику пришли люди и попросили отпеть издохшую собачку. И какие бы контраргументы батюшка ни приводил, что собачек, мол, не отпеваем, все они разбивались о то, что песик был умненький, преданный. А уж если его сравнивать с людьми, то мало кого можно было бы поставить с ним рядом. И тогда сообразительный священник нашелся и задал им вопрос:

   – А была ли крещена ваша собачка? Что, нет? Ну тогда, извините, о каком же отпевании может и речь идти?

   Думаю, что не в наших местах сложился этот анекдот. У нас этому находчивому батюшке непременно бы рассказали о личном благочестии собачки, о том, что и молитвенница она была искусная, и постилась изрядно.

   Как-то приходят наши деревенские и просят совершить заочное отпевание одного своего родственника, который жил где-то очень далеко, а храма в той местности нет. Спросил, как положено, о его церковной принадлежности и причине смерти. Заверили меня, что человек был крещеный, молящийся и умер по причине старости.

   Пошел людям навстречу. Помолились, все совершили, как и положено в таком случае. Форма заочного отпевания распространилась у нас в лихие советские годы, когда люди тысячами пропадали в тюрьмах и на фронтах, а попрощаться с ними по-христиански родные уже не могли.

   И сегодня немало людей просят помолиться о своих близких, но в храме или дома это делать отказываются. Маловерие. Церковное отпевание для многих стало частью общего ритуала, традицией, и не более того.

   Так вот помолились, народ расчувствовался, на сердце, видать, полегчало, и сознались:

   – Ты уж прости нас, батюшка, только покойничек наш был некрещеный.

   Я опешил.

   – Зачем же вы так, – говорю, – кому нужна ваша ложь? Разве Бога обманешь?

   Посмотрели они на меня с сожалением, словно на недоумка какого, и отвечают:

   – Так если бы мы тебе сразу сказали, разве бы ты стал его отпевать?

   А ведь логично, думаю, мыслят, действительно бы не стал.

   Еще пример из подобной неопровержимой логики.

   Конец ознакомительного фрагмента.