Агент «Никто»

За повесть «Агент «Никто» Евгений Толстых был удостоен звания лауреата премии ФСБ России за лучшее произведение литературы 2006 года. Свое журналистское и писательское мастерство он оттачивал в должности пресс-секретаря аппарата Совета безопасности, руководителя пресс-службы Исполкома СНГ. Позже работал на телевидении автором и ведущим цикла «Отдел Икс» еженедельной программы, построенной в жанре телевизионных расследований. Автор политических бестселлеров «Кулисы приоткрылись», «Лаврентий Берия, оболганный Герой Советского Союза», «Пятая колонна» и других.
Издательство:
Москва, ЭКСМО
ISBN:
978-5-04-095414-8
Год издания:
2018
Содержание:

Агент «Никто»

   © Толстых Е., 2018

   © ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

   События, происходящие в романе, во многом документальны, а персонажи – не вымышлены. Впрочем, не обошлось без авторской фантазии, иначе то, что вы держите в руках, называлось бы по-другому, например, документальной повестью.

   В центре романа – судьбы и характеры людей, оказавшихся по разные стороны видимого и невидимого фронта Великой Отечественной войны. Речь идет о противостоянии двух спецслужб – советской контрразведки «Смерш» и немецкого абвера.

   Стараясь не мешать вам вместе с героями повествования преодолевать «сюжетные рифы», я время от времени буду позволять себе небольшие авторские ремарки, единственная цель которых – напомнить вам об особенностях времени, в котором разворачиваются события романа. Это – первая ремарка. О «Смерш», который в последние годы некоторые «исследователи» отечественной истории пытались представить как цепь заградительных отрядов, стреляющих в спину красноармейцам.

   19 апреля 1943 года постановлением Совета Народных Комиссаров СССР № 415-138 Управление Особых отделов НКВД было преобразовано в Главное управление контрразведки (ГУКР) «Смерш» Наркомата обороны СССР. Почти два года кровопролитной, жестокой войны понадобилось высшему военно-политическому руководству страны, чтобы осознать необходимость создания особой службы, способной противостоять натиску разведывательно-диверсионных команд гитлеровской Германии, начавших активные действия накануне вооруженного вторжения в СССР.

   За неделю до начала операции «Барбаросса» на территорию, прилегающую к государственной границе Советского Союза, поодиночке и целыми группами стали проникать агенты вермахта, переодетые в форму солдат и офицеров Красной Армии, владеющие русским языком и снабженные необходимыми документами. Они должны были сеять панику в воинских формированиях и среди мирного населения, способствуя дезорганизации линии обороны и тыла Красной Армии; разрушать коммуникации (мосты, железнодорожные пути, каналы телефонно-телеграфной связи), уничтожать объекты снабжения и жизнеобеспечения советских Вооруженных Сил и гражданского тыла. На многих участках фронта, возникшего утром 22 июня 1941 года, действия немецких диверсионно-разведывательных групп нанесли значительный урон частям Красной Армии. Так, перед самым началом артиллерийской подготовки в приграничном Бресте и на железнодорожной станции погас свет, вышел из строя водопровод. До сих пор военные историки не могут внятно объяснить, почему гарнизон Брестской крепости был вынужден обороняться, укрывшись за стенами старинной цитадели, тогда как к лету 41-го вдоль западной границы по проектам генерала Д.М. Карбышева были построены мощные современные фортификационные сооружения.

   Агентура противника орудовала сначала в прифронтовой полосе, а потом и в советском тылу, не опасаясь разоблачения. Дело в том, что согласно Приказу Наркомата обороны СССР № 171, изданному в 1940 году, для военнослужащих Красной Армии предусматривался единый документ – красноармейская книжка. Однако в соответствии с пунктом № 7 того же Приказа в действующей армии такая книжка не вводилась. Младшие командиры и рядовые бойцы, участвовавшие в боях с немцами, не имели документов! Это привело к тому, что в начале войны в число выходивших из окружения советских воинов внедрилось немало солдат гитлеровского полка (с 1942 года – дивизии) специального назначения «Бранденбург 800», приписанного к абверу. К тому времени германский спецназ, которым командовали сначала генерал-майор Пфульштайн, затем генерал-лейтенант Кюльвейн, обладал богатым оперативным багажом, целый батальон «бранденбуржцев» был укомплектован солдатами и офицерами, владеющими русским языком. Действия этого подразделения нанесли Красной Армии огромный вред.

   В октябре 1942 года Наркомат обороны Приказом № 330 обязал интендантские службы в 15-дневный срок изготовить и обеспечить действующую армию документами, удостоверяющими личность. Однако до конца 1942 года в большинстве подразделений красноармейские книжки так и не появились. Это давало возможность вражеским агентам почти свободно передвигаться в зоне боевых действий и в тылу наших войск.

   Тем не менее сотрудникам НКВД удавалось выявлять, задерживать или уничтожать значительную часть засылаемой в наш тыл немецкой агентуры. После поражения под Москвой немецкие разведорганы начали применять тактику массовой заброски разведчиков и диверсантов за линию фронта. Агентов вербовали в основном из числа военнопленных. Завербованные проходили необходимый инструктаж и переправлялись в прифронтовую полосу. Уровень подготовки «шпионов» был чрезвычайно низок, ставка на «массовость» не позволяла проводить тщательный отбор, внося в список лишь явно антисоветски настроенных кандидатов, людей, интеллектуально и физически способных выполнять задачи разведывательно-террористического характера. В итоге с июня по декабрь 1941 года Особыми отделами НКВД СССР было арестовано: 2343 шпиона, 669 диверсантов, 4647 изменников.

   С лета 1942 года командование вермахта начинает более ответственно подходить к подготовке агентуры, действующей на Восточном направлении. В тылу, параллельно линии фронта, создаются разведывательно-диверсионные школы: в Вано-Нурси (Эстония), в Минске, Витебске, Борисове, Смоленске, Орле, Полтаве, Конотопе, Запорожье, Крыму. В каждой из них – сотни курсантов: их учат собирать информацию, закладывать взрывчатку, вести пропагандистские беседы. Конечно, за 2–3 месяца занятий можно овладеть лишь азами «шпионского» ремесла, но «выпускники 1943-го» уже не похожи на «ширпотреб 1941-го».

   И это поняли в Москве. Весной 1943-го заместитель Председателя Государственного комитета обороны, Нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия вызвал начальника Управления Особых отделов НКВД. Комиссару госбезопасности 2-го ранга Виктору Абакумову было предложено возглавить новую структуру – Главное управление контрразведки «Смерш» («Смерть шпионам!»).

   21 апреля 1943 года ГКО утвердил положение о Главном управлении контрразведки (ГУКР) «Смерш» НКО СССР. ГУКР входило в состав ГКО, начальник ГУКРа являлся заместителем Наркома обороны и подчинялся непосредственно И.В. Сталину. Правда, через месяц Абакумов был освобожден от должности заместителя Наркома обороны, но это не означало, что между ним и Сталиным появились промежуточные начальники: «Смерш» «замыкался» на Верховного.

   Заместителями Абакумова были назначены генерал-лейтенанты Н. Селивановский (разведывательная работа), И. Бабич, П. Мешик, все – кадровые сотрудники органов ОГПУ – НКВД с большим опытом практической работы.

   Задачи, поставленные перед «Смерш», мало отличались от направлений работы Особых отделов: борьба со шпионажем, диверсиями, террором и другими видами подрывной деятельности противника и его агентуры; выявление антисоветских элементов, дезертиров, членовредителей; проверка военнослужащих, бывших в плену или окружении.

   Структура «Смерш» – 77 отделов:

   1. Агентурно-оперативная работа в центральном аппарате Наркомата обороны. (Теперь понятно, почему между Абакумовым и Сталиным не было промежуточных звеньев.)

   2. Работа среди военнопленных, проверка военнослужащих Красной Армии, бывших в плену или окружении.

   3. Борьба с немецкой агентурой, забрасываемой в тыл Красной Армии.

   4. Работа в тылу противника по выявлению агентов, забрасываемых в части Красной Армии.

   5. Руководство работой органов «Смерш» в военных округах.

   6. Следственный отдел.

   7. Отдел оперативного учета и статистики.

   8. Отдел оперативной техники.

   9. Отдел обысков, арестов и наружного наблюдения.

   10. Отдел «С», работающий по особым заданиям.

   11. Шифровальный отдел.

   В центральном аппарате ГУКР «Смерш» работало 646 человек.

   Сотрудников контрразведки можно было встретить в каждом фронтовом подразделении, в структурах тыла. Им противостояла хорошо отлаженная машина шпионажа, диверсий и террора гитлеровской Германии. Среди агентов абвера и СД встречались весьма серьезные противники.

Часть первая

Глава 1. Псих

   – Вань! Слышь, Иван! Да брось ты это ружье, успеешь еще наиграться. Ты мне лучше про Москву расскажи.

   Иван, молоденький боец, в 14 лет безуспешно пытавшийся сбежать на фронт, но надевший военную форму, когда уже отгремели залпы победного салюта, нехотя отложил новенький карабин, полученный им только вчера взамен допотопного «мосина», и с досадой вздохнул. Вот уже месяц они с ефрейтором Вьюгиным охраняли участок железнодорожного полотна, соединяющего Минск с районным центром Смолевичи. Жили в придорожной будке, по документам значащейся как «блокпост № 722 километр». Раз в сутки дежурный по кухне привозил им завтрак-обед-ужин; раз в неделю их подменяли на пару часов, отпуская в баню, – все остальное время личный состав блокпоста делил на двоих. Ефрейтор Николай Вьюгин, 22-летний крепыш из Ярославля, успевший хватить фронтового лиха, о чем говорили позвякивающие на груди медали «За отвагу» и «За победу над Германией», был из категории внимательных слушателей. Не стеснялся спрашивать, если чего не знал. А не знал многого: «За три года в нашей школе я только букварь и успел изучить, перед тем как пустить его на самокрутки. А там уж академия по имени “война” образовывала…» – посмеивался Вьюгин и заставлял напарника, считавшегося «столичной штучкой», пополнять багаж знаний.

   – Да я в Москве был всего-то два раза, и то с экскурсией, – в очередной раз попытался увильнуть от «басен» Иван, проживший всю свою недлинную жизнь в Серпухове.

   – Вот, Вань, так ты всегда. Не хочешь по-хорошему. Тогда давай по всей форме. Рядовой Марков, доложите обстановку!

   Иван чертыхнулся, застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки и поднес ладонь к краю пилотки:

   – Докладывает боец 152-й роты войск МВД красноармеец Марков. 12 мая 1946 года за время моего дежурства в районе блокпоста № 722 никаких происшествий не произошло. Подозрительных лиц не замечено.

   – Опять ты не прав, красноармеец Марков.

   – Это почему?

   – А ты оглянись.


   …Вырезав своим силуэтом на диске заходящего солнца какой-то неуклюжий контур, к блокпосту со стороны Минска приближался человек. По очертаниям можно было догадаться, что это мужчина, что дорога дается ему нелегко – он то и дело соскальзывал с насыпи, снова взбирался на нее, словно боялся потерять из виду матово поблескивающие рельсы. Через пару минут, по мере приближения к посту, портрет «путешественника» стал более отчетливым. На вид ему было лет 30, высокий, с покатыми плечами. На нем были старые немецкие армейские штаны; несуразные, разбитые вдребезги ботинки без шнурков, какая-то деревенская куртка, ровесница Первой мировой войны, и замасленная, с полуоторванной звездой буденновка.

   – У вас там в Минске что, бал-маскарад объявили в честь первой годовщины победы над немецким фашизмом? – съязвил Вьюгин, оглядывая гостя.

   – Можно мне присесть? – произнес незнакомец хрипловатым голосом и, не дожидаясь ответа, побрел к стоящей под окнами будки самодельной скамейке, бормоча вполголоса:

Вечер был, сияли звезды, На дворе мороз трещал, Шел по улице малютка, Посинел и весь дрожал.

   «Путешественник» устало опустился на скамейку и молча повернул лицо к Вьюгину.

   – Ты кто будешь, дядя? – стараясь казаться строгим, спросил немного обескураженный Вьюгин.

   – Никто, – и глухо продекламировал: – Никто. Пришел ниоткуда. Иду в никуда, – произнес странный человек.

Белеет парус одинокий, Как лебединое крыло, И грустен путник одинокий; У ног колчан, в руке весло.

   – А документы, гражданин, у вас какие-нибудь имеются? – спросил Марков, стараясь направить диалог с незнакомцем в привычное для себя русло.

   – Документов у меня нет. Нет…

Это было давно… Я не помню, когда это было… Пронеслись, как виденья, – и канули в вечность года, Утомленное сердце о прошлом теперь позабыло… Это было давно… Я не помню, когда это было. Может быть – никогда…

   Незнакомец вытянул ноги и лениво прикрыл глаза.

   – Так, гражданин, а ну встать! Здесь охраняемая территория, а не районный клуб, – разразился Вьюгин. – Ваши документы!

   Вьюгин терял терпение: во-первых, литературные упражнения незнакомца поневоле напоминали ему о недостатках трехклассного образования, а во-вторых, и в-главных, этот явно странный тип не подчинялся ему, ефрейтору МВД при исполнении им служебных обязанностей!

   – У меня нет документов, но я все о себе расскажу. Зовут Борис Иванович Сорокин. Родился в 1922 году в Москве.

   Вьюгин стрельнул глазами в сторону Маркова, дескать – землячок твой.

   – Меня из больницы отпустили, – продолжал назвавшийся Сорокиным, – из Минской психиатрической. Лечился я там. А теперь отпустили. Иду в Загорье. Это недалеко от Смолевичей. Там живут дальние родственники, надеюсь, они помогут мне добраться до Москвы. Вы чего-нибудь поесть не дадите?

   Марков вопросительно посмотрел на Вьюгина, тот кивнул. Иван пошел в будку, где в старом вычищенном ящике из-под патронов они хранили «неприкосновенный», время от времени обновляемый запас продовольствия – краюху хлеба и пяток вобл.

   Через оконное стекло было видно, как солдат достал из-под стола заветный ящик, извлек оттуда пару рыбин, раскрыл складной нож, примерился отрезать ломоть серого хлеба. Неожиданно «путешественник» натренированным пружинистым движением выбросил вперед казавшееся расслабленным и немощным тело и бросился бежать. На мгновение Вьюгин оторопел от такой перемены в поведении Сорокина, но лишь на мгновение. В два прыжка он догнал беглеца и повалил его на землю.

   – Ты куда, псих? А ужинать передумал?

   Подоспевший Марков помог поднять Сорокина, обыскать и отвести в будку. Дверь заперли на щеколду, Марков положил на колени новенький карабин и сел напротив гостя. Вьюгин крутанул ручку старенького полевого телефона, ими оснастили блокпосты вдоль железной дороги, связав их со штабом роты.

   – Дежурный! Дежурный! Это 722-й блокпост, ефрейтор Вьюгин. Мы тут задержали одного… Странный какой-то. Нет, без оружия. Документов тоже нет. Говорит, отпущен из психбольницы. То ли на побывку, то ли насовсем, хрен его поймет… Да нет, он не прикидывается, он и вправду псих – все стихи какие-то рассказывает. Говорит, идет в Загорье, это километров восемь отсюда… Отпусти его, он по дороге кому-нибудь башку свернет… Буйный, бежать пытался… Кто приедет?.. Добро, ждем! Конец связи.

   Примерно через час к блокпосту подкатили два автоматчика на трофейном NSU с коляской. Сорокина погрузили в люльку. И через полчаса его заперли в пустой камере местного отделения милиции. Утром он сидел в кабинете уполномоченного Смолевичского райотдела МВД лейтенанта Костина.

   – …Зачем бежал-то? Если тебя из больницы отпустили, мы сейчас туда позвоним, уточним, заставим тебе справку дать – и пойдешь спокойно в свое Загорье, даже подкинем на попутке, – участливо сказал лейтенант и потянулся к телефону.

   – Не звоните, не надо! – забеспокоился Сорокин. – Я не псих. Так, поморочил немного ребятам голову. Пишите протокол. Моя фамилия действительно Сорокин, зовут Борисом Михайловичем. Родился в Москве. Лет до 13 беспризорничал. Потом детдом. Вы не были в Москве? Там есть такая улица, Матросская Тишина. На этой улице – детдом.

   А потом я оказался далеко от Москвы, в Киргизии. Вы не были в Киргизии? Во Фрунзе? Там в 1939 году я был осужден по статье 162 к пяти годам лишения свободы. Мне было 17 лет.

   Срок мотал в Самарлаге, в 30 километрах от Куйбышева, работал на участке Красная Глинка, строил плотину гидроэлектростанции. Летом 1943-го из лагеря бежал, бродяжил без документов, жил случайными заработками… Иногда подворовывал. В 1944-м меня задержали под Воронежем и вернули в тот же лагерь, откуда бежал. Кантовался я до осени 1945-го. Потом опять бежал… Куда? А куда глаза глядят. Услышал, что в Белоруссии можно подкормиться, работенку найти. Но попался! Готов нести наказание по всей строгости закона. В Самарлаг так в Самарлаг. Оформляй, начальник… Я подпишу.

   Костин подмахнул протокол, вызвал конвоира, бросил: «С этим все ясно, в камеру», – и вышел в коридор.

   Время шло к обеду. До войны в небольшой столовой, что неподалеку от райотдела, можно было попить пивка, завезенного из Минска. Немцы забегаловку не тронули, сами там потягивали шнапс, а когда отступали, в спешке даже оставили кое-что из запасов. Конечно, наши передовые части основательно почистили сусеки общепита Третьего рейха, но мебель и кое-какой европейский антураж уцелели, а пиво в начале весны 46-го стало почти не в диковинку. Так что в обед можно было встретить там большую часть сотрудников районной милиции. Костин заглянул в соседний кабинет, чтобы прихватить кого-нибудь из свободных оперов в попутчики, и нарвался на начальника отдела.

   – Какого хмыря к тебе вчера привезли? – мимоходом спросил тот, похоже, не рассчитывая на подробный ответ.

   – Московский. Сначала под психа косил. Потом сознался, что в бегах. Из Самарлага дернул. По 162-й там отбывал. Вернем по месту назначения.

   – Под психа, говоришь, косил? Сегодня утром ориентировка пришла. И в самом деле сбежал какой-то ненормальный из Минской психбольницы. Только почему-то его контрразведка ищет. Ты позвони на всякий случай в «Смерш».

   – После обеда…

   – Да ты позвони сейчас, а потом иди пиво пей.

   Костин зашел в дежурку, попросил набрать коммутатор штаба округа, там его соединили с капитаном, которому он и рассказал о задержании бойцами 722-го блокпоста гражданина Сорокина.

   – Высокий, курчавый, прихрамывает на правую ногу?.. – заметно нервничая, уточнил капитан.

   – Да, стихи все читал, говорил, что он «ниоткуда» и уйдет в «никуда». А потом раскололся: обыкновенный уголовник.

   – …И шея у него угреватая, – не унимался на том конце провода капитан.

   – Да, девчата в такого с ходу не влюбляются.

   – Послушай, лейтенант. Я – старший опер второго отдела Управления контрразведки округа капитан Афонин. Через час буду с группой в твоем отделе. А ты пока люби, береги пуще зарплаты того, кого вы вчера задержали на насыпи. Понял? О нашем разговоре никому ни слова. От камеры не отходи!

   – Да я хотел пообедать пойти, а того через день-другой на этап – и в Куйбышев.

   – Лейтенант! Обедать будешь после. Поверь, аппетит придет волчий. Что до этапа, то твоему гражданину Сорокину сейчас в лагерь попасть все равно, что тебе, лейтенант, в Крым на постоянное место жительства. Мечта да и только!

Глава 2. Герлиц

   Abwehr – дословно: оборона, отражение, – был создан сразу после подписания Версальского договора 1919 года. Тогда он проводил исключительно контрразведывательные операции в собственных армейских рядах, не выходя за рамки ограничений, обозначенные странами Антанты. То есть занимался, по сути, тем же, что и Особые отделы в Красной Армии до начала войны.

   Впрочем, декларации о сугубо внутреннем предназначении абвера служили прикрытием главного вектора действий этой организации. Реально абвер вел разведывательную работу против СССР, Франции, Великобритании, Польши и Чехословакии. Действовал он через абверштелле при штабах приграничных военных округов в городах Кенигсберг, Бреславль, Познань, Штеттин, Мюнхен, Штутгарт и других.

   Абвер последовательно возглавляли:

   генерал-майор Темп (1919–1927)

   полковник Швантес (1928–1929)

   полковник Бредов (1929–1932)

   вице-адмирал Патциг (1932–1934)

   адмирал Канарис (1935–1943)

   полковник Хансен (январь – июль 1944).

   В 1938 году была произведена реорганизация абвера, создано управление «Абвер-заграница» при штабе Верховного командования вооруженных сил Германии (ОКБ). Главное направление деятельности – разведывательная и подрывная работа против СССР и Великобритании.

   Структура Управления выглядела так:

   «Абвер-1» – разведка;

   «Абвер-2» – саботаж, диверсии, террор, повстанчество, разложение армии противника;

   «Абвер-3» – контрразведка;

   «Абвер-заграница» – иностранный отдел;

   ЦА – центральный отдел.

   Отдел «Абвер-1» состоял из пяти подразделений. Отдельная группа вела разведку наземных сил СССР, Румынии, Болгарии, Турции, Ирана, Китая, Японии и других стран Ближнего и Дальнего Востока. Особая команда работала против США, Великобритании и стран Западной Европы.

   Специальные группы вели разведку военно-морских сил, ВВС, промышленно-экономического потенциала интересующих абвер государств.

   Существовало отдельное подразделение, изготовлявшее печати, паспорта, прочие документы для всех периферийных органов абвера, оно же конструировало специальное фотооборудование, разрабатывало рецептуру чернил для тайнописи.

   Отдел «Абвер-2» считался самым засекреченным в системе военной разведки вермахта. Он готовил и забрасывал в тыл противника диверсантов и террористов; разрабатывал и изготавливал на спецпредприятиях средства массового и индивидуального террора; организовывал диверсии и теракты, создавал специальные отряды из национальных меньшинств в тылу государств, воюющих с Германией.

   Этому отделу подчинялись формирования германского спецназа – соединение «Бранденбург-800» и полк «Курфюрст».

   Отдел «Абвер-3» занимался контрразведкой в вооруженных силах Германии, на оборонных объектах, в военно-административных и хозяйственных учреждениях.

   Отдел «Абвер-заграница» разрабатывал концепции взаимоотношений немецких вооруженных сил с армиями союзных государств, занимался изучением открытых материалов по военной тематике.

   Словом, к началу Восточной кампании абвер представлял полноценную спецслужбу, способную вести работу практически в любой точке планеты. Однако руководству рейха этого показалось недостаточно, и 3 июля 1941 года начальник Главного Управления имперской безопасности Р. Гейдрих издает приказ о создании специального штаба, координирующего действия всего «шпионско-диверсионного» аппарата гитлеровской Германии. На Восточный фронт были брошены силы абвера, СД, Министерства по делам оккупированных территорий, гестапо, Министерства иностранных дел, Иностранного отдела Министерства пропаганды. Всеми этими ведомствами на конкретные участки работы были направлены специалисты по «Восточной тематике».

   Но вернемся к абверу. В отличие от СД, выполнявшей руками гестапо чаще карательно-полицейские функции на оккупированной территории, военная разведка занималась «своим делом»: готовила к заброске собственную агентуру, выявляла в своих рядах вражескую, добывала информацию о дислокации партизанских отрядов, не дававших покоя фашистам.


   Транспортный «Юнкерс-52» легко оторвался от взлетной полосы военного аэродрома под Минском и взял курс на запад. Пассажиров было немного: несколько пилотов 6-го воздушного флота люфтваффе, входившего в состав группы армий «Центр»; два молодых холеных офицера в эсэсовской форме не спускали глаз с темно-коричневого кожаного портфеля, который покоился на коленях одного из них, рядом сидел немолодой, лысоватый подполковник в хорошо подогнанном армейском мундире. Осанка, выверенность жестов, негромкий, спокойный голос выдавали в нем старого служаку.

   Военная карьера Феликса Герлица началась еще во времена Веймарской республики. Начальство сразу приметило смышленого артиллерийского лейтенанта, имевшего склонность к иностранным языкам. Его представили одному из соратников знаменитого Вальтера Николаи, возглавлявшего тогда германскую разведку. Получасовая встреча, во время которой никто ни разу не произнес слова «шпионаж», определила всю дальнейшую судьбу Феликса Герлица. В 1925-м он отправился в свою первую служебную командировку. С тех пор его неприметная фигура мелькала то на площадях Мадрида, то в тесных переулках Лиссабона. За его передвижениями наблюдали агенты контрразведок Швеции, Японии, Англии, но каждый раз Герлиц благополучно возвращался в родной Берлин, писал довольно складные отчеты о проделанной работе и получал повышение по службе.

   Пришедшие к власти нацисты оценили способности Герлица, предоставив ему возможность отдохнуть от оперативной работы. Некоторое время капитан, а вскоре майор Герлиц занимал тихие кабинеты в окружных абверштелле Гамбурга и Штеттина, но в размеренную жизнь разведчика, полтора десятка лет отработавшего на цивилизованном западном направлении, ворвался непредсказуемый «восточный ветер».

   Первые дни военной кампании против России еще несли в себе отголоски победной эйфории, царившей в частях вермахта после захвата Чехословакии и аншлюса Австрии. Еще бы! Какая армия мира со времен Александра Македонского могла похвастать столь стремительным шествием по странам и континентам, падающим ниц перед военной мощью Германии. Той самой Германии, которая всего-то 20 лет назад сама стояла на коленях, униженная союзом высокомерной Европы, циничной Америки и загадочной Японии, искромсавшим немецкую территорию вдоль и поперек.

   Но настал час расплаты за позор Версальского «мира». Восемнадцать дней – и нет «самостийной» Польши, унесшей в 1919 году с дележа германского добра часть Верхней Силезии, Данциг, Поморье… Шесть недель – и под ногами «белокурых бестий» Голландия и Бельгия, которая после Версаля вывесила свой флаг в округах Мальмеди и Эйпен, считавшихся в Берлине исконно немецкими… Неполных два месяца – и «Хорст Вессель» звучит в Париже! А Эльзас и Лотарингия снова немецкие! Дания, Норвегия, Северная Африка. Полное господство на морях и океанах… И вдруг – Россия! Лапотная, нищая… Но к декабрю 41-го, когда миллионная группировка вермахта застряла под Москвой и взбешенный Гитлер устроил небывалый разнос высокопоставленным генералам, в том числе «танковому гению» Гудериану, опытному разведчику Герлицу стало понятно, что на Востоке можно обломать зубы.

   Абвер относился к «восточному походу» свысока. Руководство армейской разведки при каждом удобном случае подчеркивало, что Россия не является территорией, достойной пристального «шпионского» внимания, и разворачивать там агентурную сеть – все равно что скрипкой забивать гвозди. Сотрудники «службы Хенке» – разведывательного подразделения ведомства Риббентропа, – как никто другой знакомые с «восточными нюансами», в узком кругу поговаривали, что это лишь ширма, за которую абвер хочет спрятать неспособность добывать информацию в сталинской России. Сам адмирал Канарис не жаловал своим вниманием разведчиков Восточного фронта, предпочитая инспектировать абверштелле, работающие на западном направлении. Офицеры абвера злословили, что с Запада адмирал привозит картины и дорогие коньяки, а с Востока может привезти лишь неприятности.

   За два первых года войны с Россией Канарис все же пару раз прилетал на Центральный фронт, но в абверкомандах его так никто и не увидел: так далеко адмирал ногой не ступил.

   До конца 1942-го «восточное направление» в абвере курировал старый кадровый разведчик, полковник Пикенброк, «ходивший» на Россию еще в 1914-м в составе кавалерийского полка. Знавшие его сослуживцы шутили, что того похода Гансу хватило с избытком, поэтому к началу войны с Советами в его досье были секреты всех явных и возможных противников Германии… кроме СССР. Когда накануне зимней кампании 1942–1943-го командующие группами стали жаловаться Гитлеру, что всю развединформацию абвер добывает лишь из протоколов допросов русских военнопленных, и над разведкой сгустились тучи гнева фюрера, Пикенброк переговорил с кем-то из ОКВ, и его тихо перевели на должность командира дивизии во 2-й танковой армии, присвоив звание генерал-майора.

   …Самолет слегка тряхнуло. Герлиц повернулся к иллюминатору: за толстым слоем плексигласа мелькнула серая вата облаков. «Юнкерс» шел на снижение. Пассажиры немного оживились. До Герлица долетели обрывки разговоров «летунов», не раз за время полета прикладывавшихся к фляжкам. Им дали недельный отпуск за удачно сброшенные где-то в районе Брянска бомбы. Там русские разворачивали наступление, которое, судя по всему, должно было стать продолжением «бойни» под Курском и Белгородом, только немного севернее. Люфтваффе летели отдохнуть в один из санаториев, построенных Герингом неподалеку от Кенигсберга, дружно соглашаясь с худощавым капитаном, который громко, наверное, чтобы слышали эсэсовцы, говорил, что не променял бы неделю такого отпуска и на пять «Железных крестов», потому как крест русские ему уже все равно заготовили, а какую-нибудь симпатичную польку ощущать на своей груди приятнее, чем награду фюрера.

   Эсэсовцы сосредоточенно разминали затекшие ноги, всем своим видом показывая, что пьяная болтовня «птенцов Геринга» их не интересует.

   Глядя на этих отутюженных и начищенных парней с партийными значками, подчеркивающими некое клановое превосходство над всеми, кто входил в иерархию Третьего рейха лишь с правом совещательного голоса, Герлиц вспомнил март 43-го. Тогда в Варшаву, в разведцентр Восточного фронта, известный как штаб «Валли», из Берлина приехали три молодых офицера со значками членов НСДАП: обер-лейтенант Бахман, обер-лейтенант Ридль и лейтенант Люкс. Под видом оказания «партийной» помощи они побывали в нескольких разведывательных подразделениях, покопались в донесениях и отчетах, поговорили с сотрудниками разных служб и укатили в столицу. Через месяц на стол Гитлеру лег объемистый доклад, свидетельствующий о никудышной работе германской военной разведки. Тогда Канарису удалось удержаться на своем посту благодаря давним и близким отношениям с фюрером. Немногие посвященные знали, что это лишь временная отсрочка, что пройдет несколько месяцев, и Гиммлер подомнет под себя абвер – последний оплот военной немецкой аристократии.

   …Самолет, пробежав по бетонной полосе военного аэродрома, построенного перед началом Восточной кампании неподалеку от Растенбурга, плавно развернулся и подрулил к одному из ангаров. Возле ворот скучали два автомобиля. Неожиданно стоящий ближе к рулежной дорожке «Хорьх» сорвался с места и, обогнув самолет с хвоста, затормозил, едва не задев правым крылом механика, крепящего к борту трап.

   «Неужели Эрвин?» – разочарованно подумал Герлиц, но тут же облегченно вздохнул, увидев, как в открытую заднюю дверь машины легко нырнули лощеные эсэсовцы с тяжелым кожаным портфелем, и «Хорьх», резво набрав ход, понесся к пропускному пункту.

   Подполковник аккуратно спустился по скользкой дюралевой лестнице, буркнул что-то похожее на «спасибо за спокойный полет» стоящему у трапа бортмеханику и неторопливо направился к мигнувшему фарами темно-серому «Опелю».

   – А я-то уж готов был уронить слезу умиления, когда увидел этот роскошный лимузин, чуть не въехавший в кабину «Юнкерса», – улыбнулся Герлиц, усаживаясь на изрядно потертый диван приписанной к штабу «Валли» легковушки. – Оказывается, начальник «Абверкоманды 103» – еще не та фигура, которую встречают под крылом самолета…

   – Уже не та фигура, – в тон подполковнику ответил капитан, располагаясь рядом. – Этот цирк – для тщеславных курьеров, таскающих донесения. С удачным приземлением вас, Феликс.

   Капитан Эрвин Брониковский служил инструктором Центрального разведывательного органа при ставке ОКВ (германского главного командования) на Восточном фронте. Среди сотрудников абвера слыл человеком, информированным в области закулисных интриг, сплетен, предполагаемых кадровых комбинаций, – словом, всего того, что составляло выходящую за рамки должностной инструкции жизнь каждой конторы. Несмотря на вызывающую почтительный трепет вывеску, абвер был таким же учреждением, как канцелярия бургомистра в каком-нибудь заштатном городке Тюрингии или Баварии.

   С Герлицем Брониковского свели несколько эпизодов довоенного сотрудничества. Со временем контакты переросли рамки оперативного общения, хотя о дружбе между этими людьми говорить было бы неуместно. Брониковского привлекало богатство профессиональных знаний и связей матерого разведчика, каким слыл Герлиц. Подполковник ценил в Эрвине способность лаконично и точно обрисовать ситуацию в «конторе», помочь выстроить линию поведения на предстоящей встрече с руководством.

   – Что нового в кабинетах, о чем говорят в коридорах? – без долгих предисловий поинтересовался Герлиц.

   – В кабинетах все по-прежнему. Капитан Кушель пьет. Майор фон Кален по выходным ездит на охоту, стреляет по уткам. В будни «стреляет» по юбкам и пьет вместе с Кушелем. Иногда к ним присоединяется подполковник Рокита. Но лишь в случае, если не успел назначить свидание какой-нибудь смазливой шляхтяночке.

   – Как говорят русские, «каков поп, таков и приход», – усмехнулся Герлиц.

   Атмосфера, царящая в штабе «Валли», была одной из любимых тем разговоров между офицерами «Абвера-1», приезжавшими в небольшой городок Николаикен в Восточной Пруссии на совещания в «контору». К концу лета 1943 года в практической ненужности этой структуры, созданной накануне начала операции «Барбаросса» для обеспечения разведывательной информацией группы армий «Север», «Центр» и «Юг», уже мало кто сомневался. Еще в самом начале войны с Россией на Канариса и его штаб, размещавшийся тогда в тихом местечке Сулеюв под Варшавой, Гитлеру нажаловался командовавший тогда 4-й армией генерал фон Клюге. Его стремительно продвигавшаяся группировка неожиданно была остановлена в районе Борисова. Входившая в состав 4-й армии вермахта 2-я танковая группа понесла значительные потери, хотя, по данным «Валли», никаких серьезных сил русских на этом участке не было. Фюрер устроил Канарису разнос. Канарис пытался доказать, что его агентура информировала ОКВ о реальных силах русских, но в аппарате Кейтеля сочли эти сведения преувеличенными. Фюрер и слушать не захотел шефа абвера. В конце 41-го адмирал потребовал немедленного усиления агентурной разведки. Но возник вопрос, кого засылать за линию фронта? Собственных кадров, знающих язык, быт и нравы противника, было мало. Белоэмигрантский корпус, работавший на разведку, «горел» на мелочах: как шутили в «Валли», «стирая портянки французским мылом».

   Вербовать агентуру среди русских военнопленных не решались по раздражавшей профессиональных разведчиков причине. Дело в том, что в июле 1941-го на совещании в узком кругу, где присутствовали только Розенберг, Геринг, Борман, Ламерс и Кейтель, Гитлер сказал: «Железным законом должно быть следующее: никогда не позволять, чтобы оружие носил кто-либо, кроме немцев».

   Правда, вскоре высокие чины намекнули, что слова фюрера – это достояние истории, поэтому к ним надо относиться с почтением… И только…

   Абвер начал массовую вербовку агентуры. И так же «массово» стал забрасывать неподготовленные группы в тыл противника. НКВД задерживал их в таком же массовом порядке. Те же, кому удавалось избежать разоблачения, слали в «Центр» шифровки со слухами, схваченными в толпе беженцев или на пристанционных базарах.

   Понимая, что такие «донесения» ничего, кроме смеха, у военных вызвать не могут, в абверкомандах шифровки редактировали, придавая им более правдоподобный вид.

   Кто-кто, а Герлиц знал об этом лучше других. Он сам постоянно отправлял наверх разведсводки, используя непроверенные, а иногда и попросту вымышленные данные, полученные от военнопленных, выдавая их за материалы агентуры, работающей за линией фронта. Успокаивало его профессиональную совесть лишь то, что делал он это не в одиночку. Его коллеги из «Абвергруппы 105» при 2-й армии, «Абверкоманды 101» и кое-кто еще промышляли тем же самым.

   Да и само руководство «Валли» было не прочь пустить пыль в глаза берлинскому начальству. В октябре 1942-го Герлиц приезжал на доклад к начальнику разведки при ставке Восточного фронта майору Бауну. В разговоре тот прихвастнул, что благодаря его усилиям на территории СССР работает 36 агентурных радиостанций, в то время как его коллеги, обеспечивающие Западное направление, в той же Англии имеют лишь один передатчик. Спустя полгода офицер связи лейтенант May рассказал Герлицу, что во время отсутствия майора в штабе «Валли» его работники потеряли связь с большинством этих радиостанций только из-за того, что вовремя не послали к ним курьеров с питанием для аппаратуры…

   – Скоро будем на месте, – негромко заметил Эрвин, отвлекая Герлица от размышлений. – На совещании речь пойдет, скорее всего, о ситуации на Восточном фронте после поражения под Курском. Впрочем, Баун хотел поговорить с вами отдельно, так что вы, возможно, узнаете то, чего не знаю я.

   – Такого не может быть! – улыбнулся Герлиц. – Что там Восточный фронт в сравнении с интимными тайнами штаба «Валли», о которых, кроме вас, дорогой Эрвин, в подробностях не знает никто. Фрейлейн Мейер так же хороша, как и полгода назад?

   – Мало того, она так же успешно руководит всей разведкой Восточного направления, – вполголоса произнес Эрвин, и спустя мгновение они с Герлицем расхохотались.

   Уже не первый месяц ходили слухи об интимных отношениях начальника «Валли-1» с секретаршей, 23-летней красавицей Хельгой Мейер. Конечно, эта связь могла рассчитывать на новость недели, максимум месяца, если бы не стало известно, что в отсутствие майора Бауна на звонки с фронтов отвечает его секретарша и дает указания… по ведению разведывательной работы!

   – Приехали! – Брониковский распахнул дверь и вышел из машины. Герлиц последовал за ним, и они скрылись за тяжелой чугунной калиткой старинного особняка, в котором размещался штаб «Валли».

   Совещание шло часа полтора. Говорили о проблемах, возникших после неудач летней кампании 1943-го; о неминуемой победе германской армии; о скором прибытии на фронт первых экземпляров «оружия возмездия», которое в корне изменит ход войны на Востоке. Съехавшиеся руководители разведорганов деликатно кивали, сдерживая предательскую зевоту, и терпеливо ожидали сигнала к началу главного мероприятия, ради которого, собственно, и собрались. Предстоял торжественный ужин по случаю 10-летия прихода к власти в Германии Адольфа Гитлера. Конечно, отужинать можно было не выезжая в Николаикен. Но в «Валли», скорее всего, решили провести застольный смотр сил перед вероятным наступлением на армейскую разведку «акул» из ведомства Гиммлера.

   В конце совещания Баун попросил руководителей абверкоманд, действующих на центральных участках фронта, ненадолго задержаться. Первым пригласил в кабинет Герлица.

   Майор Баун пользовался влиянием в разведывательных кругах рейха, хотя военная карьера бывшего одессита могла быть и более удачливой. Еще в 1914-м Вильгельм Баун получил «Железный крест 1-го класса» за подвиги на Восточном фронте. Потом поменял род войск и к 1935-му руководил секцией «Восток» при «Абвер-1», занимаясь сугубо разведывательными операциями. Некоторое время работал в Москве, числясь пресс-атташе при немецком после Дирксене. Прекрасно знал русский язык, слыл специалистом «по Востоку». Поэтому его приход в «Валли» был предопределен с самого начала операции против России.

   С Бауном считались адмирал Канарис и полковник Пикенброк, но подчиненные майора недолюбливали, за глаза упрекали шефа в том, что немногочисленные удачи «Валли» он приписывал исключительно своему уму и таланту, хотя никогда не выезжал на фронт.

   – Выпьете коньяку? – спросил Баун.

   – Не откажусь. В самолете немного продрог, а в машине коньяка не оказалось.

   – Оплошал Брониковский, – язвительно бросил Баун, мимоходом показав свою осведомленность. – Вы все еще дружите с этим сплетником? Впрочем, дело ваше. В конце концов, должны же вы рассказать своим, в Минске, хоть что-то интересное. Не талдычить же им о неизбежной победе германского оружия, в чем вас якобы убедили на нашем совещании. Расскажете, как пьянствуют в штабе «Валли». Кстати, что в Минске?

   – Если бы не партизаны, мы бы мало чем отличались от Варшавы.

   – Не лгите. Наша авиация в 41-м так отутюжила этот город, что я удивляюсь, как вы еще находите кров над головой. Впрочем, скоро и это вам не понадобится… Вы делаете вид, будто удивляетесь услышанному?.. Да, да Герлиц, мы отступаем. И я не уверен, что вермахт очухается после курской головомойки. Еще год – и русские погонят нас восвояси. Погонят. Не мне вам об этом говорить. Канарис принял решение начать подготовку резидентов для оседания в крупных городах Советского Союза, которые мы оставляем сегодня и будем оставлять завтра. Нам нужны смышленые парни, искренне ненавидящие Сталина и его власть. Это штучный товар, таких людей надо искать. И делать это будем не только мы в абвере. Знаю, что кое-какие мысли на этот счет есть у офицеров Шелленберга, из 6-го отдела РСХА. К тому же есть одна изюминка: внедрять свои кадры они могут и по нашим каналам, не ставя нас об этом в известность. Так что присматривайтесь, прислушивайтесь, принюхивайтесь, Герлиц. Это поможет вам выжить. А может, и всем нам…

   Телефонный звонок не дал Бауну завершить фразу. Он поднял трубку и почти сразу его лицо вытянулось в гримасу, под которой опытный физиономист Герлиц мгновенно поставил подпись «я так и знал».

   – Мне очень жаль, Феликс, но вам не удастся оценить мастерства нашего повара. Час назад в Минске совершено покушение на гауляйтера Белоруссии Кубе. Слава богу, все обошлось, группенфюрер жив, но скандал назревает большой. Конечно, это дело гестапо, но они обязательно найдут причину пнуть в связи с этим абвер. Возвращайтесь в Минск, Феликс. И пусть судьба хранит… нашего фюрера. Выпьем за его здоровье. Хайль Гитлер!

   Через час подполковник Герлиц был уже на аэродроме. Но улететь в чреве тяжелого «Дорнье» ему удалось только под утро. Шел сентябрь 1943 года.

Глава 3. Доронин

   Минск порадовал Герлица солнечной, безветренной погодой. Встречавший подполковника лейтенант Глюке первым делом рассказал о произошедшем накануне взрыве. Мина сработала в офицерской столовой, куда на празднование 10-летия прихода фюрера к власти были приглашены командиры армейских частей и подразделений СС, дислоцированных в окрестностях города. 36 человек погибло, многие были ранены. Кубе, которого ждали, в последний момент через адъютанта извинился, что не сможет разделить с соратниками застолье, пожелал всем хорошего вечера. Офицеры отнеслись к этому с пониманием: 56-летний генерал готовился стать отцом, его жена была на последних месяцах беременности. И хотя врачи настойчиво советовали группенфюреру увезти супругу в Берлин, фрау Кубе не соглашалась, утверждая, что ее присутствие, как ничто иное, демонстрирует, кто в этом крае хозяин – немецкие войска или партизаны.

   – Он родился в рубашке, – пробормотал вполголоса Герлиц.

   – Вы о ком? – спросил лейтенант.

   – О группенфюрере. Ведь и тогда, в июле, когда рвануло в театре, он должен был быть на спектакле. Как, впрочем, и я… И на вчерашний банкет я тоже был приглашен… Так не за мной ли это охотятся партизаны, а Кубе здесь ни при чем?

   – Ваш юмор внушает оптимизм, но, как мне кажется, вам лучше держаться подальше от господина верховного комиссара. В целях его же безопасности, – парировал Глюке.

   Герлиц чуть заметной улыбкой одобрил шутку.

   – Не получится. Мы должны работать на безопасность высших чинов рейха.

   – Тогда едем в комиссариат?

   – Нет, в деревню.

   И машина свернула на шоссе, ведущее к Орше, где в небольшой деревеньке Дубровки с недавних пор квартировала «Абверкоманда 103», переброшенная поближе к линии фронта в связи с неудачами 4-й армии вермахта в районе села Красное.

   Дорогу пылили десятки машин, ползущих в обоих направлениях. К фронту тащили технику и боеприпасы; навстречу, прижимаясь к обочине, пыхтели «санитарки», переполненные ранеными. Время от времени попадались стоящие у края шоссе легкие бронетранспортеры полевой жандармерии, охраняющей дорогу от партизан.

   «Конечно, партизаны средь бела дня не осмелятся сунуться на забитую войсками трассу, а вот для русских штурмовиков мы прекрасная цель», – прикинул Герлиц и… заснул.

   …На ходу выслушав привычный рапорт дежурного об отсутствии происшествий, Герлиц как бы между прочим хмыкнул: «А минский взрыв – это, конечно, не наше дело…» – и прошел в небольшую комнатку, прозванную сотрудниками «санитарным кабинетом». В этом маленьком помещении, куда с трудом удалось втиснуть стол, обшарпанное кресло и два стула, начальник абверкоманды время от времени ставил подчиненным «служебные клизмы», отнюдь не дававшие поводов для шуток.

   Прифронтовая деревня не баловала штаб-разведчиков удобствами и радостями быта. Еще в 41-м танковые колонны, шедшие на Москву, из полусотни домов оставили в Дубровках пять или шесть полуразвалившихся избушек. Саперная рота, готовившая домишки к переезду абверкоманды, подлатала их, как могла, понимая, что особенно стараться нечего, все равно через месяц придется переезжать. Фронт на месте не стоял…

   – К вам капитан Димсрис, – деликатно постучав в дверь, сообщил дежурный.

   – Пусть войдет, – буркнул Герлиц.

   Кабинет заполнил своей крупной фигурой молодой военный в слегка примятом пехотном мундире и сверкающих гуталиновым блеском высоких сапогах.

   – Хайль Гитлер!

   – Здравствуйте, Димсрис. Присаживайтесь. Ждете не меньше суток?

   – Да, пришлось спать, не снимая кителя, а утюгами здесь у вас в глуши не богаты.

   – Как добрались?

   – Шла машина с группой агентов в С-лагерь, пристроился с ними.

   – А я, помнится, вас не вызывал, Димсрис.

   Капитан Димсрис, офицер «Абвергруппы 113», входившей в структуру «Абверкоманды 103», занимался подбором кадров из числа советских военнопленных для заброски на территорию противника. Группа, имевшая кодовое название «Гирш», находилась в оперативном подчинении 3-й танковой армии и дислоцировалась в районе Полоцка, а это добрая сотня километров от Орши. Приехать без приказа капитан мог, лишь имея на это очень веские причины.

   – Два дня назад я получил агентурные сведения о подготовке взрыва в Минске. В течение нескольких часов не удавалось выйти с вами на радиосвязь, поэтому решил доложить лично. Но не успел.

   – У меня есть скверное предчувствие, Димсрис, что это не последний взрыв. Они явно охотятся на Кубе и будут взрывать, стрелять, сыпать яд, пока не отправят гауляйтера на тот свет. Ему бы на время уехать отсюда. Но, насколько мне известно, об этом не может быть и речи. Если уж жена, которой рожать не сегодня завтра, считает, что ее живот – свидетельство прочности оккупационного режима, то что говорить о самом группенфюрере… Откуда у вас информация о намерениях партизан?

   – «Доронин», один из моих агентов, во время последнего визита в партизанские ряды обзавелся надежным источником, который не называет даже мне.

   – Завербованный русский сомневается, что офицер абвера всецело предан интересам рейха?! Что-то новенькое в моей практике.

   – Это странный русский. Примерно год назад, где-то в начале августа 42-го, зондерфюрер Стефан откопал его в Витебском лагере военнопленных. Русский обитал там с зимы 41-го. Сказал, что родом из Харькова, что он не успел окончить филологический факультет, в самом начале войны был мобилизован, попал в окружение в районе Демидово – Рудня. Потом – лагерь. Стефану показалось, что русский не похож на уголовников и негодяев, населяющих лагеря, готовых за миску супа тупо выполнять все, что им прикажут. Сначала для нас, а потом для НКВД. Стефан попросил поселить его отдельно, подкормить. Потом – несколько установочных бесед, из которых стало ясно, что у русского неплохо работает голова; он хорошо ориентируется, умеет читать карту. Через пару недель его решили опробовать в деле. Под фамилией Кравченко определили на работы по обслуживанию немецкого гарнизона, стоявшего в Езерищах. Это было удобно, потому что там же располагался мельдекопф Стефана. Все на глазах! Помыв дней десять полы в клубе, где квартировало наше тыловое подразделение, Кравченко подговорил группу пленных уйти к партизанам. Как-то вечером они отобрали пару карабинов у тыловых олухов, люди Стефана, наблюдавшие со стороны, немного постреляли, положив «лишних» беглецов, – и операция пошла как по маслу. Через месяц Стефан получил от Кравченко первую весточку. Он сообщал, что их зачислили в отряд Игнатьева, что его напарник Кравцов, тоже человек Стефана, назначен командовать взводом. Связь была от случая к случаю: Стефан особых надежд на Кравченко и Кравцова не возлагал, поэтому каналы не готовил. Кравченко сам находил способы передачи информации. Стефану казалось подозрительным, что донесения Кравченко доходили до мельдекопфа. Но сведения были ценные! Помните карательную операцию в начале марта, когда СС разогнали так называемую 4-ю белорусскую партизанскую бригаду? Во многом помогли разведданные Кравченко.

   – Почему вы не сообщили об этом мне? Как только где-то случается провал, вы несетесь сломя голову к Герлицу: укройте от гнева штаба «Валли»! Но если что-то удалось, вы стараетесь оставить удачу в тени собственной фуражки.

   – Ни Стефан, ни я о новом русском агенте никого не информировали. Но почему-то его фамилию упомянули в одном из разговоров в кабинете оберштурмфюрера СС Штрауха.

   Герлиц, до этого рисовавший на листе бумаги только ему понятные иероглифы, отложил карандаш и поднял голову. Штраух не так давно был назначен в Минск начальником полиции безопасности и СД. Он напрямую подчинялся оберфюреру СС Эриху Эрлингеру, а тот, в свою очередь – начальнику РСХА Эрнсту Кальтенбруннеру. 6-е управление РСХА возглавлял Вальтер Шелленберг. В эту цепочку осталось добавить сказанное вчера вечером Герлицу в штабе «Валли» майором Бауном, и тогда невзрачная фигурка какого-то русского перебежчика становилась достойной иного внимания.

   – Продолжайте, Димсрис. Куда вы дели этого… Как его…

   – Кравченко.

   – Да. Куда вы дели его потом? Надеюсь, не расстреляли при попытке вернуться в объятия Стефана? – театральным шепотом спросил Герлиц, стараясь скрыть вдруг возникший интерес к агенту.

   – Нет, он благополучно вернулся назад, если не считать легкого ранения в ногу. Видимо, недостаточно быстро бежал от партизан. Но зажило как на собаке, так, кажется, по-русски. В ходе карательной операции даже покатался по деревням, подсказывая СС адреса партизанских явок. Наверное, этого не надо было делать. Но у СС свое представление об агентурной работе… Сразу после возвращения Кравченко Стефан рассказал о нем мне. И тут выяснилось еще одно весьма любопытное качество нашего русского. Он прекрасно говорил по-немецки. К тому же обнаружилось это случайно: парни из СС, с которыми он ездил по селам, похвалили баварский диалект «русского шпиона». Мне он объяснил знание языка наличием в Харькове хороших преподавателей-евреев.

   – Вы сразу поверили ему?

   – Нет. Во мне крепло подозрение, что это человек НКВД, заброшенный к нам с заданием проникнуть в одну из структур абвера.

   – А разгромленный с его помощью партизанский отряд? Не велика ли цена внедрения? Сколько СС положило там народу?

   – Около сотни. Не считая якобы мирного населения и трех сожженных хуторов.

   – Дорого. Даже для Сталина дорого… Ну, продолжайте. Выпейте воды и можете закурить: вы принесли необычную новость. Не берусь оценивать ее как хорошую или плохую, но она достойна некоторой работы ума.

   Димсрис выпил полный стакан холодной прозрачной воды, которую брали из уцелевшего деревенского колодца, и достал портсигар.

   – Месяца два после операции в Езерищах агент отдыхал. На первой же нашей встрече я дал ему псевдоним «Доронин», по фамилии какой-то его дальней родственницы. Месяц назад по вашему приказу мы направляли несколько групп в так называемую нейтральную зону.

   Герлиц хорошо помнил настойчивое требование «Валли» прочесать силами агентуры прилегающую к Витебску 30-километровую округу. Так случилось, что крупные части вермахта оставили этот участок территории, хотя в Витебске продолжали работать армейские штабы, медицинские службы, хозяйственные подразделения. Партизаны быстро заполнили вакуум и стали чрезвычайно опасными.

   – Да, да, я помню, в начале августа вы обещали мне положить на стол карту дислокации партизанских банд.

   – Вот эта карта, – Димсрис вынул из портфеля сложенное в несколько раз бумажное полотно и стал пристраивать его на тесном столе Герлица. – Это Церковищенский район. Здесь… здесь и здесь сосредоточены пять отрядов так называемой партизанской бригады Константина Заслонова. Сам Заслонов был убит в перестрелке в конце прошлого года. Кружками обведены имена командиров отрядов. Здесь указана численность. Всего порядка 600 человек. Штаб находится в самом Церковище. Вот маршруты безопасных подходов. А это продовольственные базы партизан. Готовятся зимовать.

   – Блестяще! В ОКВ могут позавидовать. Чья работа?

   – «Доронина». Через него же пришла информация о готовящемся взрыве.

   – Представьте его к награде. Пусть отдохнет недели две-три. А потом мы найдем ему дело посерьезнее.

   Димсрис встал, попросил еще стакан воды, залпом выпил, довольно крякнул «не хуже, чем в Баден-Бадене» и, небрежно выбросив правую руку в нацистском приветствии, вышел из «санитарного кабинета» подполковника.

   Герлиц еще раз взглянул на оставленную капитаном карту. Завтра он отправит ее в Минск с пометкой «Секретно. Абверкоманда 103». За дело возьмется СД. Они вряд ли смогут покончить с партизанским террором. К тому же витебские отряды – это не минские подпольщики, хотя и те, и другие управляются из одного штаба. И тогда можно будет попробовать «Доронина». Конечно, это не дело армейской разведки – воевать с бандитами, но можно попробовать. Недельки через две…

   22 сентября 1943 года в 00 часов 40 минут в спальне генерального комиссара и гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе взорвалась мина, в результате чего группенфюреру разорвало левую сторону груди и оторвало руку. Ранения были смертельными. Находившаяся рядом беременная жена гауляйтера не пострадала.

   Вильгельм Кубе мало чем отличался от своего коллеги наместника Украины Коха: заложники, расстрелы, тактика выжженной земли. Кубе тоже образцовый фашист!

   Через день после гибели Кубе из штаба «Валли» пришла радиограмма, в которой «Абверкоманде 103» было предписано передислоцироваться в Минск и включиться в борьбу с партизанами. Отдавая распоряжения, связанные с переездом, Герлиц не забыл по радио предупредить Димсриса, чтобы тот пока оставил агента «Доронина» в Полоцке. До особого приказа…


   Мину в постель наместнику Белоруссии подкладывает двадцатидевятилетняя Елена Мазаник, уроженка Минской области, не сумевшая уйти из города с отступающими частями Красной Армии. Убежденная партизанка? Нет. Данных о ее подпольной работе не имеется. Устроилась уборщицей в казино при генеральном комиссариате в конце 1941-го, чтобы не пропасть с голода. Потом получила доступ в комнаты, где работал и отдыхал гауляйтер. На нее обратили внимание люди из партизанской бригады «Дядя Коля». Предложили убить Кубе. Поначалу Мазаник согласилась, но потом стала избегать встреч с подпольщиками, опасаясь, что ее просто проверяет на благонадежность немецкая контрразведка. В конце концов командир подпольной группы Мария Осипова дала понять Мазаник, что придет час и каждый «должен будет отчитаться перед Родиной, что он сделал для ее освобождения от фашизма». Не исключено, что эта полная пафоса фраза могла быть воспринята Мазаник как угроза. Она дала согласие на участие в теракте.

   Мину Елена получила от Осиповой, которая была связана с отрядом «Дима» ГРУ Генерального штаба Красной Армии. После взрыва некоторые поспешили донести в Москву, что именно их агентура провела столь удачную операцию. Начальник особого отдела партизанских отрядов Витебской области С. Юрин доложил, что это его люди отправили на тот свет Кубе. Когда выяснилось, что это не так, Юрина вызвали в Москву и дали шесть лет лагерей «за очковтирательство».

   Через месяц после теракта Елене Мазаник, Марии Осиповой и Надежде Троян было присвоено звание Героя Советского Союза. Убийство Кубе было расценено в Москве как «акт правосудия», способствовавший «полной деморализации личного состава противника».

Глава 4. Разведка

   Луч прожектора скользнул по редким, тяжелым облакам и вцепился в тело двухмоторного «Ли-2». Словно почуяв добычу, к первому лучу тут же присоседился второй, а вслед за ними, не тратя времени на праздные прогулки по ночному небу, в фюзеляж машины, ползущей на небольшой высоте, вперился третий. Теперь самолет стал похож на беззащитную, обшарпанную пульками цель в курортном тире. Вот сейчас стрелок переломит видавшую виды «воздушку», поставит ружье на боевой взвод, игриво подмигнет кокетливой спутнице и плавно нажмет на спуск. Чвак! – и получите приз, плюшевого зайца…

   …Зениткам даже не пришлось устать от работы. После первой же очереди под левым крылом «Ли-2» что-то задымило, мотор зашелся в сухом кашле, и самолет торопливо пошел на снижение. Он дотянул до раскисшего от дождей поля, прополз на брюхе, разбрасывая комья грязи, сотню метров и замер, ожидая своей участи.

   По полю, передергивая затворы автоматов, уже бежали солдаты оказавшейся поблизости роты полевой жандармерии. Липнувшая к подошвам глина придерживала немцев, как бы предлагая пассажирам и экипажу самолета покинуть ставшую бесполезной машину и поторопиться к спасительному лесу. Но когда из открывшегося бокового люка на землю стали прыгать люди, встретившее их поначалу гостеприимно и мягко осеннее поле тут же повесило им на ноги пудовые грязные кандалы, уравняв шансы преследователей и преследуемых. Со стороны дороги слышался треск мотоциклов.

   Через несколько минут «десант» уже стоял с поднятыми вверх руками, из чрева самолета на землю выбрасывали какие-то тюки, то здесь, то там мелькали яркие световые нити, намотанные на катушки карманных фонарей.

   Чей-то уверенный голос приказал вернуть выгруженные было вещи обратно в самолет, выставить по периметру охрану и заняться осмотром машины с рассветом. Пилотов сбитого советского транспортника запихнули в коляски трех мотоциклов; двоих, одетых в штатское, пассажиров усадили в подскочивший вскоре легкий вездеход, и колонна тронулась в сторону города. До Полоцка было километров тридцать.


   О сбитом советском «Дугласе» Димсрису стало известно уже утром. Из штаба полевой жандармерии, куда привезли задержанных, позвонили в абвергруппу, обстоятельно и нудно доложили об удачной ночной охоте, прихвастнули «если бы не мы» и спросили, что делать с «посланцами “большой земли” Советов» – отправить их в лагерь, сдать СД или у абвера есть свои соображения? Димсрис торопливо буркнул в трубку: «Конечно, есть, уже еду…» Через четверть часа он был в кабинете жандармского гауптмана. Лицо гауптмана показалось Димсрису знакомым, поэтому он жестом старого друга протянул руку, встряхнул выброшенную ему навстречу крепкую ладонь и попросил показать изъятые у задержанных документы. Полетные карты пилотов его не интересовали. А вот бумаги, обнаруженные у пассажиров, сразу притянули к себе профессиональное внимание разведчика, особенно тщательно запечатанный конверт от начальника Белорусского штаба партизанского движения, довольно большой, слегка надорванный сверток, из которого выглядывали свежеотпечатанные бланки каких-то то ли удостоверений, то ли пропусков на немецком языке.

   – Задержанных допрашивали? – спросил Димсрис.

   – Нет, ждали вас. Да и некому допрашивать, нет переводчика.

   – Приведите ко мне «пассажиров».

   – Будете допрашивать? У меня есть грамотный писарь, строчит не хуже стенографиста.

   – Спасибо, я заберу задержанных к себе, – произнес Димсрис. – Позвольте закурить?

   – Курите, курите, – расплылся в любезной улыбке гауптман и выглянул в коридор. – Приведите этих в штатском… которые с самолета!

   Пока офицеры оформляли необходимые бумаги, в кабинет ввели двух мужчин среднего роста. На вид им можно было дать лет по 25–30. Особых примет никаких. Так, «люди из толпы»… «Русские тоже умеют работать… Впрочем, почему “тоже”? Если не лгать самому себе, то с начала “восточного турнира” мы ни разу не выиграли у них ни одной мало-мальски серьезной партии…» – промелькнуло в голове у Димсриса.

   «Пассажиров» затолкали в кузов небольшого грузовичка, рядом сели два жандарма, Димсрис прыгнул в свой старенький «адлер», и машины тронулись.


   …Допрос продолжался недолго. Через час Димсрис знал, что «пассажиров» должны были принять на одном из лесных аэродромов кишевшей партизанами Витебской области; что им поручено передать в партизанский штаб директивные документы Москвы и оценить готовность боевых формирований накануне крупных наступательных операций, скорее всего, весной 1944 года.

   – Вас знают в лицо те, кто должен встречать?

   – Нет.

   – Каким образом вы должны известить «Центр» о своем прибытии? «Центр» должен подтвердить партизанам, что вы и есть его эмиссары?

   – С одной из партизанских радиостанций в «Центр» уходит шифровка с паролем, известным только нам. В ответ следует подтверждение наших личностей и полномочий.

   Димсрис приказал увести задержанных, на листке набросал текст радиограммы Герлицу, в которой в нескольких словах изложил идею возможной операции, вызвал шифровальщика и распорядился срочно отправить депешу в Минск.

   Ответ пришел через час. «Завтра буду у вас», – радировал Герлиц, давая понять, что предложение Димсриса его заинтересовало.

   Герлиц приехал после полудня, раздраженный и грязный: в 20 километрах от Полоцка партизаны обстреляли пост полевой жандармерии как раз в тот момент, когда машина Герлица только миновала его. На дороге поднялась паника, беспорядочная пальба; пришлось выскочить из автомобиля, укрыться за капотом, надеясь, что пули не пробьют его толщу. Но все ограничилось лишь парой автоматных очередей со стороны леса. Видимо, партизаны просто «пошутили».

   – Они пугают нас уже средь бела дня, – ворчал Герлиц, – пока пугают… А завтра? Ну ладно, рассказывайте, какую удачу спустил на вас с небес бог НКВД.

   Димсрис доложил о снятых со сбитого транспортника «пассажирах».

   – Значит, в лицо их не знают? – уточнил Герлиц.

   – Сказали, что нет.

   – Скорее всего, это правда. Насколько я понимаю, вы предлагаете вместо них отправить к партизанам нашего ревизора. И этим ревизором будет…

   – «Доронин», – уверенно закончил Димсрис.

   – У вас найдется бутылка вина? – после некоторой паузы спросил Герлиц.

   – Да-а… – не скрывая удивления, протянул Димсрис.

   – Не скупитесь, ставьте ее на стол и приготовьте три бокала.

   – Для кого третий?

   – Вы так уверены, что вам известны имена первых двух? – загадочно улыбнулся Герлиц. – Не буду вас разочаровывать, Димсрис, эти двое – мы с вами. А сейчас прикажите привести «Доронина». Я надеюсь, его не придется долго ждать?

   Димсрис окликнул дежурного и коротко скомандовал: «Доронина!» Потом достал из шкафчика почти полную бутылку «Бордо» («Откуда?..» – удивился Герлиц), три пузатых бокала и чистую салфетку.

   В дверь постучали, и через мгновение, не дожидаясь реакции начальства, растолстевший фельдфебель впустил в кабинет одетого в немецкую форму человека.

   Это был подтянутый парень лет 20–25; его можно было назвать высоким и даже хорошо сложенным, если бы не скошенные плечи. На короткой шее сидела правильной формы голова («Радость Розенберга…» – усмехнулся про себя Герлиц). Из-под тонкой нитки бровей, подчеркивающих прямой высокий лоб, внимательно смотрели острые серые глаза. Небольшой рот и тонкие губы намекали на сдержанность и твердость характера. Завершала портрет шапка густых светло-русых волос со следами… завивки. «Он что, из этих? – подумал Герлиц. – Нет… Скорее всего, это неуклюжая попытка внести в облик немного русского колорита… Димсрис сказал, что его нашли в Витебском лагере военнопленных, куда он попал осенью 41-го… А служил он, если мне не изменяет память, рядовым или сержантом в каком-то взводе связи… Это со знанием-то немецкого языка?.. Ха-ха… Стефан считает, что это он откопал его среди желающего выжить любой ценой пленного сброда… А может, это он отыскал Стефана, сумев обойти десяток вербовщиков, которые рыщут по лагерям, набирая команды стукачей, палачей и охранников? В какой разведшколе вас готовили, юноша? В специальных тренировочных лагерях Главного разведывательного управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии? Или в учебных классах Лубянки? Но за семь или даже восемь разгромленных благодаря вашей информации партизанских отрядов Сталин вас не помилует, даже если вы приведете ему в Кремль живого и здорового Кальтенбруннера… Или вы надеетесь, что ваше сотрудничество с абвером останется тайной для Москвы?

   А может, все наоборот? Может, именно “живой и здоровый” группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер стоит за вашей спиной? А Стефан, Димсрис, старый Герлиц и крыша абвера нужны лишь для того, чтобы на челе агента не светилась “каинова печать” СД? Ведь попадись вы в лапы НКВД как человек гестапо, вам пустят пулю в затылок без лишних разговоров. Ведь и мы не задумываясь ставим к стенке комиссаров и коммунистов… А с агентом абвера могут еще и поиграть… И кто знает, в чьих руках окажется больше козырей».

   – Это человек, о котором я говорил вам, герр подполковник, – прервал Димсрис размышления начальника.

   – Ваша фамилия? – строго спросил Герлиц у стоявшего навытяжку агента.

   – Доронин, – отрапортовал тот.

   – Это кличка. А я спросил фамилию.

   – Господин капитан приказал мне забыть ее!

   – Ну что ж, надеюсь, что она останется в памяти самого господина капитана, – произнес Герлиц и выразительно посмотрел на Димсриса. И не дав капитану времени на обдумывание ответа, продолжил: – Господин Доронин, командование вермахта высоко оценило ваши заслуги перед великой Германией. Добытые с вашей помощью сведения помогли пресечь преступную деятельность нескольких вооруженных банд, орудовавших на занятой германскими войсками территории Белоруссии. Мне доставляет удовольствие вручить вам «Бронзовую медаль» и выразить надежду, что и впредь вы будете так же верно служить интересам Третьего рейха.

   Герлиц достал из нагрудного кармана награду и прикрепил ее на китель замершего Доронина.

   – В таких случаях принято что-то говорить. У вас в России, наверное, кричат «Да здравствует Сталин!» и клянутся быть верными идеям коммунизма. Здесь это, сами понимаете, несколько неуместно…

   – Служу великой Германии! – сдавленным голосом произнес Доронин и попытался было выбросить руку в нацистском приветствии, но что-то его остановило.

   – Хайль Гитлер! – согласился Герлиц, не сводя изучающего взгляда с агента. «И куда это у тебя, парень, рука потянулась? Переиграл или не справился с наработанным рефлексом?.. А внешность у тебя не арийская… Впрочем, если бы передо мной сейчас стоял белокурый молодец с картины Герхарда Кайля, я бы подумал, что в РСХА сошли с ума».

   – Выпьем за процветание великого рейха и здоровье нашего фюрера! – театрально отчеканил Герлиц и пригубил терпкий, рубинового цвета напиток. – Да вы гурман, Димсрис. В следующий раз, когда мне захочется выпить в приятной компании, я обязательно приеду к вам.

   – Благодарю вас, герр подполковник!

   – А теперь за дело. Садитесь, Доронин, разговор будет долгим.


   В начале ноября 1943 года к небольшой станции в 10 километрах от Полоцка подъехал грузовичок. В кабине рядом с водителем сидел офицер в форме пехотного лейтенанта вермахта. Содержимое кузова скрывал плотно задернутый брезентовый тент. Лейтенант вышел из кабины, не спеша обошел грузовик, деловито постукивая ногой по колесам, успевая при этом бросить цепкий взгляд по сторонам. На пристанционной площади было безлюдно. Осень брала свое, загоняя людей под крыши домов, ближе к огню и теплу. Лишь двое солдат, судя по всему, отставших от части из-за легкого ранения, пытались уговорить шофера застрявшей машины, как две капли воды похожей на только что подъехавшую, подбросить их до города. Шофер просил солдат немного подтолкнуть автомобиль, но в город везти их отказывался, так как ехал в противоположную сторону. Солдаты отвечали, что помогут ему выбраться на шоссе, но только если он подвезет их хотя бы до первого поста фельджандармерии. Было заметно, что препирались они давно.

   Лейтенант приоткрыл тент, сказал что-то сидящим в кузове и заскочил в кабину. Грузовичок развернулся и задом подкатил к буксующему собрату. Шофер застрявшей машины радостно замахал руками, достал трос и стал пристраивать его к раме невесть откуда взявшегося спасителя. Тент грузовичка приоткрылся, на землю спрыгнули двое в гражданской одежде и фельдфебель. Втроем они направились к борту засевшей машины, к ним присоединились оживившиеся «раненые», загудели моторы, натянулся трос – и через минуту зарывшийся было по ступицу автомобиль уже стоял на ровном полотне дороги. Фельдфебель показал «раненым» на кузов своего грузовичка, они резво забрались под тент, подав руку фельдфебелю. Лейтенант хлопнул дверью кабины – и грузовичок двинулся по направлению к городу. В этой недолгой суете никто не заметил, когда и куда исчезли те двое гражданских, которые только что упирались в борт буксующей машины. И никому не было дела до двух растворяющихся за марлей моросящего дождя фигур. Шедший справа часто семенил короткими ногами, стараясь не отстать от своего спутника – высокого парня со скошенными плечами…

* * *

   – Господи, как у тебя много дел, что ты допускаешь порой ошибки, не успевая уследить за всем! Вот зачем ты дал этому человеку длинные ноги и короткий ум?.. Кто тебя надоумил?… Апостолы твои?… Артель рыбаков и налоговый инспектор… Им лишь бы подцепить на крючок существо невинное… А ты, человек праведный, страдай и мучайся… Потей и пыхти за этим долговязым…

   – Соев, ты чего там бухтишь, дичь пугаешь? – Доронин, не сбавляя шага, на мгновение обернулся, стараясь не попасть под нещадно хлестающие мокрые ветки.

   – Командир, может, помедленнее, а? У меня такое ощущение, что немецкое начальство приказало нам побить рекорд братьев Знаменских. Тебе – Жоры, а мне – Серафима. Правда, по пересеченной местности и на чужой территории…

   – А чья территория? – Доронин приостановился, чтобы перевести дух и услышать, как Соев сумеет уйти от прямого ответа.

   – Немецкая, чья же?… Считай, фатерлянд… – дурил Сомов. – А что, не так? Сколько идем – ни одного сельсовета не видел…

   – Соскучился? Подожди, увидишь, и сельсовет, и товарищей комиссаров. Если все правильно в тех картах с самолета, то к ночи мы должны выйти к точке встречи… – Доронин подсветил фонариком допотопный советский компас из амуниции пленного десанта и выругался. – …Твою мать…летят к черту на рога, за линию фронта и с такой оснасткой… Найдите тот же немецкий компас с нормальными флюоресцентными стрелками… Нельзя? Вражеский? Покажет не туда? Как и советский: север-юг – восток и запад… Нет, вот вам старье со склада Первой мировой…

   – Да выбрось, командир. Дорогу у прохожих будем спрашивать, – съязвил Соев.

   – Тогда ты пойдешь первым, – ответил Доронин, и оба через секунду расхохотались.

   Гришу Соева зондерфюрер Стефан нашел, как и Доронина, в Витебском шталаге 313, куда свозили пленных рядового и сержантского состава из зоны действий 3-й танковой армии. В Езерищи на хозяйство нужен был прыткий человек на побегушках, способный связать пару слов, помнивший таблицу умножения и не раздражавший Стефана своим видом, как претензией на существование.

   Когда лагерный унтер привел Соева зондерфюреру на смотрины, Стефан закрыл глаза и тяжело вздохнул.

   – Откуда родом? – не пошевелив бровями, спросил он низкорослого крепыша с белобрысым «ёжиком» на голове.

   Прокантовавшийся полгода по лагерным закоулкам, чудом избежавший «экскурсии в Освенцим», Соев понял, что сейчас решается главное – количество времени, отведенного ему на жизнь. Сколько это будет – год, месяц, день, а, может, час, зависело от того, что он ответит этому «зондеру».

   – Из города Одессы, герр зондерфюрер, – грамотно проартикулировал Соев.

   – Еврей? – безразлично поинтересовался Стефан.

   – Никак нет, местный, герр зондерфюрер, – не задумываясь, выпалил Соев.

   Сказать, что это словарная конструкция была построена сознательно, погрешить против истины. Соев сам не ожидал, что произнесет этот перл.

   Ответ был рассчитан на гурмана. И попал в точку. Стефан был настоящим зондерфюрером.

   Стефан живо приоткрыл глаза.

   – Образование?

   – Два курса строительного института, герр зондерфюрер.

   – Факультет?

   – Сантехнический, герр зондерфюрер.

   – В Езерищах будете работать по специальности – мыть сортиры, – усмехнулся Стефан и дал команду оформлять Соеву документы.

   Сортиры мельдекопфа обошлись без услуг Соева, а несколько установочных бесед выявили склонность новоприобретения Стефана к совсем иным занятиям. Соев обладал острым вниманием, быстро научился читать карту и даже неплохо стрелял. И когда Димсрис решил отправить Доронина на серьезное задание, Стефан предложил дать ему в напарники белобрысого одессита. Димсрис не возражал.


   …Стемнело быстро и неожиданно, как это бывает поздней осенью. Вот только-только сквозь плотную пелену дождя еще проглядывали догоравшие остатки маломощной небесной иллюминации, как вдруг какой-то невидимый монтер повернул рубильник и попрощался до утра.

   Доронин махнул рукой – и они присели под развесистую ель, чтобы дать небольшую передышку промокшим ногам. И сразу вспомнились жарко натопленные кабинеты «Абвергруппы».

   – Это первый ваш выход, Доронин, на сцену разведки с сольным номером, – напутствовал Димсрис. – Хотя и предыдущие опыты были не из простых. Помните, что мы не сможем вам помочь, даже если бы очень этого захотели. Война диктует свои правила игры, и человеческие связи рвутся напрочь, когда целесообразность требует жертв. Мне не хотелось бы жертвовать вами, за это время вы стали мне даже симпатичны, но… Ох, уж это но!..

   Постарайтесь найти опору – и ваши действия утроят силу. Не пытайтесь укрыться под мокрым деревом. Туда, как правило, и попадает удар шальной молнии. Молнией разбитое дерево – несчастья, порожденные гордыней, подсказал мне сегодня сонник. Выбирайте сухие места. «С нами Бог!», как говорили воины Рима, как написано на ремнях наших солдат…. Кстати, эти же слова выбиты на гербе Русской империи.

   Доронин вспомнил эту «проповедь разведчика» и ее «аминь» о Русской империи. Случайность?… К слову пришлось?

   В кустах что-то зашуршало, клацнул затвор автомата, и раздался грубый, приглушенный мужской голос: «За грибочками собрались, граждане? Или заблудились в поисках счастья?…А тут оно и подоспело!..

   А теперь встали, чтоб мы ваши ручки видели – и пошли потихоньку вот за этим «лешим»…»


   Доронин молча подчинился и прислушался: Соев пыхтел сзади… Постепенно глаза привыкли к темноте, и Доронин сумел разглядеть конвоиров. Это были два рослых молодых парня в каких-то несусветных зипунах, перетянутых в поясе обрезком шлеи. На голове у каждого – подвернутый заячий треух, изрядно потрепанный, что было заметно даже впотьмах. Армейские кирзачи, похоже, с довоенного склада, обещали послужить до весны. Украшали «гардероб» висящие на шее новенькие ППШ.

   «Партизаны…отряд молодой, налетов на немецкие обозы еще не было… а вот самолет с «Большой земли» гостевал недавно, оружие подкинул… Интересно, только автоматы или что-то посерьезнее…» – прикидывал Доронин.

   Шли парни молча, уверенно обходя валежник, и через час в просвете между деревьями неожиданно показался дом. Выглянувшая луна расщедрилась и позволила рассмотреть его получше. Это был добротный сруб-пятистенок в четыре окна с мансардой и высоким крыльцом. Такие обычно рубили рукастые лесники или поселенцы, склонные больше к охоте, чем к землепашеству, и предпочитавшие жить в стороне от сельского общества. Потому дома складывали надежно, но долго, в одиночку, не обращаясь за подмогой к деревенскому «миру». Доронин уже нарисовал примерный портрет хозяина дома: бородатый, рано поседевший крепыш лет 50, среднего роста, малоразговорчивый, но внимательный. Хлебосольный, но не расточительный. Одинокий? Тогда где жена, где дети? Без семьи в лесу не выжить…

   …Кто-то из парней-конвоиров громко прокричал голосом задержавшейся с отлетом на зимовку выпи – и в одном из окон забился огонек керосиновой лампы. Потом исчез, чтобы объявиться уже в дверном проеме, осветив ступени крыльца и фигуру хозяина. Доронин чуть не присвистнул: угадал. Может, только ростом ошибся. «Лесник» был на голову выше Доронина.

   – Вперед, грибники, – скомандовал один из конвоиров и пропустил задержанных на крыльцо.

   Доронин и Соев поднялись в дом. Подсвечивая лампой, хозяин провел гостей коротким коридором на кухню, где на покрытой домотканым ковриком скамейке, возле жаркой печки расположился еще один обитатель избы – худощавый, коротко стриженный мужчина в офицерском кителе, перетянутом портупеей.

   Оставив приветствия и не пригласив гостей к огню, «офицер» сразу перешел к делу:

   – Кого ж это вы среди ночи в лесу под дождем ищете, граждане хорошие? Уж не нас ли?

   – Может, и вас, коли вы нас ждете, – откликнулся Доронин, превозмогая вдруг охвативший его озноб. – Водички колодезной не найдется? Только не холодной, а то, похоже, горло застудил, – произнес Доронин первую часть нехитрого пароля.

   «Офицер» внимательно осмотрел пришедших, недовольно причмокнул, глядя на их обувку:

   – Колодезной нет, а родниковая найдется. Только самовар на еловых шишках поставили, – прозвучал отзыв, и напряжение первых минут встречи сразу спало. – Ну, здравствуйте, гости дорогие. Где же вы запропали?

   «Офицер» по очереди поздоровался с гостями за руку и жестом пригласил к печке.

   – Располагайтесь, грейтесь, скидывайте свою одежонку…Ребята сейчас развесят просушить, а вас пока на наш манер приоденем.

   Пока Доронин и Соев меняли ширпотреб, на столе появился самовар, хлеб, картошка, соления из погреба, шмат сала и запотевшая бутыль самогона.

   – Ну, с прибытием, гости столичные. Только мы вас самолетом ждали, – не без тени подозрения спросил бородатый хозяин дома, разливая по стаканам мутноватый, пахучий напиток.

   – Попали под зенитки, удалось сесть на сухое место. Экипаж остался отстреливаться, а мы с документами успели уйти, – подкладывая картошки, вступил в разговор Соев.

   – Моя фамилия Царев, – представился «офицер». – Ну, с должностями, званиями, регалиями познакомитесь завтра. Сейчас согревайтесь, закусывайте… Вы полковника Никитенко, конечно, знаете? – «офицер» повернулся к Доронину, распознав в нем старшего.

   – Да, он провожал нас, – ответил на свой страх и риск Доронин, хотя ни о каком «полковнике Никитенко» в придуманной Димсрисом «легенде» речи не шло.

   – Обещал с вами передать один сувенир, да, видно забыл… – Царев налил по полной, – ну, ладно, в следующий раз, безделица…

   Доронин физически почувствовал, как заскрипели от напряжения мозги… На размышления оставалось пять-шесть секунд, не больше: пока все опрокинут стаканы… пока довольно крякнут, откусят по огурцу… Думай, Доронин… Думай!.. Сувенир… безделица… и в то же время вещь, которая не покажется в такой поездке обременительной, неуместной…не озадачит при внезапном аресте…В имуществе пленных с самолета ничего лишнего не было… каждый предмет был расписан по назначению… Безделица…. Уместная безделица…. Компас! Компас!.. А я-то: идиоты на Лубянке… не могли найти немецкий, светящийся… И ты, Соев – выброси, командир!.. Вот в чем была хитрость! Ах, НКВД…ах, молодцы… предусмотрели возможный вариант провала «ревизии» и подмены московской «комиссии» агентами абвера. И старенький компас был тем самым паролем, который разрушал вражескую комбинацию в самом начале…. После первого стакана нас должны были расстрелять, даже не дав выпить второй… Не вышло! Выпьем!

   – Вы об этой безделице, товарищ Царев? – с улыбкой спросил Доронин. – Храню как зеницу ока!

   Он снял с руки компас и протянул его «офицеру».

   – Да, да! Именно это. У Никитенко валяется, а я такие вещицы по барахолкам ищу, есть небольшая страсть… будет время – расскажу… Наливай, Александр Васильевич, за пополнение коллекции! – кивнул «офицер» хозяину дома, и оба, как показалось Доронину, облегченно вздохнули.

Глава 5. Возвращение

   В первых числах декабря 1943 года неподалеку от железнодорожной станции Идрица патруль фельджандармерии задержал двоих, показавшихся ему подозрительными. На вид они мало отличались от местного населения: такая же ветхая одежонка, стоптанные сапоги, заросшие недельной щетиной лица… Патрулю показалось необычным их поведение. Один, довольно высокий парень со скошенными плечами, долго и пристально смотрел на жандармов, словно специально обращал на себя внимание. Сначала патруль прошел мимо оборванцев, пристроившихся у привокзальной стены на каком-то покореженном металлическом ящике. Бросив в сторону небритой пары оценивающий взгляд, патрульные развернулись и направились в обратный путь, протаптывая дорожку в выпавшем с утра первом снегу. Когда же «небритые» снова попались им на глаза, старший остановился, поманил их пальцем и строго спросил по-немецки: «Ты что уставился, под замок захотел?» Высокий молча кивнул… Второй патрульный на ломаном русском потребовал предъявить документы, «небритые» почти одновременно развели руками: документов не было.

   Жандармы прикладами развернули задержанных в сторону железной дороги и повели в караулку, устроенную в станционной комнатке, на двери которой еще с довоенных времен висела табличка «Начальник». Сидевший там вахтмайстер, не дослушав патрульных, рявкнул: «Аусвайс!» – потом, мешая русские слова с немецкими, попытался объяснить «небритым», что они будут расстреляны. Высокий согласно кивнул и кое-как растолковал вахтмайстеру, что хочет говорить с офицером. Немец расхохотался, из знакомых ему слов сочинил «не надо официр… я сам тебя, рус-болван, расстреляйт…» и снова рассмеялся. В это время распахнулась дверь, и в караулку вошел молодой жандармский лейтенант с раскрасневшимся от мороза лицом. Вахтмайстер торопливо заговорил, показывая рукой на задержанных. Лейтенант повернулся к высокому и по-русски спросил: «Вы хотели меня видеть?» Высокий назвал номер батальона, входящего в состав 3-й танковой армии, попросил связаться с дежурным и назвать пароль «Полоцк-2». Лейтенант кивнул, еще раз внимательно посмотрел на высокого и вышел.

   – Ты думаешь, он сообщит? – усталым голосом спросил Соев.

   – Сообщит. Он только начинает службу, ему не нужны неприятности, – так же устало ответил Доронин.

   – А почему ты не сказал ему все это по-немецки?

   – Я поберег его спокойный сон.

   – Сейчас бы чего-нибудь горяченького… – мечтательно протянул Соев.

   – Попроси вахтмайстера, он заварит тебе кофе.

   Обескураженный поведением лейтенанта дежурный изучающе смотрел на задержанных, переводя взгляд с одного на другого.

   – А и попрошу. Как ни крути, одному фюреру служим. Герр вахтмайстер, у вас не найдется ли кружечки кофе?

   Вахтмайстер оторопел. Он догадался, о чем попросил его этот русский оборванец. «Кофе, кофе…» Ну, не сам же он собирался угостить вахтмайстера. Значит, это он, которого боится и уважает целый взвод жандармов, должен заварить свой кофе, налить его в свою чашку (…майн гот!..) и поднести этому выродку?!.. Если бы не лейтенант, он дал бы этому коротышке-нахалу такую зуботычину! Но лейтенант! Он почему-то сразу отправился выполнять поручение оборванцев. Возможно, лейтенант знает то, чего знать не положено ему, вахтмайстеру? Ведь лейтенанта боится и уважает почти целая рота! А может, дать грязному наглецу кофе, и черт с ним? Нет, рука вахтмайстера готова была потянуться к пистолету, но только не к кофе. Чтобы не оплошать, вахтмайстер на всякий случай сделал вид, что не понял вопроса, и уткнулся в бумаги на столе.


   Через день Доронин с напарником поднимались на второй этаж старинного дома на улице Рижской, где до войны размещался 15-й стрелковый полк Красной Армии. Теперь в Полоцке квартировала 113-я абвергруппа вермахта.

   – С возвращением, – Димсрис раскинул руки, будто готовясь принять Доронина в объятья, но вдруг сморщил нос и проворчал: – Уж лучше бы вас расстреляли… В баню, в баню, и пусть там дадут самое душистое мыло! Жду вас через два часа.

   Докладывать о результатах почти трехнедельной разведки Доронин пришел один. Димсрис предусмотрительно расстелил карту, приготовил разноцветные карандаши.

   – О том, как были добыты эти сведения, я рассказывать не буду, чтобы не терять времени на лирику. Коротко: дважды мы были на грани провала. В первый раз когда партизанский радист передал в «Центр» неправильный пароль для нашего опознания и подтверждения полномочий. «Центр» ответил: «Пароль не принят». Я мысленно попрощался с жизнью и вспомнил ваши слова о мокром дереве. Герр капитан, ваши шутки сбываются…

   – Не обижайтесь, Доронин, в следующий раз перед отправкой я пообещаю вам орден Ленина от НКВД и Железный крест от Канариса…

   – Благодарю. Вполне возможно, те, со сбитого самолета, изменили одну цифру в пароле. Радист повторил группу, «Центр» немного повременил, потом ответил: «Принято». Что произошло, я могу только предполагать. Скорее всего, ошибка не означала сигнала провала и была оценена как оплошность радиста при передаче… Словом, Лубянка закрыла на это глаза. К тому же партизаны подтвердили, что печати на переданном нами конверте не отличаются от тех, что на пакете, присланном с предыдущим самолетом. Хорошо, что вы, герр капитан, решили не вскрывать конверт. О его содержимом узнать не удалось, но, кроме указаний Сталина о беспощадной борьбе с оккупантами, там наверняка ничего существенного не было. Во второй раз у меня перехватило дух, когда Соев узнал в одном из партизан своего солагерника из Витебской сортировки. Но Соев был уверен, что того еще год назад отобрали для работы какие-то вербовщики в форме гестапо, и в лесу он выполнял наше задание.

   При слове «наше» Димсрис с любопытством посмотрел на Доронина, но тут же отвел глаза.

   – Скорее всего, знакомый тоже умирал от страха, увидев Соева за одним столом с командирами отрядов, которые приехали на нас посмотреть и нас послушать. Все обошлось, – продолжал Доронин, вроде бы не заметив реакции Димсриса. – Ну а теперь о главном. Вы не могли бы, герр капитан, ходатайствовать перед командованием о награждении меня и Соева боевыми медалями рейха?

   Доронин произнес эту фразу, подражая шутливой интонации реплик Димсриса. Капитан удивленно вскинул брови.

   – Я могу даже сформулировать приблизительный текст представления: «За несгибаемость духа и тела во время выполнения разведывательной операции, связанной с неумеренным употреблением самогона в расположении противника».

   Димсрис расхохотался и от удовольствия хлопнул Доронина по плечу. Совсем по-дружески…

   – Укажите в отчете, сколько вам пришлось выпить, и, я думаю, фюрер не поскупится!

   – Благодарю, герр капитан! А теперь я готов приступить к докладу. Не севере Витебской области и примыкающих к ним районах Калининской, контролируемых войсками 3-й танковой армии вермахта, действуют несколько крупных партизанских формирований. Среди наиболее, на мой взгляд, боеспособных – отряды имени Кутузова и Суворова, 4-я Калининская бригада и отдельные подразделения 1-й Белорусской партизанской бригады. Фамилии, имена командиров, комиссаров – вот на этом листке. Не ручаюсь, что все они подлинные, но заглянуть в картотеку Особого отдела не удалось…

   На сообщение о численности, структуре, тактике операций партизан ушло около часа. Сведения, принесенные Дорониным, тянули больше, чем на «спасибо» от Герлица. Димсрис мысленно потирал руки: Доронину эта «командировка» и впрямь сулила еще одну награду, и совсем не за выпитую водку; сам же Димсрис мог рассчитывать на повышение в звании. Еще бы! Это его агент во второй раз добывает информацию, опираясь на которую, СС основательно почистит армейские тылы накануне неминуемых летних боев.

   – Да, – прервал Доронин размышления гауптмана Димсриса, – один разговор я хотел бы передать в подробностях.

   – Валяйте, у нас масса времени, я ждал вас три недели и готов слушать агентурный доклад, как балладу о Лорелее.


   Основательно пригнувшись, Доронин вошел в землянку. Все как обычно: несколько «спальных мест», сколоченных из сосны, стол, две лавки, печка. На столе – хлеб, масло, соленые огурцы, большая банка американской тушенки. Сомкнулись надраенными боками алюминиевые кружки. Над столом керосиновая лампа.

   – Садись, гость. Как величать-то? – командир взвода, куда Доронина определили на ночлег, подвинул лавку ближе к столу. – Понятно, фамилию не скажешь, да мне и не надо…

   – Леонид…

   – Можно на ты или по отчеству?

   – Можно на ты.

   – Ну, меня командир представил, а это мои земляки, Петро и Ванятка, – хозяин землянки, крепыш лет 35 с похожими на неструганые доски крестьянскими ладонями, мотнул головой в сторону входа, где выросли две крупные фигуры, – мы с одной деревни, второй год партизаним, целы пока еще… Сидайте, хлопцы!

   Вошедшие проворно приставили к стене автоматы, и Петро привычным жестом вскрыл банку с американским гостинцем, разлили по кружкам неведомо откуда появившийся самогон.

   Доронин еле заметно поморщился – опять пить… Хозяин, приказавший звать его Михалычем, заметил:

   – Ты не обессудь, Леонид, у нас-то все по-простому. Командир тебя, наверное, водочкой казенной угощал… У нас давеча тоже была трофейная – разматросили мы на той неделе грузовичок интендантский, что на Россоны бежал, – да разве сбережешь? А наша, она поядреней будет, хоть и пахучая. С другой стороны, это даже хорошо, коли нашу-то употреблять, боеспособность отряда каждый день как на ладони: поутру командир вдохнул воздуха партизанского – и сразу ясно, какой боец с похмелья, кого в бой, кого в обоз, кого под суд и в расход… У нас строго с этим делом-то. Для сугреву можно, потому как без нее, окаянной, мы все здесь от хвори подохнем. Это сколько ж патронов немец сбережет! А для баловства – ни-ни! Не для того мы сюда в лес от жен и детей сбежали… Ну, давай, гость дорогой!

   – За победу! – с готовностью произнес Доронин.

   – За победу мы выпьем, когда победим. А пока за то, что живы!

   Михалыч опрокинул кружку, крякнул и захрустел огурцом. Петро и Ванятка не отстали от земляка, Доронин основательно пригубил, потянулся к хлебу, занюхал.

   – Ну, как там, на «большой земле»? Знают про нас, про наши беды?

   – Знают, верят, что скоро погоните врага со своей земли…

   – Ты нам лекцию, Леонид, не читай. Нас агитировать не надо. Да и мы не те, что без конца встают и хлопают, когда начальство, извиняюсь, пукнет. Ты скажи, откуда знают, кто говорит? Коли человек, побывавший в нашей шкуре, – одно дело; а коли верхолет какой, который и немца-то живого не видал, а сам весь в орденах ходит, – это уж другой поворот.

   – К чему это ты клонишь, Михалыч?

   – А так я, видать, не от большого ума, – вздохнул хозяин и потянулся к фляжке. – Да и не за тем мы здесь сидим. Ведь тебя послушать пришли, а получилось все по-русски: спросили, как жив-здоров, ответа не дождались и – про свои горести.

   – Так и мне интересно от вас узнать о тревогах партизан, чтобы на «большой земле» принимали меньше непродуманных решений.

   Михалыч потянулся к Доронину, чокнулся кружкой с сидевшими молча земляками и выпил. Над столом замелькали руки: кто доставал из банки тушенку, кто отрезал ломоть хлеба.

   – Тут у нас по весне приказ с «большой земли» пришел: дескать, чтобы ускорить победу над врагом, надо объявить ему «рельсовую войну».

   – Это как? – спросил, надкусывая луковицу, Доронин.

   – А так: нечего пускать под откос немецкие поезда, надо рвать рельсы. Мы-то поначалу не уразумели, спрашиваем командира: «А разве мы не рвем рельсы, когда на железку ходим?» А он говорит, дескать, теперь по-другому будет. Вот тебе, Михалыч, задание – за неделю разворотить взрывчаткой сто штук рельсов.

   И неважно, будут там на них в это время поезда или нет. Я-то в толк взять не могу: если немцы кого у железной дороги поймают, стреляют или вешают без разговоров. Ну, коли цена партизанской голове – фашистский эшелон с танками, тогда можно и на плаху. Мы для того и в лесу, чтоб головы класть, лишь бы врага меньше стало. А тут, мать твою, за метр железяки смертью платить? Да ее немцы через день отремонтируют. Мы, грешным делом, подумали, что это наше отрядное начальство чудит. А ребята из соседней бригады про то же рассказывают. Говорят, даже план по рельсам из Москвы спустили. Как в колхозе до войны. Чудно! Видать, кто это придумал, в мирной жизни любил рекорды ставить! Так что ж ты думаешь, под это, прости господи, мероприятие и взрывчатку самолетами забросили! Да что я тебе об этом толкую! Вот и думаю я… Да не только я один. Война без малого три года тянется, и конца края ей не видно, потому что в нашей деревне один дурачок Никитка, которого мать и за коровой присмотреть не допускает, а на «большой земле»! Не знаю, может, ты на меня завтра донос напишешь, да мне не страшно. Пока он до верху дойдет, я три раза под немецкую пулю попаду. А не попаду, так уйду за день до того, как меня НКВД брать придет. Один немцев давить буду, пока дышу, и никакой нарком-горком мне не указ, как их, сволочей, бить сподручнее… Давай выпьем, а то спать пора…


   Димсрис слушал рассказ Доронина с неприкрытым интересом. Он вспомнил, какой переполох поднялся весной, когда русские вдруг ни с того ни с сего стали взрывать железнодорожные пути, свободные от движения составов. В абвере ломали головы, пытаясь расшифровать скрытый смысл этих очевидно бестолковых акций. Тогда кто-то из штаба «Валли» высказал предположение, что началась масштабная операция по всему пространству занятой войсками вермахта территории: партизаны блокируют железнодорожное движение, составы скапливаются на станциях, и в это время русская авиация массированными бомбардировками уничтожает с воздуха то, что до этого пускали под откос лесные банды. Но налетов не последовало. Нет, авиация противника, конечно, беспокоила транспортные коридоры немецкой армии, но не более интенсивно, чем прежде. Вопрос, а зачем тогда взрывают голые рельсы, так и остался без ответа. До нынешнего дня…

   – Как там сказал этот партизан? – переспросил Димсрис. – В их деревне один дурачок Никитка, а на «большой земле»… Знаете, Доронин, при случае я обязательно расскажу эту историю в Берлине, она там понравится. Ведь у нас тоже не больше одного дурачка на деревню, а мы три года топчемся в России. Кстати, если вы задумаете настрочить на меня в гестапо, вам не поверят…


   Несколько слов о партизанском движении. Нет сомнений, что «народные мстители», как их называли в советской литературе, приблизили час победы над врагом. Но партизанское движение было отнюдь не стихийным, рожденным эмоциональным порывом оскорбленных и униженных фашистами людей. Это в кино охваченная горем женщина бралась за вилы и шла громить немецкие аванпосты, увлекая своим примером бывших колхозников и колхозниц. На деле все было иначе.

   Накануне войны на базе спецшкол ОГПУ обучались будущие партизанские командиры, агенты-диверсанты; разрабатывались мобилизационные планы, предусматривающие использование партизанских формирований во вражеском тылу; подготавливались продовольственные и оружейные базы, где в некоторых районах в 1930–1933 годах находилось средств больше, чем было получено партизанами на этих же базах за весь период Великой Отечественной войны! За все время боевых действий не было уничтожено ни одно партизанское соединение, возглавляемое командирами, прошедшими довоенную подготовку. В то время как наспех сформированные летом 1941-го отряды, лишенные связи централизованного руководства, гибли один за одним.

   Управление партизанским движением было предметом соперничества между профессионалами из НКВД СССР (Л. Берия) и политиками ВКП(б) (П. Пономаренко). Кстати, идея «рельсовой войны» принадлежала именно политику, секретарю ЦК КП Белоруссии Пантелеймону Пономаренко. Ему удалось убедить Сталина в эффективности этого мероприятия, после чего спорить с «партийцами» уже никто не осмеливался. Хотя специалисты-подрывники в недоумении качали головами: на воплощение «идеи» требовалось гораздо больше дефицитной взрывчатки, нежели на проведение реальных диверсий, когда под откос летели немецкие эшелоны с техникой и личным составом! Илья Старинов, «диверсант СССР № 1», взрывавший белогвардейцев в Гражданскую, поднимавший на воздух составы в Испании, узнав о решении начать «рельсовую войну», смог лишь произнести: «Чушь какая-то!..» Ему тут же порекомендовали воздержаться от обсуждения приказов руководства и сообщили, что для успешного проведения акции Сталин распорядился выделить Центральному штабу партизанского движения (П. Пономаренко) дополнительное количество взрывчатки и группу транспортных самолетов для доставки ее в зону действия партизанских отрядов!

   И тем не менее советские спецслужбы старались держать руку на пульсе партизанского движения. За годы войны для выполнения особых заданий за линией фронта и в тылу врага НКВД СССР было подготовлено 212 специальных отрядов и групп общей численностью 7316 человек. Всего за линию фронта было заброшено более 2000 оперативных групп органов государственной безопасности.

   Возможно, результаты партизанской борьбы могли бы быть весомее, если бы не амбиции партийных начальников. Вот пример: в августе 1943-го руководитель Главного управления контрразведки «Смерш» В. Абакумов пишет в адрес П. Пономаренко:

   «Как Вам известно, по указанию товарища Сталина, оперативное обслуживание штабов партизанского движения и борьба с агентурой противника, проникающей в эти штабы и партизанские отряды, возложена на органы контрразведки “Смерш”.

   Несмотря на это, имеет место ряд случаев, когда разоблаченные и явившиеся с повинной в партизанские отряды шпионы, диверсанты, террористы, участники так называемой “Русской освободительной армии” и других формирований, созданных немцами, доставляются на нашу сторону без ведома органов контрразведки “Смерш”, допрашиваются работниками штабов партизанского движения, которым не свойственно заниматься расследованиями по такого рода делам. Доставляемые из партизанских отрядов документы и составленные при допросах разоблаченных шпионов протоколы рассылаются в различные адреса, в результате чего некоторые серьезные оперативные мероприятия становятся достоянием большого круга лиц»…

   Абакумов просит Пономаренко дать указание подведомственным ему штабам пресечь подобную практику и не мешать контрразведке выполнять профессиональные задачи.

   В ответ секретарь ЦК раздражается: «…почему со времени организации “Смерш” никто из работников этого управления не говорил о том, как они собираются и что намечают предпринять, чтобы организовать работу и развернуть борьбу с агентурой противника…» Иными словами, сидящий в Москве начальник советских партизан недоволен тем, что «Смерш» не рассказал массам и их партийным вожакам, как он собирается воевать со шпионами, не раскрыл методов и тактики контрразведывательной работы! В конце своего строгого ответа, больше похожего на отповедь Абакумову, Пономаренко пишет: «Нам кажется, что известная часть работников управления, если судить по их поведению, хотела бы быть в некоторого рода начальственном положении к руководящим органам партизанского движения и рассматривать их как подчиненные “Смерш” органы.

   Но это глубокое заблуждение, которое ничего, кроме разочарования, не может принести таким работникам».

   Комментировать документ излишне.

   Абакумов не случайно решился на письмо Пономаренко. На то нужны были веские причины и определенное гражданское мужество: известно, что Сталин хорошо относился к главному белорусскому большевику.

   Причин хватало. Контрразведка отмечала значительную засоренность партизанских отрядов предателями и изменниками Родины. Были случаи, когда партизанские командиры держали в любовницах женщин, завербованных абвером и СД. Шпионки имели доступ не только к командирскому телу, но и к секретным документам, так как партизанское начальство устраивало «любимых» на работу… в штабы!

   И происходило все это в местах, по которым пролегал путь Доронина-Кравченко…

Глава 6. Минск

   «…Минск… Минск, подъезжаем! Минск, господа… Минск…» – проводник двигался по тесному коридору купейного вагона, умело обтекая стоящих у окон пассажиров. Их было немного – офицеры дислоцированной в районе Полоцка 3-й танковой армии вермахта да несколько одетых в добротное гражданское платье чиновников местного самоуправления из числа бывших совслужащих.

   Панорама за вагонным окном навевала тоску: снег хотя и засыпал обожженную наготу разрушенных еще в 41-м пригородов белорусской столицы, но то тут, то там выглядывали из-под белого покрывала куски искореженного металла, бесформенные фрагменты кирпичной кладки – все, что осталось от бывшего дома.

   Доронин не выспался. Чуть свет его подняли по приказу Димсриса, машина уже стояла у ворот. Он успел только плеснуть на лицо пару пригоршней холодной воды да бросить в мешок нехитрые пожитки. Буквально на несколько минут его завезли в штаб группы, где Димсрис познакомил его с каким-то фельдфебелем, то ли Крабсом, то ли Кребсом; сказал, что руководство абверкоманды распорядилось срочно переправить его в Минск, что фельдфебель будет его, Доронина, сопровождать, так как пока не решено, на какое имя готовить ему, Доронину, документы, а потому он «вне закона»… Ха-ха… Прощаясь, Димсрис предположил, что они в ближайшее время не увидятся, так как теперь он, Доронин, будет работать на более ответственном направлении и подчиняться непосредственно Герлицу. Гауптман проводил Доронина и фельдфебеля до машины и приказал шоферу поторопиться, чтобы успеть на утренний поезд. В вагон они вскочили уже на ходу. У проводника нашелся чай, фельдфебель оказался запасливым и достал кусок копченой колбасы, они перекусили, и Доронин, прислонившись к трясущейся вагонной стенке, уснул…

   «…Минск, господа, Минск! Прошу не забывать свои вещи! Минск, господа, Минск…» – проводник приглашал пассажиров к выходу. На перроне Доронина встречал высокий холеный военный в форме лейтенанта. Он поздоровался кивком головы, не обратив внимания на фельдфебеля, и направился к ожидавшей его машине.

   – Я зондерфюрер Штефан, – отрекомендовался на прекрасном русском языке лейтенант, когда машина плавно тронулась, – нам с вами, Доронин, предстоят несколько месяцев важной работы, о содержании которой узнаете позже. Пока прошу запомнить одно: беспрекословное подчинение, жесткая дисциплина, скрупулезное исполнение всех приказов, распоряжений и инструкций – вот ваш устав на ближайшее время. Вопросы есть?

   – Я был знаком с лейтенантом Стефаном из 113-й абвергруппы…

   – У меня нет родственников в абвере, – предупредил вопрос зондерфюрер. – Что еще?

   – Вы прекрасно говорите по-русски, герр лейтенант…

   – Я родился и долгое время жил в России. А вы говорите по-немецки?

   – Плохо… так, несколько слов, – смущенно ответил Доронин.

   Сидевший на переднем сиденье лейтенант обернулся и несколько секунд внимательно смотрел на Доронина.

   – Научитесь, – после паузы с улыбкой бросил он. Машина остановилась возле небольшого, аккуратного домика. – Мы приехали. Это угол Ленинской и Ворошилова. Мы сознательно не меняем названия улиц: местным так легче ориентироваться, а нам все равно, какие названия запоминать, старые или новые. К тому же в этом есть некая политическая деликатность: надо уважать традиции территории. Впрочем, возможно, за это и поплатился жизнью группенфюрер Кубе. Фельдфебель, подождите в машине, вас устроят на ночлег, а завтра поедете обратно. Идемте, Доронин.

   Вдвоем они поднялись на второй этаж, Штефан открыл своим ключом одну из комнат, привычным движением зажег свет и пригласил Доронина. Комнатка была небольшая, но уютная. На стоящем возле кровати венском стуле висела новенькая форма фельдфебеля немецкой армии. На столе лежали фуражка и какой-то конверт.

   – Это ваша форма, Доронин. Приказом командующего группой армий «Центр» вам присвоено звание фельдфебеля вермахта. Поздравляю вас! В конверте – ваши документы на имя Кравченко Бориса Михайловича, необходимые для продвижения по городу пропуска и пароли, немного денег. С распорядком «санатория», в котором вы временно поселились, вас познакомит дежурный на первом этаже. Постарайтесь ограничить общение с обитателями этого дома, пореже появляйтесь в людных местах, много не пейте, не увлекайтесь женщинами, а я прощаюсь с вами на некоторое время. Отдыхайте! Хайль Гитлер!

   – Хайль Гитлер! – ответил Доронин и устало опустился на кровать, лишь за лейтенантом затворилась дверь.


   Неделя безделья пролетела незаметно. Пару раз Доронин сходил в небольшой ресторанчик в двух кварталах от «санатория», заглянул в кинотеатр, с интересом посмотрел немецкую военную хронику. Конечно, главными были события на Восточном фронте. Киношники из ведомства Геббельса убеждали, что попытка русских овладеть «смоленскими воротами» не удалась. 9-я армия под командованием генерал-полковника Йозефа Гарпе в течение месяца вела ожесточенные бои с превосходящими силами советских дивизий. Потеряв больше половины личного состава и треть бронетехники, Гарпе удерживал позиции вплоть до получения приказа об отходе. Несмотря на сдачу Гомеля в конце ноября 1943 года, сосредоточенная в Белоруссии группировка войск вермахта оказывала серьезное сопротивление частям Красной Армии, действующим на широком фронте в условиях непогоды и болотистой местности. В районе Витебска и Орши немцы остановили противника и на отдельных участках перешли в наступление. Несмотря на болезнь попавшего в автокатастрофу командующего генерал-фельдмаршала фон Клюге, группа армий «Центр» сохраняла боевой дух и верность фюреру. Кино…

   Проживавшие в доме на углу Ленинской и Ворошилова Доронина интересовали мало. С первого взгляда было понятно, что это завербованные в ближайших лагерях бывшие красноармейцы, которых готовили к переброске в советский тыл. А вот новый постоялец растревожил любопытство старожилов. Он редко засиживался в столовой после ужина, в разговоры не вступал, знакомства не предлагал – иначе говоря, вел себя строго по инструкции, которая была обязательна для всех. В отличие от остальных, деливших комнату на троих, новичок жил отдельно. Заглянувший как-то к нему «невзначай» паренек из Саратова увидел нового постояльца лежащим на кровати с толстой тетрадью в руках. Похоже, в эту тетрадь новосел что-то строчил. Никаких записей в «санатории» не вели, поэтому к «литературе» новенького отнеслись с подозрением и сразу донесли инструктору. В отсутствие Доронина инструктор запасным ключом открыл его комнату, пролистал лежащую на столе тетрадь. Кроме написанных карандашом… стихов, там ничего не было. «Поэта» обсудили в курилке, вполголоса посмеялись над немецкой разведкой, которая «стишками войну решила выиграть», – тем все и закончилось.

   В последних числах декабря в «санатории» появился зондерфюрер Штефан, в длинном кожаном плаще, подтянутый, пахнущий дорогим одеколоном.

   – Собирайтесь, Доронин, вы переезжаете, – еще в дверях бросил он и плюхнулся на стул в ожидании, пока Доронин соберет вещи. – Это ваша тетрадь? Вы ведете дневник или это агентурные наблюдения? – улыбнулся лейтенант, которому доложили об увлечении подопечного сразу после негласной проверки. – О-о, стихи?!.. В таком случае, позвольте взглянуть?

   – Да, конечно, герр лейтенант. Не судите строго, это лишь рифмованные размышления…

   Штефан пробежал глазами по странице, удивленно вскинул брови.

   – «Я верю, нас избавят от тирана… Наперекор озлобленной судьбе… И весь народ, уставший от обмана… Перечеркнет навек ВКПб…» Это и в самом деле ваши мысли или рукопись для сомневающихся в вашей лояльности рейху?

   – Простите, герр лейтенант, но свою преданность фюреру я доказал, трижды побывав в логове партизан, откуда вернулся не с пустыми руками.

   – О-о, да вы обидчивый! Это не лучшее качество для разведчика, – примирительно произнес Штефан. – Мне говорили, что до войны вы изучали литературу в Харькове?

   – Да, герр лейтенант.

   – А разве евреи не преподавали там немецкий? – пропел Штефан и остановил взгляд на Доронине.

   – Я уже давал показания на этот счет, они наверняка есть в моем личном деле, герр лейтенант, – ровным голосом ответил Доронин.

   – А вы уверены, что существует ваше «личное дело»?.. Ну, вы готовы? Тогда в путь!

   Они ехали по заснеженным улицам Минска не больше четверти часа. Когда машина притормозила, Доронин прочел на длинном дощатом заборе, прикрывавшем красивый особняк красного цвета, «улица Шорная». Вслед за лейтенантом он прошел мимо двух верзил, охраняющих вход, поднялся по широкой лестнице и оказался в просторном вестибюле.

   – Нам направо, – скомандовал Штефан и толкнул массивную дубовую дверь. Из-за массивного стола навстречу вошедшим поднялся Феликс Герлиц. На плечах – погоны полковника. Доронин остановился, вытянулся в струнку.

   – Здравствуйте, мой друг! – протянул руку Герлиц. – Давно мы с вами не виделись, но, поверьте, я слежу за вашими успехами. Мне особенно приятно отметить, что это наша вторая, если мне не изменяет память, встреча… А это – ваша вторая боевая награда. За удачно проведенную операцию, которую мы условно называли «Инспектор», фюрер удостоил вас еще одной «Бронзовой медали». Хочу сказать, – продолжал Герлиц, прикрепляя медаль к кителю Доронина, – на этом мундире, который вам весьма идет, есть еще много свободного места… Фельдфебель Кравченко, я поздравляю вас с высокой наградой фюрера!

   – Хайль Гитлер! – щелкнул каблуками Кравченко-Доронин.

   – Садитесь.

   Кравченко-Доронин присел на краешек предложенного ему стула, рядом расположился зондерфюрер Штефан, заговорщицки шепнувший: «Поздравляю, с вас причитается». Герлиц вернулся в свое кресло, отгородившись баррикадой стола.

   – Вы, конечно, понимаете, что прибыли в Минск не только для торжественных мероприятий по случаю производства вас в фельдфебели и награждения медалью. Хотя и об этом тоже забывать не надо. К сожалению, положение на фронте отводит нам мало времени для праздников. Вы с некоторых пор полноправный сотрудник абвера, поэтому я могу быть с вами откровенен. Положение в зоне боевых действий складывается пока не в нашу пользу. Мы располагаем сведениями, что русские готовят крупные наступательные операции, которые развернутся уже весной 1944 года. Вероятно, нам придется оставить некоторые территории, а фронт отодвинется на запад. Области, которые еще недавно были под нашим контролем, становятся зоной глубокого тыла Красной Армии. Тем не менее мы хотели бы сохранить там свое присутствие. И не только в качестве наблюдателей. Вам хорошо знакомы принципы организации партизанских формирований, действующих в районах, занятых нашими войсками?

   – Передо мной не ставили таких задач, когда отправляли на разведку в партизанские отряды.

   – Ситуация меняется. Если раньше вам нужно было выявить отряд, места его дислокации, численность, имена командиров, оперативные планы, то теперь вам предстоит самому сформировать партизанскую группу и возглавить ее.

   – Ложный отряд? – спросил Доронин, будто бы не поняв, к чему клонит Герлиц.

   Начиная с 42-го абвер и СД практиковали засылку в леса своих людей, которые под видом «народных мстителей» терроризировали население, вели антисоветскую пропаганду. Такие операции давали результат: когда в села приходили настоящие партизаны, их встречали настороженно, а то и вовсе враждебно, прятали скот и продовольствие.

   – Нет, отряд настоящий. И название у него может быть весьма распространенное – скажем, «За Родину». Только Родина эта – не СССР, а Россия без большевизма. И действовать этот отряд должен где-нибудь в 300 километрах от Москвы. Назначение отряда – разведывательно-диверсионные операции. Да, да, придется, видимо, кое-что и повзрывать. Вы готовы к выполнению такого задания?

   – Да, герр оберст!

   – Это моральная готовность. Похвально, что она есть. На профессиональную подготовку уйдет несколько месяцев. Заниматься с вами будет лично зондерфюрер Штефан по специальной программе. Она выходит далеко за рамки учебных мероприятий обычных разведшкол, поэтому потребует от вас усиленного внимания. И еще. Понятно, что полетите в тыл к русским вы не в одиночку. Подбором команды займутся наши сотрудники, но ваше мнение о кандидатах будет учитываться в первую очередь – вам с ними работать! Подготовка вашей группы носит характер строгой секретности, поэтому жить вы будете отдельно от разведчиков, засылаемых нами в обычном, так сказать, порядке. У нас есть на примете один особнячок, в котором, я уверен, вам понравится. Ну, что ж, успешной вам работы на благо рейха!

   …Особнячок на улице Берсона, 11 оказался и впрямь приветливым. Он не бросался в глаза и в то же время был просторным, теплым, умело спланированным. В нем уже жили несколько незнакомых Доронину агентов, три нижних чина абвера. Доронину отвели отдельную комнату со старой, но крепкой мебелью. В шкафу за стеклянными створками рядком стояла посуда.

   – Будете угощать меня кофе, – заметив вопросительный взгляд Доронина, сказал Штефан. – Нам предстоят долгие, но интересные беседы. Кстати, где-то там должна быть бутылка хорошего коньяка. Это мой рождественский подарок, но если вы наполните два бокала, будем считать, что вы накрыли стол по случаю награждения второй боевой наградой.

   Доронин быстро нашел спрятанный за кофейными чашками коньяк, плеснул в расставленные Штефаном рюмки.

   – Не будем произносить длинных тостов, – как бы размышляя, произнес лейтенант, – наступает 1944 год, и я хочу, чтобы он стал милостив к нам, подарив нам самое дорогое – жизнь. А это невозможно без победы немецкого оружия. За победу! И за вас, Доронин… простите, Кравченко, за кавалера двух медалей рейха!

   Штефан глоточками выпил коньяк, поставил рюмку и, махнув рукой, направился к двери.

   – У меня еще есть дела, а вам надо выспаться: завтра мы начинаем работу, а через неделю приступим к поискам кандидатов в вашу группу. Коньяком не злоупотребляйте. Пока!

Глава 7. Вербовка

   В начале января 1944 года в Борисовском лагере военнопленных появился молодой офицер в форме старшего лейтенанта войск связи. Судя по всему, в плен он попал недавно: сапоги его, как грустно шутили бойцы, хоть и «топали от Бреста», но «каши» не просили, да и шинелишка зиму могла еще послужить… Старлей оказался общительным, сразу начал искать земляков. Подсаживался то к одному, то к другому, рассказывал о себе: что москвич, что перед Новым годом его слегка контузило при артобстреле в районе Орши, а тут немцы, как назло, передовую линию выровняли. Взяли его с «чугунной головой» прямо в полузасыпанном блиндаже… Три дня подержали в 127-й пересылке, и вот теперь – сюда. Говорил, что на фронте с июля 41-го… что воевать надоело, а командиры – подлецы и сволочи: норовят подальше от огня, поближе к бабам… Да и вообще, не понять, за что русские люди кровь льют? За тех евреев, что в Москве сидят и мандарины жрут?.. За усатого грузина, сгноившего по ссылкам и лагерям тысячи неповинных?.. А может, пришла пора повернуть штыки да очистить русскую землю от жадных инородцев?.. Пока вместе с немцами, но они же – не навек!

   Его слушали – как-никак недавно с фронта, может, знает чего… Но в разговор вступать не спешили.

   – Сам-то из Москвы? Земляк… Где жил? – откликнулся худощавый сержант, прячась в куцую, рваную телогрейку.

   – На Таганке! Сначала в детдоме в Сокольниках, а потом – от тюрьмы недалеко, на Малых Каменщиках. Ты здесь как оказался?

   – Да так же, как и ты: ранили, очухался – уже под дулом. Вот коротаю дни… Надоело… Может, на работу в Германию отправят – посмотрю, как живут фрицы. Тут приходил один, уговаривал, да что-то он мне не понравился, похоже, врал много. Мордатый такой, откормленный. А ты о чем хлопочешь? Тоже агитируешь?

   – Да нет, земляков ищу, чтоб по душам поговорить.

   – Ну, земляков, кроме меня, пожалуй, больше не найдешь – лагерь опустел, я здесь почти всех знаю, а вот «по душам», чтоб от твоих речей не отворачивались, поговори вон с тем, что в углу сидит, видишь?.. Он из казаков, к советской власти особой любви не питает… Вон тот еще, с метлой, – он сегодня дежурный – тоже твоего поля ягода… Есть еще человека три, они где-то на работах, я их тебе покажу…

   – Спасибо. Тебя как звать-то?

   – Александром. Фамилия – Бугасов. А ты?

   – А я Борис. Кравченко.

   К вечеру в записной книжке Кравченко значилось полтора десятка фамилий бывших красноармейцев, предрасположенных к сотрудничеству с немецкими военными. Большинство из них не подозревало, какую службу представляет молодой человек со скошенными плечами в форме старшего лейтенанта Красной Армии. Скорее, он был похож на вербовщика РОА, отдельная рота которой размещалась, по слухам, где-то в Минске. Под знамена генерала Власова лагерники шли с неохотой. Не потому, что им не нравился сам генерал и его армия, – не хотелось снова на фронт, под пули и снаряды.

   На список Кравченко взглянул приехавший вместе с ним в Борисовский лагерь начальник контрразведки «Абверкоманды 103» капитан Фурман. Он слыл одним из тех специалистов, которыми гордился Герлиц: долгое время возглавлял разведкурсы 107-й абвергруппы, забросил за линию фронта не один десяток агентов.

   – Интересно… – заметил он, вчитываясь в почерк Кравченко, – в вашем списке в основном солдаты, попавшие в плен до 43-го. Это случайность?

   – Нет, герр капитан. На мой взгляд, те, кто оказался в лагерях после поражения немецких войск под Курском, разительно отличаются от пленных 41-го года. Они почувствовали вкус победы, большой победы. Удача под Москвой – не в счет, ее многие расценивали как случайность, как контрудар из самых последних сил. А Курск показал, что армию рейха можно побеждать. Простите, я говорю, наверное, крамольные вещи…

   – Продолжайте, мы не на митинге НСДАП и, слава богу, не на допросе в гестапо.

   – Для солдат, оказавшихся в плену в 1941-м, сила и непобедимость немецкой армии – аксиома. В их памяти безостановочное бегство полков, дивизий и армий от немецких танковых колонн. Но и это не главное. Они не тронуты советской пропагандой, изображавшей приход Германии на земли Советского Союза как бесконечную череду зверств и преступлений; они не видели фотографии сожженных деревень и повешенных стариков. В них, возможно, еще живет обида поверженного соперника, но нет гнева оскорбленного и униженного народа. В них нет того, что есть в сегодняшних пленных.

   – Да вы философ, Кравченко.

   – Это результат занятий с зондерфюрером Штефаном.

   – И как давно вы берете у него уроки?

   – Да уже дней десять.

   – В таком случае вы талантливый ученик. Мне бы не удалось постичь эту премудрость и за полгода. Ну что ж, попробуем следовать вашей философии.

   На следующее утро в кабинет начальника лагеря одного за другим стали вызывать отобранных накануне людей. Фурман, прекрасно владевший русским языком, общался с пленными через переводчицу, наблюдая реакцию на вопросы, пытаясь определить степень искренности и правдивости собеседников.

   Кравченко, сменивший гимнастерку советского лейтенанта на мундир немецкого фельдфебеля, перелистывал личные карточки военнопленных, временами недовольно морщился, прислушиваясь к похожим один на другой, однообразным ответам.

   К полудню, когда «смотрины» подошли к концу, из 32 в списке осталось восемь человек.

   – Вы довольны отобранными кадрами, гауптман? – спросил у Фурмана начальник лагеря, пригласивший разведку пообедать.

   – А вы? – Фурман переадресовал вопрос Кравченко.

   – Нет, – коротко ответил фельдфебель, чем несколько удивил сидящих за столом. – Из восьми только двое внушают какое-то доверие. Остальные при первой возможности побегут сдаваться в НКВД.

   – Кого берут в плен, черт возьми?! Некачественный товар! Невозможно работать! Надо написать докладную записку Кейтелю, пусть издаст специальную директиву, обязывающую наши передовые части фильтровать личный состав Красной Армии перед началом каждой операции, исключая дураков, трусов и преданных Сталину, – громко произнес Фурман, и все расхохотались.

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?