Арчибальд и массы (пер. Н.Трауберг)

Арчибальд и массы (пер. Н.Трауберг)

   – Возьмем социализм, – вдумчиво заметил Портер. – Куда ни пойдешь, он тут как тут. Видимо, вошел в моду.

   Говорили мы, собственно, о свекле, ничто не предвещало этих слов, но завсегдатаи «Привала» легко меняют тему. Мы летаем. Мы порхаем. Мы, как выразился образованный Джин-с-Горькой, можем буквально все, словно жена Цезаря. Мгновенно изменив курс мысли, мы занялись новым предметом.

   – Да уж, – согласился Светлое Пиво, – что верно, то верно.

   – Куда ни пойдешь, – поддержал их обоих Пиво Покрепче. – Наверное, что-то в нем есть… Нехорошо все-таки: мы живем, не тужим, а кому-то не на что выпить.

   Мистер Маллинер кивнул.

   – Именно так, – заметил он, – думал мой племянник Арчибальд.

   – Он что, социалист?

   – Побыл немного.

   Светлое Пиво наморщил лоб.

   – Кажется, – припомнил он, – вы о нем говорили. Это он бросил курить?

   – Нет, то – Игнатий.

   – Значит, он служил у епископа?

   – Нет, то – Августин.

   – Вижу, у вас много племянников.

   – Хватает. Что до Арчибальда, напомню: он кудахтал лучше всех в Лондоне.

   – Ну, конечно! И обручился с Аврелией Каммарли.

   – Да, да. К началу нашей повести он был самым счастливым человеком в своем почтовом отделении. Однако, как это ни печально, тучи собирались, и буря едва не утопила утлый челнок любви.



   Не много обрученных пар (сказал мистер Маллинер) начали так хорошо, как Арчибальд с Аврелией. Даже циничный свет поневоле признал, что их ждет счастливый, прочный брак. В любовном союзе главное – единство вкусов, а уж оно у них было. Арчибальд любил кудахтать, Аврелия – слушать кудахтанье.

   Однажды, блаженный и охрипший, племянник мой шел домой, чтобы переодеться к обеду, как вдруг на его пути встал обтрепанный субъект и сообщил, что три дня в рот не брал хлеба.

   Арчибальд немного удивился – в конце концов, он не врач, но случилось так, что недавно он не мог взять в рот даже хорошего сыра, а потому уверенно ответил:

   – Это ничего. Нос заложило от простуды.

   – Ну прям! – возразил незнакомец. – У меня чахотка, сухотка, больная жена, пятеро детей и никакой пенсии, хотя я служил семь лет. Сами понимаете, интриги. Хлеба я не ел, потому что купить не на что. Послушали бы вы, как плачут мои детки!

   – С удовольствием, – сказал учтивый Арчибальд. – А вот насчет хлеба… Он дорогой?

   – Ну, понимаете, бутылка дороже, а если в розлив – еще туда-сюда. Тоже не даром!

   – Пятерки хватит?

   – Перебьюсь.

   – До свидания, – сказал Арчибальд.



   Встреча эта произвела на него глубокое впечатление. Я не скажу, что он призадумался – думать он, в сущности, не умел, но все же ощутил, что жизнь сурова, и с этим ощущением пришел домой, где лакей его, Мидоус, принес ему графин и сифон.

   – Мидоус, – осведомился мой племянник, – вы сейчас заняты?

   – Нет, сэр.

   – Тогда поговорим о хлебе. Знаете ли вы, что у многих его нет?

   – Знаю, сэр. В Лондоне царит бедность.

   – Нет, правда?

   – Еще какая, сэр! Съездите в Боттлтон-ист, услышите глас народа.

   – Народа?

   – Вот именно, сэр. Называется «массы». Если вас интересует страдалец-пролетариат, могу дать хорошие брошюры. Я давно состою в партии «Заря свободы». Как явствует из названия, мы – предвестники революции.

   – Это как в России?

   – Да, сэр.

   – Убийства всякие?

   – Они, сэр.

   – Шутки шутками, – сказал Арчибальд, – а себя заколоть я не дам. Ясно?

   – Ясно, сэр.

   – Ну тогда несите брошюры. Полистаю, полистаю…



   Если знать Арчибальда, как я (продолжал мистер Маллинер), трудно поверить, что его, скажем так, разум совершенно переменился от этих самых брошюр. Я даже не думаю, что он прочитал их. Вы же знаете, что такое брошюра: разделы, подразделы, пункты, подпункты. Если ей придет в голову сочетание слов «основные основы принципов дистрибуции», она удерживаться не станет. Гораздо вероятней, что его обратили речи Мидоуса.

   Как бы то ни было, к концу второй недели племянник мой стал другим человеком. Поскольку от этого он погрустнел, Аврелия быстро заметила неладное. Однажды, когда они танцевали в «Крапчатой уховертке», она прямо сказала, что он похож на недоваренную рыбу.

   – Прости, старушка, – отвечал Арчибальд. – Я думаю о положении в Боттлтон-ист.

   Аврелия на него посмотрела.

   – Арчибальд, – предположила она, – ты выпил.

   – Ну что ты! – возразил он, – Я размышляю. Посуди сама, мы тут танцуем, а они?

   Разве можно танцевать, когда эти самые условия дошли бог знает до чего? Сталин танцует? Макстон танцует? А как насчет Сидни, лорда Пасфилда?

   Аврелия не поддалась.

   – Что на тебя нашло? – опечалилась она. – Такой был веселый, смотреть приятно, а сейчас туча тучей. Изобразил бы лучше курицу.

   – Разве можно изображать кур, когда страдалец пролетариат…

   – Кто?!

   – Страдалец пролетариат.

   – Это еще что такое?

   – Ну… сама понимаешь… Страдалец. Пролетариат.

   – Да ты его не узнаешь, если тебе его подать в белом соусе!

   – Что ты, узнаю, Мидоус мне все объяснил. Вот, посмотри: одни (скажем, я) бесятся с жиру, а другие (это массы) сидят без хлеба. Им очень плохо, понимаешь?

   Конец ознакомительного фрагмента.