Искандер и Горемыка

Путешествует по украинским дорогам Искандер вместе со своим единственным другом, единорогом Горемыкой. В одном из городков им встречается Соломон со своей племянницей Мирой, который просит помочь им добраться до родного села Староголубово. Именно там Искандер с единорогом начинают новую жизнь, помешать которой может лишь одна грозная сила, наводящая страх на всю южную Украину, – жестокая, тёмная орда казацкой конармии. Справятся ли Искандер и Горемыка с угрожающим им злом?Укороченный вариант мини-повести «Искандер и Горемыка» вошёл в лонг-лист премии имени Бабеля.
Издательство:
SelfPub
Год издания:
2018
Содержание:

Искандер и Горемыка

   В Староголубово

   Усталый путник шёл украинской, изгибающейся змеёй от села Конаково до Тетищево, до Развозово, до Мукомолова и далее, дорогой, и шёл уже очень долго. Неделю шёл, притом не один, а ведя за собой на скорбной, худосочной верёвочке разноцветного единорога.

   Горемыкой звали этого единорога, и своё наименование он полностью оправдывал. Поскольку ничего кроме горя ни себе, ни хозяину в этой жизни он не нёс. Такова судьба у него была, а он судьбу полностью, всецело ощущал, везя её на своём худосочном крупу как-то даже иногда горделиво, по-особенному, с определённой ответственностью. Будто говоря всему миру вокруг: «А что я? Я ничего. Я такой. Родился и вырос в лаборатории. Воспитывался злыми, жестокими людьми. Кормили плохо, много били, испытания проводили. Так что же вы теперь от меня хотите? Смотрите и принимайте меня таким, каков я есть».

   Его хозяин, татарин по имени Искандер, Горемыку воспринимал именно таким, какой он у него был.

   Никому не известно было, между прочим, как эти двое и где подружились, связали свои, в общем, несчастные жизни. Точнее, Искандер помнил, но никому подробно не рассказывал, да и не спрашивал ведь никто, кому интересно? Они просто шли по дороге, с мимо проезжающими и навстречу уезжающими, гудящими, бибикающими автомобилями, в которых восседал всякий люд.

   Надо отметить, что Горемыка таки обладал кое-каким разумом в зачаточном состоянии, умел односложно и иногда невпопад отвечать, даже считать по-простому. Этими дарами наделили гибридное животное люди в той киевской лаборатории имени Мыколы Боборуйко, в которой Горемыка имел несчастие когда-то зародиться. Не исключено, что благодаря своим умениям он оставался и до сих пор в живых: люди, узнав про его фокусы, становились как-то сразу благосклонны, щедры на благодушие.

   Искандеру же навыки Горемыки были тоже в плюс. Во-первых, в дороге создавалась иллюзия общения, и даже какой-никакой дружбы. Во-вторых, единорог попросту зарабатывал деньги на пропитание им обоим.

   Происходило это обыкновенно так. Вступал с торжественным парадом в какое-нибудь очередное село или городишко Искандер, ведя за собой Горемыку и распевая по всем широким проспектам примерно следующее:

   – А вот, хлопцы и бабоньки, десятое чудо света приехало, самый первый в мире говорящий единорог. Радужный красавчик и чудак, каких мир не видывал. Считать умеет до семнадцати, а иногда и до двадцати получается. Вежливый, копытце подаёт. Питается исключительно яблоками и пирогами, запивает яства молоком. Ну не чудо ли единорог? Спешите видеть только один раз в вашем мегаполисе, сегодня вечером на главном майданчике, представление века и на века. Цена билета всего пятьдесят гривен.

   Впрочем, врал Искандер про цену билета, поскольку никаких билетов у него, конечно, не было, не распространялось. Как всякий открытый миру, но нищий материально, уповал Искандер только на одну доброту человеческую, склонную к щедрости при лицезрении чудес. Чудо у него имелось, и этого чуда вполне хватало на то, чтобы заработать, – за вечер, бывало, набиралась в бейсболке вполне приличная сумма. Что-то около пятисот гривен, а иногда больше. Если город попадался покрупнее, а народ настроением удалый, то и до восемьсот доходила выручка. Красота!

   Сейчас татарин предполагал, что успеет он с Горемыкой доползти до Тетищево к вечеру, а там – расположится лагерем на центральной площади. Сегодня представление обустраивать Искандер не планировал, сил уже не оставалось, но, может, кто из жалостливых людей чем и порадует заранее в этом Тетищеве, как знать.

   – Что, животная проклятая, тоже небось устало? Лапищи-то вон свои как волочишь по обочине каменистой, языком так и полощешь по ветру… Ничего, ничего, терпи, друг милый, скоро уже прибудем в населённый пункт, а там, если Аллаху будет угодно, и кров найдётся… Что думаешь, а, ирод бесчестный? Как заночуем?

   – Заночуем, хозяин, – ответствовал тяжко, с отдышкой, поводя и взбрыкивая потной головой единорог, блестя в вечернем, плавно укатывающемся за горизонт солнце, рогом.

   – С тобой заночуешь, брат. Животная ты хоть и говорящая, но совсем бестолковая… Опасаются тебя обыватели, гутарят, что генно-модифицированный продукт высокотехнологичных наук, обзывают Джобсом. А какой же ты нахер, между нами говоря, Джобс, когда ты из пробирки народился в институте Боборуйко? Кому расскажи про это Боборуйко, засмеют ещё чего доброго, тоже мне, единорог…

   Горемыка испуганно и тревожно всхрапывал при одном упоминании Боборуйко, поскольку в его голове, конечно же, сохранялись все моменты печально прожитых в лаборатории годин. Неприятно было возвращаться к ним даже и в мыслях.

   – Хозяин злой, – ответствовал генно-модифицированный продукт из пробирки, тяжело вздыхая.

   В таких вот примерно диалогах коротали время дорожное друзья, подходя к Тетищево.

   Которое, между прочим, уже вставало в полной своей определённости из вечерней летней гари и дымки. Раскидывались перед ними громады бесчисленных гипермаркетов и торговых площадей с дилерскими центрами авто-сетей, возникали из ниоткуда рекламные щиты с улыбающимися хохлушками и очертаниями Крыма, который был всё ещё не наш, а их. Перемежалось это добро гигантскими бессмысленными тушами промышленных зон, которые давно уже бездействовали, хотя кое-где и теплилась тут арендная жизнь. Возникали, наконец, первые жилые контуры: частный сектор, затем однообразные районы хрущоб, потом – облупленных сталинок, явно намекающих на то, что центр близко.

   И вот, горделиво разливаясь в мегафон о завтрашнем будущем представлении на майданчике, вступают Искандер с Горемыкой на главную улицу, распугивая необычными своими фигурами стайки бродячих собак и местных, брызгающих по сторонам, девиц.

   Важно шествуют они к центральной площади, где среди бетонных фонтанов со струями вверх возвышается монументальная фигура Тараса Шевченко. И тут же, в сторонке, трепещет жёлто-голубым прапором героический мемориал в честь погибших когда-то Героев Небесной сотни – люди помнят, что заметно по свежим цветам.

   Присаживается отдохнуть татарин, дав испить своему другу не очень чистой воды из фонтана. Поглядывает по сторонам, примеривается – что к чему в этом Тетищево есть примечательного. Ничего, впрочем, не было, – сплошная провинциальная серость и откровенная пропылённая дрянь с шумно затихающим на вечер базарчиком за памятником великого поэта.

   Но только разве ж дадут спокойно посидеть человеку с дороги в этом самом Тетищево? Тут же вырастает неподалёку из ниоткуда строгий, шерифского вида полицейский бобик. Да вот только вылазят оттуда вовсе не шерифы в ковбойских шляпах и со звёздами в полгруди, а самые настоящие наши украинские менты. Один – жирный потеющий карапуз, второй – длинный, сухой, жердью небеса подпирающий детина.

   Оба, конечно же, с ленивой деловитостью подползают к Искандеру, козыряют под фуражку:

   – Здоровеньки булы, хромадянин. Вы звидки и с якой метою к нам изволили прибыть?

   Искандер тяжело вздыхает и косит взглядом на нагрудный значок карапуза:

   – Ну, чего вам от меня нужно, пане полицаи? Я как будто вам сепаратист какой-то. Путешественник я, изучаю пути-дороги и города. Людей радую к тому же – единорогом вон своим. Приходите завтра на майданчик, будет шоу, вам даже места в первых рядах организую, как важным членам социального общества.

   Полицаи тут непреклонны:

   – Шо нам твоё шоу? Ты удостоверение образины своей, предоставь, там и побалакаем. Або ты не хромадянин Украйны?

   – Громадянин-то я громодянин, но только громадянин мира, в целом, так сказать… Нету паспорта, потерял. И что с того, расстреляете теперь?

   Тут жердь схватывается рукой за затылок, кислит лицо своё лимоном и огорчённо цокает:

   – Ну, раз паспорта нема, значить есть два альтернативных вариантив… Один поганый, другой – взаимовыгодный…

   Татарин снова тяжко вздыхает, прихлопывает себя по брючине.

   – Сколько?

   Карапуз цыркает зубом, улыбается и азартно подмигивает своему товарищу:

   – Допустим… эээ… триста? Пойдёт?

   – Не, не пойдёт, – тоскливится Искандер. – Давай двести?

   – А давай, – неожиданно легко и просто соглашаются в унисон полицаи.

   Искандер присвистывает в сторону тусующего поодаль Горемыки, и тот печально приближается. Порывшись в складках цветастой попоны, татарин достаёт тощий кошель и вытаскивает из него пару бумажек.

   Эти самые бумажки тут же растворяются в широкой карманине карапуза, а жердь широко, притворно зевает, делая вид, что полностью отсутствует при сцене.

   – Педерастам бой, – с глубокомысленным видом ответствует Искандер, подёргивая рогом.

   Тут же вскидывается карапуз, посурьезнев лицом:

   – Так, а шо це таке? Дуже дивна тварина, я такив не бачив евщё… И також без паспорта небось?

   Тут уж Искандер не выдерживает, вскипает спичкой мгновенной:

   – Очнись, нелюдь. Это чудо лабораторное, гибрид между прочим. Лошадина разумная, всё понимает. Так какой тебе на него ещё паспорт нужен-то?

   Полицай усердно сиропит брови, но видно, что запал уж его прошёл, ему просто скучно становится.

   – Но-но-но, ты тут давай без супротивления… Шоу мени не трэба твоего. Це лохам впихуй про разум. Вы свободны, хромадяне, бильше не затримуем.

   И уже чуть отойдя, карапуз всё же снова разворачивается к Искандеру:

   – А меж иншим така история… Просто хочу попередить, це до всякого доводим, особливо до мандривников. Тут у нас повадилась по району конармия гонять… Лютовают бувае, но до ногтя прижать не можемо, у них полномочия. С печатью от губернатора значить, под владой они. Злые люди, будьте аккуратне шо ли…

   Покрутил Искандер головой, взглянул на Горемыку, да и взял под уздцы. Теперь их путь лежит по рядам затухающего базарчика в направлении кафе-шантана, раскинувшего свои шатровые оболонь-сети чуть-чуть в сторонке, под листвой сквера.

   Важно шествует единорог мимо крикливых, утопающих телесными массами в потных майках баб. Идёт и пятит на всяческие запахи блестящий кожаный пятачок носа – к душистой сдобе воодушевляясь, от гнилостной тухлятинки брезгливо морщась.

   Искандер успевает даже диалог завязать, парой слов перекинуться кое с кем из торговок. Нужно ведь и себя с Горемыкой положительно зарекомендовать перед выступлением, напиарить будущее шоу с толком. Это Искандер уже умеет блестяще, поскольку за спиной десятки подобного рода предуготовлений.

   Однако же добираются наши героические путники и до кафе-шантана, владельцем которого значится внушительный с виду, сверкающий лысиной под чубом Остап.

   – Здоровеньки булы, храждане гости, – улыбается Остап во всё своё роскошное белозубье. – Чого изволите? Пивца? Закуски с дороги? Только коня ко мне нельзя, пускай за оградой стоит тут.

   – Сам ты конь, – мгновенно обижается Горемыка и демонстративно портит воздух в сторону Остапа.

   Усевшийся за столик Искандер тем не менее благодушно грозит пальцем единорогу и примирительно ответствует:

   – Отчего ж не побаловаться-то пивцом, неси, бармен. И шашлыков давай, так и быть, с зеленью. А другу моему четырёхпалому тащи пирога и молока. Ну или пиццы. Порумяней там…

   Пока Остап копошится в глубине своего шатра, гремя сковородами, звеня посудой и матерно поругивая какую-то Оксанку, Искандер важно осматривается. Кафе-шантан в вечерний час уже опустел, только в дальнем углу сидит гражданин с пейсами и в кипе, что-то настукивая по клавиатуре квантовой раскладки. Занятой человек, сразу видно, – еврей.

   – Ночлег искать, хозяин, – нудит из-за деревянной перегородки Горемыка.

   А напротив того еврея девчушка маленькая восседает, чернявая, вёрткая, в юбке до пят, но с длинной косой. В руках у явной дочки кукла какая-то, а играть с ней ей наскучило, и она изводит отца дурацкими, мешающими его деятельности вопросами.

   Между тем вернувшийся к столику с подносом Остап демонстрирует чудеса цирковой виртуозности, расставляя еду и пиво так, будто это его личный бенефис.

   – Кушайте на здоровье. И коню вашему пицца пусть будет в приёмнысть, только животных ко мне в кафе нельзя. Санинспекция не дозволяет.

   Отпустив жестом руки Остапа восвояси, Искандер яростно вгрызается в шашлыки, мощно заливая их пивной жидкостью. Притом не забывает и об единороге, перекидывая ему хрупкие кусочки местной пиццы.

   В процессе поглощения Искандер почти упускает тот момент, когда напротив него за столиком вдруг образуется еврей с дочкой. А увидев их, он внезапно попёрхивается, и во спасение одолевает до конца пузатую пивную кружку.

   – Здравствуйте, гражданин с единорогом. Очень рад приветствовать вас в наших краях, позвольте представиться, таки меня зовут Соломон. Или друг для друга просто Шломо. Мы ведь станем с вами друзьями, не так ли? Ну пожалуйста, мне очень нужно…

   Искандер смотрит подозрительно, косится в сторону Остапа, подзывая его пустой кружкой с намёком на повторение напитка.

   – Я хоть и с единорогом, но дел с вами иметь не хочу в принципе. Не то, чтобы я какой-то там антисемит… Просто у нас разные с вами дороги, это мне очевидно.

   Шломо загадочно и задушевно улыбается, продолжая свою нить повествования:

   – А это дочка моей сестры, – Мира, Мирочка. Очень славная девочка, поверьте мне, таких ребёнков просто не существует. Ах, вы бы видели какие она узоры вышивает…

   Искандер решается пресечь дальнейшее знакомство, но что-то такое внутреннее, его, кажется, мягкая интеллигентность, распоряжается ситуацией по своему. И он натурально умолкает, ожидая вторую порцию пива.

   Шломо времени между тем не теряет.

   – Я, собственно, вот по какому вопросу хотел с вами познакомиться. Мы с Мирой влипли в затруднительное положение, решительно не умеем уехать из Тетищево в моё родное Староголубово. У меня там, видите ли, кое-какой фермерский бизнес организован, да и живу там. А Миру мне передала на временное сохранение её тётушка, моя сестра, Софочка, поскольку сама с мужем уехала на працювки в Польшу.

   Остап, наконец, бухает по столику пивом перед Искандером, ввергая его на секунду в дрожь от неожиданности своего появления.

   – Всё это хорошо и интересно, пан Шломо, только каким боком к твоей истории я с Горемыкой? Говорю же, у нас свой, параллельный путь, у нас завтра шоу в конце концов. Приходи, кстати, посмотреть, билет всего-то… сорок гривен.

   Но когда еврея такими отвлекающими манёврами сбить с толку можно было? Посматривая на Миру, которая тянется радостными ручками в сторону всхрапывающей морды Горемыки, он упрямо гнёт свою линию:

   – Шоу – это хорошо и нужно, особенно полезно для такой откровенной географической дыры, как Тетищево. Кто ж спорит? Однако, и вы вникнете в мою ситуацию. А она такова – вызываю я беспилотное такси, шобы ехать с Мирой обратно, в Староголубово. А оно, представьте, образует прайс в пятьсот гривен, вот прямо на экране этой раскладки такие ужасные цыфири… Вы можете себе это безобразие вообразить? Тут езды какой-то полчаса по просёлочной дороге, и за это удовольствие с меня и Миры – пятьсот гривен? Да я скорее пешком дойду, чем буду согласовывать такой прайс.

   Искандер пьёт пиво, теперь уже неспешно, поскольку жажда улетучилась. Мира кормит Горемыку остатками пиццы, а Шломо не отступает:

   – И вот, увидев вас, такого красивого, благородного, с не менее элегантным единорожкой в спутниках, я и подумал – вот это мой спаситель на завтрашний день. Я бы сказал даже Моисей, если бы не настолько сильно уважал книжную религию моих предков. И не подумайте, что я совершенно бесплатно хочу использовать вас в качестве транспортного средства для Мирочки. Но ведь и прайс у вас будет совсем не пятьсот гривен, не так ли? Поймите меня правильно, Мира такой ещё ребёнок, пешком ходить в далёкий путь ей болезненно. А это, понимаете, дети, это головная боль, и сплошное нытьё от физических неудобств. Тогда как ваш единорожка мог бы здорово облегчить детские страдания, чтобы ни одна слезинка…

   Сурово грохает об стол пустой уже почти кружкой Искандер и мрачно смотрит на лебезящего Шломо.

   – Сто гривен. И деньги вперёд.

   Шломо мило, обаятельно улыбается:

   – Помилуйте, ну шо вы как будто неродной? Пятьдесят гривен, и то, только из уважения как к другу и партнёру по путешествию…

   Неожиданно мощно икнувший Искандер багровеет от напряжения, пучит глаза на Шломо.

   – Торговля, значит, началась? Давай сразу сосчитаемся на семьдесят пять, а ниже ни на гривну не уступлю, вот как хошь, Аллах мне свидетель.

   Теперь настала очередь жевать и мучительно раздумывать Шломо. Но он всё же соглашается и тянет руку навстречу руке Искандера.

   – Сдешевил, – хрипит легонько Горемыка, вытягивающий голову свою из тьмы внезапно опустившейся за кафе-шантаном украинской ночи.

   А Шломо уже уводит тему в сторону ночлега, сообщая информацию о том, что заночевать все могут в подсобке у Остапа, о чём он заранее с барменом договорился. Единственное, что придётся и тут подмазать… Но что поделать, иного варианта на сегодня у Искандера с Горемыкой нет, а Остап уже почти совсем свой, родной человек в этом маленьком, затерянном в безграничной вселенной местечке.

   Конармия

   Странная процессия выступает из Тетищево ранним воскресным утром в момент, когда разогнавшееся от горизонта солнце расталкивает в небесной лазури кучки безмятежных облаков.

   Впереди степенно цокает копытцами худосочный единорог, с девчушкой на крупе, позади шествуют два джентльмена. И все уже заранее утомлены, пресыщены будущим переходом, хотя не сделали ещё и пары километров по петляющей в рытвинах подсохшей грязи дороге.

   – Говорю тебе, Искандер, к вечеру уже будем на месте, и Мойра, моя ненаглядная, таки угостит вас с Горемыкой примечательным кугелем, выставит к столу наваристый кнейдлах, а на десерт у нас всегда имеется рассыпчатый земелах. Искандер, вот ты кушал когда-нибудь настоящий земелах?

   – Не разбираюсь я во всей этой вашей гастрономии. Только ты мне нос не крути, Шломо, поскольку вчера ты увещевал о том, что добираться до Староголубово примерно с полчаса. И я, как видишь, помогаю в ущерб себе, отменяя шоу, а это минимум пятьсот гривен выручки…

   – Ай, Искандер, ну чому ты такой меркантильный? Забудь о гривенах своих хоть на минутку и подумай о нашей маленькой Мире. Ей ведь всего шесть годин, и длинные путешествия на расстояния пешком она совсем не выдерживает. И потом, когда я говорил про полчаса, имелось в виду транспортное средство. А твой Горемыка – он шо, разве машина?

   Искандер протирает платочком лысину под приподнятой бейсболкой, вертит головой.

   – Ты животное это не трогай. Оно в моей собственности три года как уже обитает, и работает как часы. Лучше всякой машины ползает по дорогам между прочим. Но только ведь и кормить его приходится. А что корму с семидесяти пяти гривен? На один ужин, положим, если у Остапа в его кафе-шантане.

   У Миры с Горемыкой впереди свои разговоры. Девочка, придерживая в руке растрёпанную куклу, другой ладошкой треплет единорога за непоседливое ухо.

   – Горемыка-горемычка, а зачем тебе такие большие уши? Единорожка, а кто тебя научил разговаривать? А почему ты так медленно ходишь, надо быстрее, а то под солнышком жарко…

   – Дети – беда. Одни хлопотА, – ответствует на это Горемыка, подёргивая головой.

   – Мама рассказывала, что говорящие животные опасны, потому что замышляют против человеков заговор… Горемычка, ты замышляешь, да?

   – Да, особенно сейчас, – грустно отвечает единорог, перебирая копытами по грязи.

   Так они и шли, шли, шли, пока, наконец, беснующиеся по небу облака, не соединились в одну большую, свинцовую, угрожающую дождём тучу, которая в какой-то момент поглотила солнце, отправив в застывшую околоземную духоту порыв яростного ветра. Тут же вдали тихо, урчаще загромыхало, повторился стлавший вокруг кустарники и травы ветродуй.

   – В укрытие пора, Искандер, сейчас ливанёт, – справедливо отметил Шломо, придерживая рукой кипу.

   – Вон укрытие, – кивнул татарин на дальнее, разлапистое и громадное дерево, как-то выделявшееся в степной равнине между своих собратьев.

   Туда группа путешественников и повернула. Едва спрятались под обширной кроной гигантского вяза, как стали шлёпать по листве первые крупные капли, а гром уже вовсю сотрясал атмосферу над ними. Потемнело, и мимо шмыгнул какой-то хорёк, испуганно шмякнувшийся в высокую траву кустарника.

   Путники между тем расположились плотным лагерем вокруг древесного ствола. Расселись, привалившись спинами к коре, мягко свалился в траву и единорог. Тут же Искандер раскупорил поношенный свою рюкзачище, а Шломо полез в котомку.

   И пока вокруг яростно хлестала дождевая стихия под свирепый громовый скандал, они обедали. Достали лепёшки, колбасу варёную, яички вкрутую, сыр, помидоры с огурцами и луком, вытащили бутыль вина и принялись за дело. Горемыка жевал припасённую у Остапа пиццу, запивая налитой в мисочку минералкой. А Мира просто хрумкала печенье и конфеты.

   – Искандер, ты чому пьёшь вино? Вам пророк запретил…

   Посмурнел Искандер, отпивая из стаканчика:

   – Ну чего ты пристал, еврей? Я такой вот, я пью. Пускай харам, пускай нарушаю, но что поделать? Я грешен. А кто не грешен?

   Кивает согласно Шломо.

   – А я шо? Я ж не обвиняю, пей, веселись, если тяга имеется. Главное, – не увлекаясь. Ты любишь увлекаться вином, Искандер?

   – Мне увлекаться некогда и никак нельзя. У меня Горемыка на попечении. Если мне начать увлекаться, то кто же будет делать шоу и зарабатывать гроши?

   Кивает в согласии головой Шломо:

   – Верно говоришь. Гроши работать надо, а повеселиться успеем. Смотрите-ка, радуга…

   Вверху, в просветах постепенно расчищавшегося от туч и дождя неба, действительно пырснула слабенькая поначалу, но мгновенно укрепившаяся радуга. Раскинулась ярким коромыслом от дальнего горизонта до леска, видневшегося вдали, с другой стороны поля.

   Вскинулась с криком «Уррраааа» Мира, всхрапнул радостно Горемыка, да и Искандер со Шломо заулыбались, любуясь красотой. Всё дышало сейчас, после быстрого летнего ливня, каким-то будоражившим, окрылявшим свежестью обновлением, и раскинувшаяся по небу радуга была тем самым его символом, который обещал только хорошую, наполненную счастьем жизнь…

   Но внезапно, из чащи этого самого леска выдвинулась какая-то чёрная точка. А за ней ещё одна, и ещё, и ещё-ещё, много точек. Двигались они лихо, увеличиваясь в размерах, – уже можно было понять, что это вполне себе приличные махины автомобилей – всё одинаковых, как на подбор.

   Шломо внезапно ойкнул, и как-то странно засуетился, скидывая остатки припасов в котомку.

   Искандер, подозрительно его оглядев, спросил:

   – Это что значит, еврей?

   – Конармия, Искан. Бич нашего региона, едут то ли на охоту, то ли уже обратно, не разберёшь. Мирочка, а ну иди сюда, ребёнок…

   – Почему же конармия?

   Привскочивший на ноги Шломо метнулся к девчушке, ответив со спины:

   – А то сам не видишь на чём едут – Shevrolet Cone, и хоть бы одна другая затесалась у них…

   Автомобили увеличились в размерах уж настолько, что стали похожими на мощные, бронированной серии внедорожные танки. Выступавшие, между прочим, прямо в их сторону, словно специально нацелившись смять вместе со старым вязом.

   Искандер в удивлении приподнял бейсболку:

   – Однако, кто они? Кто ездит в таких уродливых бронепоездах осмысленно?

   Шломо, сплюснув испуганно Миру к кроне дерева, как будто замыслив спрятать её в нём, отвечал обстоятельно:

   – Это из партии национал-освободителей, УРДА. Урдаки иным словом. Защита вольной степи козацкой, да только они же и разор добрым людям, особливо нам, семитам…

   – Ну и ну, – только и присвистнул Искандер.

   А уже мимо неслась, громыхая музыкальными басами изнутри, головная махина урдаков. Окна автомобиля щерились приспущенными стёклами-бойницами, из которых выглядывали пушки, над покатой крышей трепыхались прапора с солярно-орнаментальными символами. И было во всём этом особое, инфернальное чувство какой-то запредельной правоты, которую излучала собой каждый из внушительно двигавшихся шевролетов.

   Что удивительно, но вся урда проскальзывала мимо вяза, под сенью которого перетаптывались четверо случайных путников. Видимо, для национально-освободительных сил Украины интереса они не представляли, и даже освобождать их от наличности грозным козакам было просто-напросто лень, хотя, казалось бы, – выйди да распотроши как куропаток… Но нет, шли мимо размеренно, твёрдо переваливаясь на колёсах по рытвинам едва различимой тропы, громыхая музыкой и ревя моторами.

   Провожал последнюю машину конармии Искандер недобрым взглядом, как бы предчувствуя будущую встречу уже лицом к лицу. Играл желваками, куксился, поигрывая внезапно превратившимися в кулаки ручищами. И только тогда начал успокаиваться, когда последний танк скрылся за горизонтом.

   Оглядевшись, увидел он скорбную картину – и Миру, притихшую под руками еврея, и напуганного, всхрапывающего единорога. Конармия прошла, а неприятный осадок осел в душах…

   – А что притихли-то? Ну, подумаешь, бандиты проехали, что мы не видели таковых что ли? Как приехали, так, стало быть, и проехали, урда, одним словом, пронеслась мимо, и поминай как звали. Пора и нам в путь, а, Шломо?

   Закивал, распрямляясь, еврей, завздыхал с облегчением, поправляя котомку на плечах:

   – И то правда, дело уж на вечер, а идти ещё не близко… Тогда, вперед шо ли, друзья?

   Ободрившись кое-как, собравшись решительно и быстро, все снова таким же порядком – Искандер со Шломо впереди, а Мира на Горемыке чуть погодя…

   Уговор

   Добрались до Староголубово действительно под вечер, когда солнце совсем упорхнуло за край света, и сумерки начали подпевать сверчками, а болотистая округа – зарекотала жабьими мелодичными всхлюпами.

   Само по себе селение интереса для обступающего кругом мира не представляло абсолютно. Обычные, забытые богом и временем выбеленные хаты, выкрашенные краской заборчики с открытыми и по ночам воротцами, старинные модели авто, кое-где телеги с набросанной соломой. Вот и вся тебе деревня, душ на пятьдесят крестьянствующих, часть из которых вроде как даже и не работала толком нигде-никак.

   Особнячком выделялся двухэтажный домик Шломо. Еврей по местным меркам считался коммерсантом. Ну а как не коммерсант, если организовал в этой сельской дыре настоящую ферму по производству овощей и всяческого мяса – предприятие, которое, между прочим, использовало новейшие технологические наработки с Запада. Это же хозяйство приохотило к труду местное население: кто грядками приходил заниматься, кто за курями ухаживал, кто коровёшек доил. Был, разумеется, и свой мясоруб, должностью хоть не гордящийся, но оправдывающей её в русле того, что кому-то ж надо орудовать на ферме с топором и ножом.

   Хозяйство у еврея было организовано грамотно, со сбытом в разных городах области, – мода на эко-продукты не отступала. А раз так, то и прибыль была сносная, жить позволяла и Шломо с его Мойрой, помогала также кормить какими-никакими зарплатами местных. Машину вот только не покупал он сознательно, боялся езды памятливо в связи с трагедией, давно уже унёсшей жизнь его дочери… А продукцию реализовывал за счёт транспорта самих городских покупателей.

   Встречавшая во дворе шломовского особнячка Мойра гостей на ночь глядя явно не ожидала. Но не растерялась особо, – зная характер мужа, догадывалась, – абы кому свой кров он бы не предоставил.

   – Это что же за нечисть такая с рогом ещё? – вскинула удивлённо рукой на Горемыку.

   – Тётя Мойра, это Горемычка, он говорящий, умеет считать и занудствовать, прямо как мама, – скатилась Мира в объятия к Мойре.

   Искандер степенно простаивал в сторонке, ожидая знакомства с женой Соломона. И оно таки состоялось, – короткое, без особых эмоций, но и тут насыщенное неким подобием драмы. Так показалось во всяком случае Искандеру, ощутившему на себе юркнувший недоверчиво взгляд хозяйки.

   Горемыку препроводили в хлев, где он был встречен густым конским ржанием (на что сам единорог отвечал вполне человеческим и осмысленным матерком), а Искандера пригласили в дом.

   После того как расположился вещами он в чердачной мансарде, едва осмотрелся, умылся с дороги, уже был вызываем хозяевами вниз, в гостиную, на ужин.

   Шломо ведь и правда не обманул, стол был богато накрыт всякими национальными еврейскими яствами, о существовании которых Искандер ранее даже не подозревал.

   – Садись, садись, пора бы перекусить по чести, весь день питались чем попало, а Мойра моя в кухмейстерстве искусница, это есть такое, – увещевал Шломо, суетливо подвигая по скатерти тарелочки, чашечки, судёнышки, блюдца со всякой мудрёной снедью.

   Кушали неспешно, переговариваясь, присматриваясь друг к другу, определяя у кого что на уме притаилось. Искандер после пары бокалов вкуснейшего вина подтаял, да и начал рассказывать о своих путешествиях по Украине с Горемыкой. Рассказывал хорошо, насыщенно, приправляя где надо мудрёных или перчёных слов так, что уж и Мойра раскраснелась, вспотела от удовольствия, проникнувшись к татарину неким подобием симпатии.

   Конец ознакомительного фрагмента.