По следам полка Игорева

Поздней весной 1185 года возглавляемый князем Игорем полк, в который сведены дружины Северской Руси, уходит в набег на половцев.
Издательство:
М., Яуза-каталог
ISBN:
978-5-6040911-7-3
Год издания:
2019

По следам полка Игорева

   © Росовецкий С.К., 2018

   © ООО «Яуза-Каталог», 2019

Пролог, или о том, как в небе над Киевом ангел Господний Евпсихий повстречался с музой

   Весна лета от сотворения мира 6694-го, от Рождества же Христова 1185-го выдалась тёплой, и к концу апреля, по-народному цветня, от снегов на Русской земле осталось одно воспоминание, вылезла везде молодая трава, расцвели яблони, а люди и животные впали в весеннее буйство. Вот и ангел Господен Евпсихий, подлетая на рассвете предпоследнего апрельского вторника к жалкому киевскому двору князя без волости Всеволода Ростиславовича, а во святом крещении Евпсихия, то и дело шарахался от крыш, если под ними особо необузданные киевляне и киевлянки, из тех, которым ночи мало, предавались однообразным, утомительным, однако безусловно весьма для них увлекательным парным телесным упражнениям. Радостно взмахнул крыльями Евпсихий, когда аура над светлицей князя Всеволода оказалась свободной от плотских эманации, однако не успел он воздать по сему случаю благодарственную хвалу Господеви. Ибо виртуальный сигнал «Враг рядом!» во всю мочь прозвучал в ушах ангела, а в тонкие, сердечком вырезанные ноздри ударил слева густой смрад богомерзкого язычества. Резко, едва не вывихнув длинную шею, повернул Евпсихий голову и успел разглядеть светящуюся в плотном утреннем воздухе эфирную дорожку, а над нею блеснуло в мгновенном движении нечто продолговатое, изящных форм, соразмерностью своей вызывающих в душе сладкие, однако смутные чувствования. Потребовалось несколько мгновений, чтобы припомнить мгновенно промелькнувшие детали видения и осознать, что же именно вознеслось с ним рядом.

   И тут ангел едва не свалился на посеревшую, из мелких дощечек выложенную гонтовую крышу. Муза, то была муза! Кому же ещё могла принадлежать эта чистейшая белая туника, этот девственный затылочек под высоко подобранными в узел поднятыми волосами, эта тонкая белая нога в золотой сандалии, как бы гребущая по небу? Что он сказал, «девственный»? Да ведь про муз говорят, что от Зевса рожали и от Аполлона будто… Однако, мало ли успевают насплетничать о девушке, если она бессмертна?.. Тот же Зевс, он ведь, вроде, им отец… Вот только какая из муз? Как будто арфу к животику прижимала… Тогда которая из двух – Эрато или Полигимния? И стоило только этой дилемме возникнуть в голове ангела, как в ушах его сладостным шепотком прошелестело: «Полигимния». Впрочем, едва ли имя имеет значение…

   Ведь ангелу в первую очередь необходимо было разобраться в собственных чувствах, в только что испытанном им самим, для чего пришлось спланировать и присесть, сложив крылья, на конёк, неприятно влажный от росы.

   Как ярко вспыхнула в нём враждебность к языческому божеству! И сколь быстро погасла, когда он распознал Полигимнию… Ну, это можно ещё понять: ведь есть же разница между изысканной, хрупкой музой и зырянским божком Еном, обмазанным жиром и кровью, – или это идола Енова зыряне обмазывают жертвенными жиром и кровью? А что так быстро испарилась вражда, так это всё общение с людьми виновато, не иначе: уж очень они, ангелы, очеловечились, общаясь без конца с суетливым родом людским. И подумал тут ангел, что хоть и пониже у него чин, чем у близ Господа служащих Ему серафимов, херувимов и престолов, не хотел бы он оказаться на их месте. Нет, это, конечно же, великая честь, представлять собою часть седалища Господня, однако Евпсихий не стал бы меняться долею ни с кем из пресвятых престолов, если бы (чего представить невозможно!) вдруг представилась бы такая возможность. И окажись он на месте шестикрылого серафима, скучновато ему теперь показалось бы без конца парить у седалища Господня, неустанно и неумолчно, как токующий глупый тетерев, распевая: «Свят, свят, свят Иегова воинств, вся земля полна славы Его!» И с херувимом, охранником Господним, тоже шестикрылым, однако исполненным очей, не поменялся бы Евпсихий службою: у того, конечно, воинская, почётная должность, да только кто осмелится напасть на самого Господа?

   Служить господним «вестником» (ибо греческое слово «ангелос» именно вестника и означает), конечно же, тоже почётно, однако не в пример веселее: сколько новых стран и народов ещё успеет увидеть Господний вестник, пока не снесёт всё сущее на Земле неумолимый Страшный Суд! И даже вот таким, застрявшим на одном поручении на без малого тысячу двести лет, нравилось быть ангелу Евпсихию, хоть и казалось ему несправедливым, что столь надолго отринут он от лица Господня и, песчинка в сонмище ангелов, едва ли не забыт Им. А утешение находил Евпсихий в том, во-первых, что Господь всеведущий и никогда ничего не забывает, помнит, следовательно, и о его скромной особе. А во-вторых, как и всякий служивый, придерживался ангел неславной, но жизненной заповеди: «От начальства держись подальше: заставит работать». А работы ему и без того хватало, ведь люди, наречённые при рождении Евпсихиями, оказались, ведь как на грех, в большинстве своём к жизни не приспособленными, слабосильными и пугливыми, в общем же, робкими неудачниками. Вот и этот князь так называемый, мирским варварским именем именуемый Всеволодом Ростиславовичем, не многим лучше тёзок своих, почти сплошь пьяниц-ремесленников, подкаблучников-поселян да бродяжек подзаборных.

   Впрочем, ангел отвлёк свои мысли от князя-неудачи, навестить коего незримо летел этим ранним утром, ибо захотелось ему додумать о себе. Не часто он себе это позволял, слишком много оказалось у него подопечных, несчастных земных Евпсихиев. Так вот, в отличие от херувима и серафима, а того пуще, от престола, он, ангел, намеренно сотворен в образе человеческом и приобрел тем самым с неизбежностью нечто от природы человеческой. Это как в музыке: песни литургии обращены к Богу, вот и содержат в себе нечто божественное. Именно музыка если не близка, то отражает божественное, точнее, его воздушную и внешнюю, опять-таки наиболее близкую грубому человеку и понятную ему стихию. А вот слова – до чего же всё-таки они грубы… Вот как сей «синхрофазотрон», к примеру. Вроде тоже греческое слово, а спроси грека, что оно значит, вытаращится как баран на новые ворота. Ах, уж это дарованная тебе частица всеведения Божьего… Знаешь и о том, о чём не хочется тебе знать, всплывают в голове слова, значения которых и постигнуть трудно. Синхрофазотрон… Совместное появление светил на троне? Чушь. А пристало же… Впрочем, не все же слова столь грубы, и ангелу удалось подобрать наиболее деликатные, чтобы обозначить дилемму, которая его сейчас, собственно, и мучила. И спросил тогда себя ангел с не свойственной ему прямотой: «Да кто я такой – мальчик или девочка?» Судя по тому, как меня только что передернуло… Ох, наверное, всё-таки мальчик… Ну конечно же, мальчик – если назван был Евпсихием, а не Евпсихией. Будь он Евпсихией, заглядывался бы не на прельстительную музу, а на мужественного воина архангела Георгия, вот на кого… И привиделось ангелу нечто вовсе уже несообразное: полёты рядышком с милым существом, рука в руке, над цветущими весенним первоцветом лугами, глупые диалоги вроде эдакого: «Испытываешь ли ты ко мне склонность, как я к тебе, Полигиния?» – «А мне кажется, милый, что я летала рядом с тобою всю свою жизнь».

   Встряхнул ангел золотоволосой головою, стряхивая наваждение, и вернулся к своим обязанностям. Следовало ведь выяснить, отчего это Полигимния залетела так далеко на северо-восток от Олимпа. Ещё понятно было бы её путешествие в Прованс, где люди добрые не могут заснуть по ночам, до того распелись сладкоголосые трубадуры, но что потеряла она в бревенчатом Киеве? И чего хотела от подопечного Евпсихихиева, князя-неудачи Всеволода Ростиславовича?

   Хоть и не протапливали вчера в горнице Всеволодовой, узкое волоковое окошко было приотворено, и Евпсихий протиснулся через него без труда. А протискиваясь, со смущением осознал греховную интимность этого своего деяния: ведь узкое пространство окна только что заполняло собою соблазнительное тело призрачной музы и словно бы оставило запахи её волос и хитона.

   Лучина в светце давно догорела, и горницу наполняла мутная рассветная серость. Князь легко похрапывал, уронив поседевшую голову на стол, рядом с опасно сдвинутыми на самый край гуслями и разбросанными в беспорядке письменными принадлежностями. Очевидно, он заснул ещё до того, как киевские колокола созвали полчаса тому назад благочестивых горожан на заутреню.

   Ангел вздохнул. Князь Всеволод Ростиславович совершил ещё один малый грех: не застегнул книгу, так и оставленную на столе раскрытою. Впрочем… Прищурился Евпсихий, прочитал чуть слышно: «НЕ БУРЯ СОКОЛЫ 3АНЕСЕ ЧРЕЗ ПОЛЯ ШИРОКАЯ, ГАЛИЦИ СТАДЫ БЕЖАТЬ К ДОНУ ВЕЛИКОМУ…» Это какая же книга Святого Писания? Иисуса Навина, что ли? Да нет там, кажется, такого… А дальше: «ТРУБЫ ТРУБЯТЬ В ЧЕРНИГОВЕ, СТОЯТЬ СТЯЗИ В ПЕРЕЯСЛАВЛЕ». Да это и не библейская книга вовсе, а самодельное русское сочинение. А к тому же и светское! Наверное, оно и не грех вовсе, если светскую книгу, никому не нужную, не закрыть после чтения и не застегнуть застежки. Ага! Сон сморил князя так быстро, что он не только книгу не привёл в порядок после чтения, но и диптих, который держал на колене, выпустил из ослабевшей руки.

   Ангел опустился на давно не метёный пол и, на сей раз чуть ли не роясь носом в пыли, разобрал процарапанные на воске прыгающие строчки:

   «А ТВОИ, КНЯЖЕ, ЧЕРНИГОВЦЫ

   СУТЬ ХОРОБРЫ СЛАВНЫ:

   ПОД ТРУБАМИ ПОВИТЫ,

   ПОД ШЕЛОМАМИ ВОЗЛЕЛЕЯНЫ,

   С КОНЦА КОПЬЯ ВСКОРМЛЕНЫ,

   ПУТИ ИМ ВЕДОМЫ,

   ЯРУГЫ ИМ ИЗВЕСТНЫ,

   ЛУКИ У НИХ НАПРЯЖЕНЫ,

   ТУЛЫ ОТВОРЕНЫ, МЕЧИ ИЗОСТРЕНЫ;

   САМИ СКАЧЮТЬ, КАК СЕРЫЕ ВОЛКИ В ПОЛЕ…»

   – Тьфу! – выдохнул ангел Евпсихий, отвращение испытывая и с трудом сдерживая желание чихнуть, взмыл под низкий потолок, отдышался немного и снова спустился к диптиху. На сей раз разобрал он в самом низу правого деревянного корытца, заполненного воском, ещё несколько бессвязных слов: «ИБО ИЩУТ СЕБЕ»; «ДОБЫЧИ ИЩУТ»; «А КНЯЗЬ ИХ»… Последние сомнения отпали: князь Всеволод Ростиславович развлекался, кропая виршики в старинном русском вкусе. Что ж, коль зудит тебе пачкать пергамен, то почему же, попостившись и исповедавшись предварительно, не сотворить пару акафистов, не восславить святого какого-нибудь или Богоматерь? И тут с добрым чувством вспомнил ангел одну немецкую монахиню, знакомством с которой неведомо для неё наслаждался больше трёхсот лет тому назад.

   В те времена, когда здешние князья ещё в дремучих затылках чесали, размышляя, не окреститься ли им, а если всё-таки поддадутся они на уговоры захожих греческих попов, то не станут ли собственные дружинники над ними смеяться, в далекой Германской земле, полтысячелетия как принявшей христианство, уже высились каменные монастыри, а в них засели суровые воители и воительницы с мирскими грехами. Черницу ту, крещёную Евпсихией, нарекли в иноческом чину Евтерпой, она же упорно называла себя отечественным именем Хросвиты Гандерсгеймской (язык сломаешь!). Расторопная и проворная, однако фигурой квадратная и с носиком наподобие пуговки, она ещё в раннем отрочестве сурово осудила свою внешность, ангела Евпсихия вполне устраивавшую. Убедив себя, что замужество ей не светит, знатная отроковица отправилась в монастырь в Гандерсгейме, где аббатисой была её дальняя родственница, а королю Оттону родная племянница, своенравная Герберга. Посоветовавшись с Гербергой, и решилась Хросвита предложить себя жениху, который ни одной девице в помолвке не отказывавает, а именно Иисусу Сладчайшему.

   С тех пор и полюбил ангел витать под высоким потолком каменной кельи, в коей юная черница неутомимо покрывала чёрными буковками куски выделанной козлиной шкуры. С высоты ему виден был только её белый, высокий и выпуклый лобик, однако если осторожненько снизойти пониже, можно было разглядеть милое личико, уродливость коего таяла в огне творческого горения. Ибо Хросвита, в мирском своем отрочестве начитавшись комедий римского язычника Теренция, в монастыре, как только освоилась, принялась усердно пересказывать христианские жития в форме пьес, при этом старалась выбирать для переложения такие мартирии, в которых прекрасные девственницы-христианки побеждали грубых и похотливых язычников. Всецело одобряя содержание писаний юной черницы, ангел Евпсихий ничего не имел и против основного пафоса её творчества. Конечно же, он прекрасно знал, что на самом деле с юными девственницами происходит как раз нечто противоположное описанному черницей, однако и то понимал, что литература отражает жизнь отнюдь не зеркально. Кроме того, не было никаких сомнений, что самой Хросвите, как и, впрочем, и ему, потеря девственности не угрожает. Черницу, кроме обстоятельств, о коих упоминать было бы бестактно, оберегали высокие каменные стены и её искренняя вера в святость и спасительность безбрачия, о причинах же нерушимости собственной девственности ангел не задумывался, предпочитая, как только сей предмет приходил ему на ум, воскликнуть: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе!»

   Тем временем настоятельница монастыря Герберга, уверовав в писательский дар Хросвиты, не пожалела казны на закупку наилучших телячьих шкур и засадила неграмотных монахинь Гандерсгеймской обители вычищать и выглаживать их пемзой, а всех грамотных – переписывать творения товарки. Так рукописи с пьесами Хросвиты начали растекаться по германским епископатам и каноникатам, а сама она приобрела в отечестве известность несколько скандальную. В ту пору случалось ангелу Евпсихию, зависая над домами саксонских книжников, подслушивать и толки о том, что Хросвита-де плохо знает латынь, на которой пишет с лихостью невежды, а потому не всегда правильно понимает значения употребляемых ею слов. Очень тогда хотелось Евпсихию встрять в разговор, чтобы вопросить: «А кто нынче вообще знает латынь?» Даже потомки коренных римлян, смешавшись с вандалами, вестготами и прочими готами, разговаривают теперь на языке, который классическим латинским никак не назовёшь! Спору нет, Хросвита была в меру невежественна: не разглядев метрическую структуру стихотворных комедий Теренция (а ведь и все остальные учёные немцы её не замечают!), она свои подражания изящному римскому драматургу слагала кондовой прозой, по новейшей тогда варварской моде украшая ей звучными и в звонкости своей вульгарными рифмами.

   Ангел сосредоточил взор на поредевшей на затылке шевелюре князя Всеволода – и снова вздохнул. Не хотелось ему вспоминать о последних годах Хросвиты, когда характер у неё вконец испортился, зато самомнение скакнуло до небес. Ну, нельзя бессмертному позволять себе прикипать душой к смертным, кои стареют у тебя на глазах, а после исчезают с лица земли! Слава Богу, к этому князю-неудаче он не очень-то привязался, хоть мужик и получше других будет. Честен, этого у него не отнимешь, к убийству и разбою военному душа у него не лежит, и с женским полом совестлив. Было у него недолгое время, когда и молоденькими рабынями владел, однако волочился князь Всеволод за ними со всегдашней робостью, засыпая бедными своими подарками. Бедняга всегда надеялся, что воздастся ему по трудам его, что облагодетельствованная рабыня в ответ сама ответит на его чувство, – однако выходило очень по-разному… А вот законной супругой так и не решился, бедолага, обзавестись. И молодец.

   Ангел вздохнул. Мученики, страдания принимая за веру и за Господа своего, обретают воздаяние, заслуживают венцы райские. Но чем измерить бессмысленность страданий, на которые обрекает человека неудачный брак? Ангел Евтихий ещё раз скользнул взглядом по замусоренному столу и тихонько прикрыл крышку чернильницы, чтобы не высыхало трудно добываемое людьми чернило, эта драгоценная кровь столь необходимых им книг.

   Теперь в тесном волоковом окне уже не пахло волосами Полигимнии. Ну, разве что чуть-чуть.

Глава 1 Выступление новгород-северцев в поход

   Съезжая с последнего холмика на Путивльском шляху, с которого ещё можно было бы, оглянувшись, увидеть покидаемый Новгород-Северский, князь Игорь Святославович не оглянулся. Нечего там ему сейчас рассматривать: неприступный детинец на высоком холме над Десной, окольный город и посады у подножья холма, с детства знакомые князю до последней землянки, до последнего городского дурачка, до последней смрадной лужи на площади, за долгую зиму окончательно ему осточертели.

   Да, супруга его любезная Евфросиния Ярославна всё ещё торчит, небось, на въездной веже детинца да машет изящно своим шёлковым платочком. Да, стоит, да, машет платочком, только ей виден ещё, наверное, он во главе дружины, под стягом своим, а вот он, если и обернулся бы, вряд ли рассмотрел бы свою супругу. Выпил ведь, по русскому обычаю, на посошок, а после выпивки с глазами всегда хуже. И не хочется ему сейчас её рассматривать, Фросинку. Даже издалека.

   Пятнадцать лет супружества (нет, уже шестнадцать, вон старшему их, Владимиру, исполнилось пятнадцать) – это не шутка. Это шестнадцать зим, проведенных совместно в стенах терема, из коих только и можно вырваться, что на княжеский съезд, свадьбу или похороны (в двух последних случаях, опять-таки, вместе с женой), да ещё на охоту. Ну, вот разве ещё на охоту, чтобы потом оттянуться вволю в кругу старших дружинников в одном из загородных дворов – Игореве сельце, Бояро-Лежачах или в самом любимом, Мельтекове. Самом любимом, потому что от стольного города далее всех. Далее всех, а всё едино горничные, наушницы княгинины выведают, подслушают, посплетничают, а жена всё запоминает. А ты не можешь ведь на загородном дворе всю зиму просидеть, приходится, в конце концов, в город возвращаться. Встретит тебя жёнушка, как положено, с чарочкой на расшитом рушнике, а потом улучит минуту – и пошло-поехало: ты-де, Игорь Святославович, беспробудно на загородном дворе пьянствовал, у тебя-де там наложница живёт, ты-де ни меня, супружницы твоей законной, ни отца своего духовного не стыдишься, гореть тебе, Игорь Святославович, в аду, дождёшься ты, что как-нибудь, пока прохлаждаешься ты в своё удовольствие, заберу я младших детей да и увезу к батюшке, деду их, в Галич – вот тогда стыда-позора не оберёшься!

   И бесполезно объяснять, что так ведь все князья живут, кроме разве изгоев вроде Севки-князька и бегунов вроде её братца Владимирки, такой ведь обычай княжеский: ведь если не воюет князь, не судит подданных, не решает общие дела государственные на княжеский съездах, то отдыхает он, веселится – когда на охоте с добрыми соколами и кречетами, когда с дружиной над медами стоялыми, когда с наложницей чернобровой. А что в рай не попадет из-за таких пустяков – та не ей, бабе, об этом судить, на то есть духовник, отец Пахомий, это его забота, чтобы он, князь, на том свете («Господи помилуй!») оказался там, где князю положено. Ведь это только так, для народного множества, говорится, что на том свете может оказаться князь (прости меня, Господи) рядом с каким-нибудь своим холопом.

   Ведь не может быть иначе устроено на небе, нежели на земле. Взять хотя бы его родственников, святых князей. Ну, со святыми Борисом и Глебом история давняя, там и чудеса Господни явлены были (тут князь Игорь Святославович перекрестился), а вот прямого предка его князя Владимира Красное Солнышко русские князья до сих пор не могут объявить святым, хотя сколько гривен на это уже потрачено! Единственное общерусское начинание, в коем все князья едины, и сам он, Игорь, не пожалел отцовского и свого серебра, когда нынешний митрополит Никифор, грек пронырливый, зато, вроде, деловой, пообещал решить наконец вопрос о причислении к лику святых великого князя Владимира Святославовича, для русских давно уже равноапостольного. Говаривал грек, что в Царьграде у него-де общие с патриархом дружки. Дай-то Бог!

   Ну, а ему, Игорю Святославовичу, рано думать о царствии небесном, ведь только тридцать семь ему стукнуло, жить ему ещё и править, судить и воевать, с соколами тешиться да баб любить. Конечно же, князь может в битве голову сложить, погибнуть от несчастья на охоте или от внезапной болезни, да только он, Игорь, в отца своего незабвенного пошёл, тучен выдался, а следственно, здоров и крепок. Хотя за зиму и он набрал, следует признаться, лишнего жирка. Вон жалуются бояре, что кони в конюшнях застоялись, зело, мол, перекормлены – как бы не загнать, да и под ним самим любимый его Игрун такое брюхо наел, что у хозяина сейчас ноги растопыркой, будто на бочке верхом…. Ничего, друг мой Игрун, в походе порастрясёмся! Тоже мне беда – кони растолстели! Значит, надольше хватит прихваченного с собою овса.

   Впрочем, овса прихватили с собою в самый раз, как и съестных припасов, не говоря уже о запасах стрел и сулиц, древков для копий, коней заводных и сумных. Князь Игорь Святославович не в первый раз сегодня подумал о том, что этот поход наилучшим образом устроен и продуман из всех, в которых ему довелось участвовать. Доброе это и замысловатое устроение не его, конечно, заслуга, а тысяцкого, старого Рагуила Добрынича – однако, кто, как не он сам, пригласил этого немощного, но мудрого старца в свою дружину? Всё рассчитано и всё послами да гонцами согласовано – и когда сыну Владимиру ждать его под Путивлем с путивльской дружиной, и когда брату Всеволоду из Трубчевска выступать, а племяннику Святославу Ольговичу из Рыльска, а боярину Ольстину Олексичу с ковуями из Чернигова, и где, в каком урочище на реке Оскол, и в какой день им соединиться, чтобы с ходу продолжить уже совместный поход в Половецкую степь. Да ещё и так сумел Рагуил подгадать, что сами они из Новгородка выступили как раз сегодня, на день именин его, Игоря, а крещёным именем Георгия, 23 апреля.

   А вот и повод сделать ещё пару глотков! Ведь не за пиршественным столом проводит он свои именины, а в кованном боевом седле. Игорь Святославович придержал Игруна и оказался стремя в стремя с Рагуилом. Тысяцкий, не торопясь, поднял на него выцветшие глаза:

   – Слушаю, княже.

   – Поведи полк ты, Рагуиле. А я отдохну немного.

   – Конечно! До Путивля дорога безопасна.

   Тысяцкий усмехнулся в седую бороду, тронул поводьями своего смирного половецкого конька, чтобы поехать теперь рядом со знаменосцем, под Игоревым стягом. Князь нащупал на поясе и отстегнул флягу иноземной работы. Открутил крышечку, повисшую на цепочке, и приложился к горлышку. Добрый старый мёд привычно ожёг и взбодрил князя, он отдышался и перед тем, как снова приложиться, любовно осмотрел флягу. Серебряная, несла она на себе выпуклое изображение красотки, двумя руками удерживающей горлышко. С неясной улыбкой оборачивалась девица к зрителю, и князь привычно погладил большим пальцем по её крутой попке. Славный немецкий мастер отливал флягу, ни разу не пожалел Игорь о купах, выложенных за неё заезжему купцу. Да, есть же хитрецы на свете! Другой такой хитрец, на сей раз не немец, говорят, а грек цареградский, устроил в киевском Большом тереме для великого князя Рюрика Ростиславовича птицу Сирин в рост человека и почти как живую: силою стальных пружин и кузнечных самодвижных мехов поднимается та птица Сирин на лапы, крылья расправляет, ими машет и поёт сладко. Может быть, не так уж и сладко та неживая птица Сирин поет, скорее, квакает, однако мудрость мастера, сумевшего заставить её пружины вступать в действие в определённом порядке, поразила Игоря Святославовича, когда заставил он приставленного к игрушке холопа объяснить её устройство. Нынче тысяцкий Рагуил рассчитал движение северских дружин из разных городов и соединение их в одном месте на границе Великой степи почти так же хитроумно, как мастер, сотворивший ту птицу Сирин, измыслил взаимодействие её пружин. Вот только успех похода зависит не от этой хитрости старого Рагуила, точнее, не только и не столько от неё. Победа или поражение на войне зависят от стольких причин, что предсказать исход любого похода, как бы тщательно он ни готовился, в сущности невозможно. Да и что считать успехом в данном случае? Спроси рядовых дружинников, и услышишь: северское войско идёт, чтобы внезапным ударом захватить половецкие вежи и с добычею быстро отойти под защиту своих городов. Для них взятая добыча и будет успехом. Старшие дружинники, те глядят дальше. Ответили бы: время для похода, мол, выбрал ты не случайно, верное известие получив, что половцы весной идут в большой поход на Русскую землю, то есть на Переяславль и Киев, а их вежи с жёнами детьми и богатствами останутся в степи беззащитными и станут для северских полков лёгкой добычей. Вот Рагуил с боярами и разумеют, что у их князя хорошо сработала дальняя разведка.

   И только самому Игорю, да ещё Ольстину Олексичу, боярину двоюродного брата его Ярослава Всеволодовича Черниговского, большую часть зимы проведшему в посольствах от своего князя и от Игоря Святославовича к половецким ханам, известна хранимая в строгой тайне основная и главная цель нынешнего похода. Ведь могучий Кончак Отракович, объединивший половецкие орды на юге вплоть до крымских крепостей и Тмуторокани, доверительно сообщил Ярославу и Игорю о замысле совместного весеннего похода половцев на Русскую землю только затем, чтобы друг его и сват Игорь ударил в тыл его соперника, хана донских половцев Кзы Бурчеевича.

   Спору нет, половцы-кипчаки сильно укрепились в последние десятилетия в бескрайней Великой степи, вплоть до того, что и называть её начали теперь Кипчакской, по-ихнему Дешт-и-Кыпчак. Если на Востоке под ними оказались немерянные земли аж до Бухары и Самарканда, то это не могло не отозваться и на степных границах Руси. Хорошо ещё, что у половцев никогда не было и сейчас нет единого великого хана (или, не дай того Бог, царя!), а владетельных кипчакских ханов в Великой степи не меньше, наверное, чем князей на Руси. Но время от времени какой-нибудь хан-батыр собирает вокруг себя родственные орды, к нему присоединяются увлечённые им ханы-соседи – и тогда, если не на греческие окраины или на Кавказ нацелится, жди беды. Со времен наступления на Киев печенегов, когда решающая битва произошла на месте, где теперь София Киевская, не раздавалось в Половецкой степи хвастливых речей вроде тех, которые позволил себе в прошлом году тот же Кончак: он-де не только сёла разграбит и мужиков в плен уведёт, но и разорит русские города. Русские города, те же Киев и Переяславль. До того дошёл раздор на Руси между князьями, что и Русской землей называют теперь только Киевщину с Переяславщиной.

   Половцев, конечно же, следует сдерживать, однако делать это можно по-разному. Род Ольговичей, потомков знаменитого Олега Святославовича, давно уже засевший в Чернигове и Новгороде-Северском, всегда дружил с половцами и в междоусобицах привык использовал их как вспомогательные войска, для чего противники их Мономаховичи и поносные слова придумали: мол, «приводят Ольговичи половцев на Русь». Игорь Святославович усмехнулся. Ну, и приводим, а вы приводили поляков и венгров. И у вас ведь свои узкоглазые союзники имеются – потомки тех же печенегов, торки, берендеи и самое могучее среди них племя, «чёрные клобуки», по имени которых называют теперь и всех этих степняков, осевших вот уже два столетия под самым Киевом, на Перепетовом поле. Мы с половцами вместе в поход сходим, да и отпустим их назад в Степь, а вы от своих домашних кочевников никуда теперь не денетесь, и вот уже они вместе с киевскими боярами решают, кому садиться в Киеве великим князем…

   Игорь Святославович был убежден, что ему повезло, когда они с Кончаком подружились, и полагал, что и Кончак тоже чрезвычайно доволен своей дружбой с новгород-северским князем. Между собою довелось воевать им, кажется, всего только раз, и было это давно, больше десяти лет тому назад, ещё перед убийством в далёком Владимире-на-Клязьме могучего Андрея Боголюбского. Игорю Святославовичу тогда удалось отнять добычу у части войска Кончака, грабившего села возле Переяславля, и этой добычей наделив затем в Киеве князей Ростиславичей и киевских бояр, он благополучно унёс ноги из враждебной тогда для него Русской земли. Однако был то единственный такой случай, а после воевали в русских усобицах всегда на одной стороне. Особенно же подружились Игорь Святославович и Кончак Атракович в последней большой войне за великое киевское княжение, вспыхнувшей три года назад. Оба поддерживали тогда двоюродного брата Игорева, Святослава Всеволодича, вошедшего уже в Киев, и в хитросплетениях усобицы подставились под ночной внезапный удар полков соперника Святославова, Рюрика Ростиславовича с чёрными клобуками. Дружина Игоря и полчища Кончака были рассеяны, посечены и пленены на берегах Чертория, и только ночной мрак позволил Кончаку и Игорю запрыгнуть в одну ладью и уплыть, избежав позорного и разорительного пленения.

   Да почему бы им и не дружить? Обе бабушки Игоревы были половчанки, дочери ханов Осолука и Аепы, а Кончак крестил своего старшего сына, наречённого Юрием, – в честь Игоря, крестного отца, в крещении Георгия, только народный выговор имени друга, Юрий, понравился Кончаку больше. Оба они – мужики в самом соку: Игорю тридцать семь, Кончак, правда, постарше. Оба любят мужские забавы – охоту, войну, девок. Договорились они и детей поженить: Игорь обещал взять за старшего сына, Владимира, дочь Кончака, Свободу, а если по половецким обычаям, то уже и засватал её. Разумеется, и будущую невестку ему показали: красива девица, ничего не скажешь! Половчанки вообще красотою славятся на весь Восток. И послушная вроде, хотя… Жизнь, в общем, покажет. Игорь был убежден, что Кончак подружился с ним не только из собственных государственных соображений, ему самому нравился всегда этот властный и богатый хан, потому нравился, что похож на него, хотя и постарше будет, своей осанкою, повадкою и, конечно же, храбростью. И родовитостью, если по половецким меркам, тоже равен. И не сомневался новгород-северский князь, что его половецкий друг и сват питает к нему самому такие же добрые чувства.

   Что беспокоило сейчас Игоря Святославича, так это весьма неловкое (и это ещё мягко сказано!) положение, коим он поставил себя этим походом относительно двоюродного брата своего, великого князя Киевского Святослава Всеволодича, правившего сообща со своим бывшим врагом, Рюриком Ростиславовичем. Князь Святослав измлада союзничал с половцами, как и всякий Ольгович, однако одним из условий, на которых киевские бояре позволили ему сесть на золотой престол в тереме на Горе, было требование поклясться, что он не будет больше приводить половцев на Русскую землю. Вот «брат и отец» Святослав и не заметил, как превратился в яростного врага Половецкой земли, любимца киевских бояр и простонародья, кое мнит его своим защитником от степняков.

   Великий князь Святослав успел уже собрать три общерусских похода на половцев, и от участия в двух из них Игорю Святославовичу удалось уклониться. А когда два года назад он не смог отговориться и вынужденно согласился возглавить такой поход, дело кончилось крупной неприятностью. Его непримиримый враг, переяславский князь Владимир Глебович, гордый внук Юрия Долгорукого, в самом начале похода потребовал, чтобы предводитель поставил его дружину в головной полк. Потому, видишь ли, что «русские князья по обычаю-де всегда ездят впереди» – как будто сам Игорь не русский князь! А головной полк, если побеждён противник, захватывает львиную долю добычи – так что же, надо было отдать её Владимиру? Игорь и не позволил ему выехать вперед. Князь Владимир разозлился и увёл свою дружину из общего стана, а вскоре выяснилось, что он поскакал к северским рубежам и разграбил несколько городков под Новгородом-Северским. Как только Игорь получил весть об этом, развернул он уже вышедшие в поход полки: киевлян, чёрных клобуков и союзных князей отправил по домам, а своею дружиною, не медля, ударил по Переяславскому княжеству. Удалось с ходу захватить город Римов. Никакой пощады подданным коварного Владимира! Взять на щит! Пытавшиеся обороняться и старцы, негодные для плена, были посечены, равно как и старухи, с пригодным женским полом известно как поступили, всё стоящее разграблено, оставшиеся в живых жители уведены в плен. Вот чем закончился общерусский поход на половцев!

   И надо же, «брат и отец» Святослав вдруг объявился в Новгороде-Северском буквально за два дня до выхода в поход Игоревой дружины. Объяснил за ужином, что готовит новый большой поход на половцев в начале лета, а заехал по пути в Вятичскую землю, где надеется набрать для этого похода новые дружины. Говорил старик, что на сей раз Игорь не может отказаться от участия в этом большом, поистине общерусском походе, потому что предупреждён.

   Радушный хозяин оказался в положении хуже некуда. Конечно же, надо было признаться, что собирается в свой, собственный поход, однако о договоре с Кончаком и полученных от него сведениях следовало в любом случае промолчать. Признайся он – и Святослав просто приказал бы ему оставаться дома и выступить позже, вместе со всеми князьями. И даже не в том дело, что подвёл бы тогда Кончака (косоглазого обмануть грех небольшой!), а в том, что пострадали бы его достоинство и честь как Новгородсеверского князя. Ведь так сложилось, что он сейчас малый великий князь, с подвластными князьями – путивльским, трубчевским, рыльским, курским. А если отменить поход – и это после всех обменов послами, согласований и утрясываний, да ещё когда из Курска уже вышла дружина, а из Чернигова – боярин Олстин Олексич с ковуями? Нет, тогда погибнет его слава, потускнеет честь! И власть тогда его закачается, а первым попытается вырвать её из рук младший брат Всеволод, недаром прозванный Буй-Туром – и свиреп, и решителен, и достаточно, что греха таить, узколоб для того, чтобы очертя голову подняться на старшего брата.

   Игорь Святославович скривился. Как ни крути, а ведь он, просто промолчав тогда, оказался в положении подростка, скрывающего свою шалость от взрослых. Однако ведь всё равно узнают и всё равно выпорют – не тебя самого, княжича, так дядьку твоего, чтобы на тебя злобился и ворчал. Нет, не испугался он тогда – растерялся, так будет правильнее сказать. Однако, деваться некуда, придётся теперь замиряться с киевскими соправителями. Вот так вся будущая добыча и уйдет в Киев, Святославу, да в Белгород, Рюрику… Зачем же тогда и воинские труды поднимать?

   Справа от дороги, слава Богу, подсохшей, для коней не тяжёлой, поднимаются дымки. Там Игорево Сельцо, заветная его загородная усадьба. Любава стоит сейчас, небось, у печи, длинным рукавом от тонкого носика дым отгоняет, смотрит, правильно ли у рабыни-поварихи Зюлейки варится каша на завтрак. Помолилась ли за него Любава, как обещала при расставании? Или притворяется она, играет только с хозяином, и для неё его объятия – одна докука? Игорь Святославович хлебнул ещё раз из фляги и, отвлекаясь от неприятных мыслей, подумал немножко о Любаве – не столько подумал (о чём там думать?), так, повспоминал… Однако вскоре перед ним опять выплыло усталое после целодневной скачки из Чернигова, морщинами покрытое лицо дяди Святослава, который и за обильно накрытым для знатного гостя столом продолжал долдонить о своих державных заботах. Ведь хорошо уже ему за шестьдесят, пора бы и угомониться, уступить старшинство в роду иным родичам, полным сил. Вот хотя бы и брату своему родному Ярославу, что сидит в Чернигове. Вот оно! Ведь Святослав ехал через Чернигов – и Ярослав ничего не сказал ему о переговорах с Кончаком и о тайном Игоревом походе! Вот на это и упирать теперь! Он, Игорь, тут был князем подчинённым, он не имел права ничего сказать, если старший над ним Ольгович промолчал, – и посол был его, Ярослава, и замысел, мол, его! Гнева Святославова и злобы его соправителя всё одно не избежать, так хоть какая-то теперь появилась возможность оправдаться…

   Игорь Святославович ухмыльнулся, выпрямился в седле, подбоченился и выкрикнул в согнутую спину Рагуила:

   – Что заскучали, хоробры? Рагуил, песню!

   Спина боярина под плащом вздрогнула, Рагуил тут же натянул поводья, выехал на обочину и, напряжённо разевая щербатый рот, проорал:

   – Кашлюка, запевай! «Во поле во чистом…»

Глава 2 Хотен Незамайкович ищет убийц

   Знаменитый, давно в хитрых своих трудах поседевший киевский сыщик Хотен незаметно втянул в себя воздух. Да, в его богато обставленной горнице сегодня возник необычный и не сказать чтобы приятный запашок. Струился он, несомненно, от молодого человека, робко присевшего на край резной гостевой скамьи. Приоделся юноша для важного разговора, надел лучшую шубу и шапку покойного отца, вот и смешались запахи молодого разгорячённого тела и старческой унылой кислятины. Шубу можно было бы освежить снегом, да только где тот снег теперь? Вот и жди теперь следующей зимы… Хотя с каких это пор он думает о заботах, пристойных разве что домоправительнице Прилепе? И почему уже во время первой встречи испытал он, Хотен, доброе чувство к этому совершенно чужому для него юноше? Мало ли щеночков человеческой породы, милых и глуповатых, стучат высокими каблуками по бревенчатым киевским мостовым? Боярин киевский откашлялся и важно заговорил:

   – Молодой Неудача Добрилович! Две недели назад ты пришел ко мне с подозрением, что твой отец боярин Добрила Яганович (да будет земля ему пухом!) был на войне убит не ворогами-половцами, а подлыми злодеями из своих, киевлян. И пообещал ты щедро меня одарить, если я найду убийцу. Так ли было?

   – Именно так, боярин, и было! – высоким рвущимся голосом отвечал юноша, пошарил в рукаве и, не найдя там платка, пальцами смахнул со лба пот. – Я обещал тебе, боярин, лучшего отцовского коня – трёхлетку, игреневого с белыми чулками, породы чужеземной, полуденной. Не томи меня, поведай, что узнал…

   Хотен помолчал. Потом нахмурился:

   – Думаю, что нет в Русской земле человека, который, подобно мне, сумел бы развязать этот узел. Боюсь, что нет, и прямо не знаю, кто сможет таковыми запутанными делами заниматься, когда я окончательно пойду на покой или помру, – он замолчал, потому что почувствовал, как напряглась за спиною Прилепа: то ли дурносмех в себе таит (любит посмеяться над хвастовством хозяина), то ли недовольство тем, что заговорил о своей смерти. – Я осторожно навёл справки, я переговорил с надёжными свидетелями и обдумал всё, что ты мне рассказал. Теперь я почти разгадал загадку, и…

   – Почти? Что значит – почти! – вскричал, невежливо перебив старшего и по чину, и по возрасту молодой Неудача.

   – Узнаешь в свой черёд! – незлобиво прикрикнул Хотен и снова помолчал, сосредотачиваясь. – Мне рассказали дружинники твоего отца и, особенно подробно, его оруженосец Узелок, про обстоятельства смерти почтенного Добрилы Ягановича, царствие ему небесное. Ты всё это тоже слышал, однако выслушай и меня сейчас внимательно…

   И, принявшись рассказывать, увидел Хотен то, о чём повествовал, столь явственно, будто припоминал им самим виденное, а не картину, восстановленную из показаний свидетелей, а ведь из них всегда кое-кто не прочь и приврать, а другой привирает, сам того не замечая. Хотен в тот поход, прошлогодний, не ходил: киевские полки оставались дома.

   На Хороле дело было, почти полный год с тех пор пролетел. Полки великих князей Святослава и Рюрика выступили тогда против половцев. А степняки, Кончаком приведённые, стояли на речке Хороле. Кончак ожидал на переговоры послов от великих князей, которым предложил мир, великими князьями понятый как коварная уловка. По пути от встреченных купцов услышали Рюрик и Святослав известие о местности на Хороле, где купцы видели половцев, и послали туда как передовой полк дружины князей Михаила Романовича, которому служил Добрила Яганович, и Владимира Глебовича. Те в тумане проскочили мимо лощины, где стояло войско Кончака, и оказались на холме в тылу у половецких полчищ, на другом берегу мелкого Хорола. Туман рассеялся, и увидали князья на лугах бесчисленное войско половцев, да ещё с огромными самострелами, стреляющими «греческим огнем», нацеленными, правда, не на них, а на запад, в сторону Киева. Тогда началась обычная перестрелка, и князья Михайло и Владимир, коротко посовещавшись, решили послать по боярину к великим князьям, прося немедленной подмоги. Понятно, почему не одного посла отправили, а каждый своего: боярам, каждый сам-друг с оруженосцем, приходилось скакать на виду у готовых к бою половцев, стоявших ближе полёта стрелы. И, казалось бы, нет в том ничего необычного, что посланец Владимира Глебовича благополучно добрался до великих князей и привёл их на место битвы, а вот отцу Неудачи не повезло. Однако теперь Хотен, обдумав всё им услышанное от участников этих событий, пришел к выводу, что произошло невиданное доселе на Руси преступление.

   Две стрелы поразили Добрилу Ягановича, когда он уже уходил из-под обстрела, почти скрывшись от половецких лучников за холмом. Его оруженосец Узелок, оставшийся возле князя Михаила Романовича, успел рассмотреть, как боярин дважды дёрнулся, ударенный стрелами, и склонился к гриве коня. Больше он своего хозяина не видел, но тогда пребывал в убеждении, что если тот только ранен, то Чурил, поехавший вместе с ним в посольство, позаботится о боярине. Позднее, уже после битвы, выяснилось, что Чурил о хозяине таки позаботился: вывез его к основным силам киевского войска, но уже мёртвого.

   Боярин Добрила Яганович был, как положено, оплакан родичами и погребён, по старинному обычаю, в полном вооружении и с конём, чтобы легче было ему добраться до страны его мёртвых варяжских предков, Вальхаллы. Однако на тот случай, если правы окажутся православные попы, если нет давно никакой Вальхаллы или русского ирия, наняли попа, и он пропел всё необходимое для христианского погребения и покадил добрым греческим ладаном. Примерно через месяц после похорон поползли слухи, что боярин был убит своими. Тогда-то молодой Неудача Добрилович и обратился тайно за помощью к ведомому разгадчику преступных тайн и хитростей киевскому боярину Хотену Незамайковичу – вот какая слава о нём по Русской земле идёт! Слава Богу, юноша догадался посетить знаменитого сыщика в полной тайне – иначе Хотен сразу же отказался бы от дела.

   – Сперва я, знаешь ли, подозревал, что к убийству причастен оруженосец отца твоего, Узелок, – иначе почему он не поехал со своим боярином?

   – Да ведь…

   – И я понял, в чём дело, только увидел Узелка: ковылял парень на костылях. Ранило его в ногу при перестрелке, вот и остался он в дружине. Разумеется, я сразу же спросил у Узелка, кто поехал с боярином вместо него. Оказалось, что Чурил, копейщик. Тогда я спросил: он сам вызвался – или был назначен твоим покойным отцом? Оказалось, что этот Чурил вызвался сам. Я не мог допросить Чурила, потому что он, как ты сказал, уехал на Северщину. Сразу скажу тебе, чтобы не позабыть: напрасно ты, Неудача, поспешил распустить отцовскую дружину.

   – А что мне было делать, Хотен Незамайкович? Я после батюшкиной смерти получил чин в дружине великого князя Святослава Всеволодовича, да небольшой ведь – децкого. А децкому из собственных слуг только оруженосец и положен…

   – Нельзя было скупиться. А если твой враг, замысливший убийство отца твоего, на двор ваш нацелился? Как с одним оруженосцем, да ещё хромым, оборонишься? Ладно, рассказываю, как я действовал. Я, ты помнишь, осмотрел кольчугу, в которой твоего отца с поля привезли (похоронил ты его в новой броне, с позолотой на вороте), а потом опросил бабок, что твоего отца обмывали. Кольчуга прорвана не была, а на вороте нашёл я кровь. Бабок я опрашивал порознь, и все три, будто сговорившись (а зачем было бы им сговариваться?), клялись, что на спине у покойника были только большие синяки, два синяка, а вот в горле рана. Одна из бабок назвала её «смертной».

   – О Велес всемогущий!

   – А я опять взялся за Узелка. Тот снова клянётся-божится, что отец твой дважды дёрнулся, а потом согнулся в седле. От половцев был он защищен холмом, но если бы в него и попала третья стрела, то никак не в горло. Вывод один возможен. Глас народный прав был: твоего отца убили, там же, за холмом. Тот самый копейщик Чурил изловчился и ударил его в горло стрелой. Наверное, расстегнул ворот кафтана, чтобы боярину было легче дышать, – и предательски заколол, держа стрелу, как кинжал. Ну, как тот, рыцарский, коим немцы поверженного противника сквозь броню прикалывают.

   – Постой, Хотен Незамайкович, – Неудача вытер кулаками глаза и прищурился на Хотена. – Но ведь ты сказал, что почти разгадал загадку, и… Разве не так именно злодейство и совершилось?

   – Разгадка тайны родилась здесь, – и Хотен значительно постучал себя по лбу. – В этом котле выкипятилось разумное варево из болтовни оруженосца и баб-портомоек. Однако это всего лишь догадка, и мы должны теперь убедиться, что она верна. Сего же можно достичь только двумя способами.

   – Говори, боярин, не томи, и без того голова уже кругом идёт…

   – Сначала я должен своими глазами увидеть смертную рану твоего отца, Неудача.

   – Ой! – это Прилепа за спиною у Хотена: догадалась уже…

   Быстра разумом Прилепа, чего не скажешь о Неудаче, – ишь как вытаращился…

   – Да как же, боярин, можно увидеть раны моего отца, коли отец мой в могиле лежит?

   – А вырыть его из могилы на малое время – да и посмотреть. Через год ещё можно всё нужное увидеть, – твёрдо, будто о деле вполне обычном, заявил Хотен. – А потом снова закопать – и с полным к покойному твоему отцу уважением.

   Молодой Неудача, сын боярина Добрилы Ягановича, вскочил со скамьи и, совсем забыв о приличиях, забегал взад-вперёд по чужой горнице. Отвратный душок от его шубы с новой силой ударил в ноздри Хотену, и тот задумался: если обычно люди к старости глохнут и слепнут, почему он стал острее воспринимать запахи? Или просто, разбогатев, отвык от жилой вони, неотвязной спутницы бедности?

   Неудача уже стоит прямо перед ним, запашок накатывается волнами. Что он говорит? Кричит, лицо налилось кровью…

   – Повтори, я не расслышал.

   – Я говорю, что отца выкапывать из могилы не дам! Потому что не хочу, чтобы он понял дело так, будто я приглашаю его вернуться домой! Видят боги, я своего батюшку люблю, да только живого – а мёртвый мне на дворе не надобен! Знаю я, знаю, чем такие возвращения мертвецов заканчиваются!

   Хотен крякнул. Он мог бы сказать, что вот уже на седьмой десяток перевалил, однако ни разу ему не довелось увидеть ожившего мертвеца, и что, на тот случай, если станет такой приходить, есть доброе народное средство – забить, когда вернётся спать в свою могилу, прямо в сердце осиновый кол. Мог бы это сказать Хотен, да предпочёл промолчать. А вместо этого – тихо, медленно:

   – Говорят в народе, что мёртвый встаёт из могилы и досаждает живым, только если те чего-нибудь не сделали для него, что обязаны были. Скажи, а разве ты отомстил за убийство своего отца?

   Юноша замолчал. Хотен, впрочем, ожидал, что он не согласится раскапывать могилу. Сыщику и самому не очень-то хотелось раздевать отобранного у земли страшного (что скрывать?) мертвеца и при неверном свете факелов всматриваться в почерневшие его раны. За долгую его жизнь ему только дважды приходилось проделывать такое, при этом единожды с согласия великого князя и оба раза – со строжайшими предосторожностями, дабы не проведал ни простой народ, ни церковники.

   – Ладно, не хочешь отрывать, так и не будем, – вздохнул славный сыщик. – Вот только тогда ты на себя большой грех возьмёшь, сынок. Тебе ведь в любом случае теперь придётся поймать Чурила и жечь на огне, после чего убить и закопать безвестно. А вдруг окажется, что наши свидетели ошиблись, и сей копейщик невиновен?

   Молодой Неудача Добрилович уставился в пол, размышляя. На его гладком лице прочитал Хотен тяжкую работу мысли, а вот отдаст ли парень теперь лучшего отцова коня, этого и Хотен не сумел прочитать. Неожиданно, легко кашлянув, за спиною хозяина заговорила Прилепа, и ему, как всегда почти, приятно было услышать её странный для бабы за сорок звонкий девичий голосок:

   – Не нужно тревожить прах почтенного боярина. Ты, Хотен, нашел единственно правильную разгадку. А вот с поимкой убийцы я бы повременила. Надо сначала попытаться вызнать, сам ли Чурил замыслил убить своего хозяина или же его нанял кто. А уж если не выведаем ничего о заказчике, тогда только ловить и пытать – просто другого способа выведать о заказчике не будет.

   Хотен кивнул, соглашаясь. А вот молодой Неудача Добриловича заявил, снова не глядя ему в глаза:

   – Я и тому удивился уже, да только промолчал, почтеннейший Хотен Незамайкович, что баба сия, мне ведомая как твоя раба, присутствует на нашем тайном разговоре. А сейчас ещё посмела и свое слово сказать!

   – Баба сия, Неудача, не раба мне, – заговорил Хотен твёрдо, но без особого желания раскрывать перед этим молокососом свои семейные отношения, – да куда тут денешься? Приходится заради дела. – Не раба мне Прилепа, а свободная слуга, моя верная подруга и помощница. Теперь, как состарился, весь розыск, тот, что на ногах, ею делается, а вот думаем мы вместе. Что мне ведомо, то и ей. И если решишься ты довести до конца розыск убийцы отца твоего, придётся тебе довериться ей, потому что искать будет Прилепа.

   Хотен замолчал. Он вовсе не собирался сообщать о том, что Прилепа, помимо всего прочего, ещё и мать пятерых его детей – двух сыновей и трёх дочек. Дочери уже выданы замуж, а старшего из сыновей Прилепы, Сновида, крещёного Михаилом, Хотен собирается туда попозже признать своим законным сыном и наследником. Прибрачить, как говорят киевляне в таких случаях, и в таких случаях тут единственный путь – стать под венец с матерью Сновида. Чуть попозже… Ожегшись на первом браке, Хотен не пожелал снова испытывать судьбу и даже на Прилепе побоялся жениться, хоть она тысячу раз доказала ему свою верность и преданность…

   – Ну вот что, – произнес Хотен значительно. – Коня ты мне пригони, ибо убийцу я тебе нашёл. А на заказчика, коли был такой, мы с Прилепой выйдем, никуда не денется. Давай теперь вспоминай, не обидел ли твой покойный отец чем-нибудь Чурила.

   – И не ври, – бросила Прилепа. – Не старайся отца обелить. Тут только правда нужна. Не отбил ли твой батюшка у Чурила девку?

   У молодого Неудачи Добриловича отвалилась челюсть. А Хотен крякнул и, развернувшись на скамье, встретил торжествующую улыбку Прилепы. Видать, уже успела баба кой-чего раскопать. Ну и слава Богу, если заказчика не было. Не знаешь ведь, на кого рискуешь выйти и самому подставиться из-за какого-то коня. Вздохнул Хотен и обратился снова к юноше:

   – Отвечай же Прилепе, да без вранья!

   И пока морщил юноша свой гладкий лобик, вдруг понял Хотен, кого именно напоминает ему этот недотепа и почему столь приятен для лицезрения.

Глава 3 Небесное знаменье не к добру, а доклад разведчиков и того хуже

   Войско Игоря Святославовича, к которому на пути успели присоединиться дружины из Путивля и Рыльска, а также черниговские ковуи во главе с боярином Ольстином Олексичем, на рысях подходило к Донцу. Видны были уже поросшие лесом берега неширокой в верховьях реки, и старик-тысяцкий Рагуил Добрынич не удержался и похвастался тем, как точно вывел он князя к удобному броду. День медленно перетекал в тихое предвечерье, когда в природе произошли странные изменения. Едва намечавшиеся сумерки вдруг резко сгустились, тени от заходящего солнца почернели.

   – Княже, солнце! – захрипел Рагуил, показывая нагайкой на запад.

   Игорь Святославович и сам уже увидел, что солнце меняется, чёрная круглая тень медленно, но неуклонно его пожирает. Тут в глазах у него позеленело, он натянул поводья, оглянулся на войско: зелёные пятна помалу рассеялись, однако люди и кони быстро и неумолимо чернели. Игрун под князем запрядал ушами, взбрыкнул и жалобно заржал. Ему ответили кони за спиной Игоря, заворчали дружинники, завыли, оплакивая гибнущее солнце, ковуи. Из ближней яруги донёсся протяжный волчий вой, откуда-то издалека – тявканье лисиц.

   Князь Игорь затаил дыхание, сотворил «Господню молитву» и перекрестился. Тем временем небо вокруг солнца словно сгустилось, на нём проступили звезды, будто смотришь на небо из глубины колодца. Солнце, наполовину съеденное уже чёрной тенью, похожей на круглую княжескую шапку, выглядело теперь скорее как месяц. Однако не поддавалось светило тёмному врагу своему, отчаянно боролось, и из-под рогов нового яркого светила выбивались как бы раскалённые угли и языки пламени. Но вот тень явно сместилась в сторону, звезды потускнели. Игорь Святославович шумно вздохнул и ещё раз перекрестился. Отчего он так перетрусил? Дикие ковуи, те могли испугаться, язычники непросвещённые, что светлое солнце погаснет навсегда, но он-то сам ведал же, что затмения случаются время от времени, а солнце всегда возвращает себе первоначальный облик… Вот, уже светлеет снова вокруг, уже сияет светило почти по-прежнему, а вот и последний полумесяц тени соскользнул с солнечного диска.

   И не заметил, как князья, молодые Владимир, сын Игорев старший, и Святослав Ольгович Рыльский, подтянулись к нему и Рагуилу. Последним подскакал угрюмый Ольстин Олексич, доверенный боярин брата Ярослава, приведший из Чернигова ковуев. Лица у людей бледные, кони какие-то взъерошенные, словно после битвы. Игорь Святославович выпрямил спину и заставил Игруна встать под стягом.

   – Что скажете про знамение сие, братия и бояре? – спросил небрежно.

   – Испужался я, батюшка, – чистосердечно отозвался Владимир.

   – Ясно, что знамение не на добро, – подбоченился Святослав. – Однако же…

   И не договорил юноша-князь, поник головою. Рагуил, подождав, не скажут ли ещё чего молодые князья, заговорил осторожно:

   – Знамение скверное, князь Святослав Ольгович прав.

   Не поздно и воротиться. А князю Всеволоду Святославовичу послать о том на Оскол гонца.

   Ольстин Олексич, не очень-то, видно, испугавшийся затмения, хлопнул Рагуила по плечу, сверкнул раскосыми чёрными глазками:

   – Напрасно ты всполошился, старик! Вон ковуи мои, и те приободрились, когда солнышко наше светлое чёрного ворога с себя скинуло. Княже, как можно упустить такую удачу? И чего тогда ради наглотался я за сию зиму дыма у половецких костров?

   Все понимали, что последнее слово за Игорем Святославовичем. Он же помедлил немного. Была в их роду одна зловещая закономерность: предки Игоревы, включая Олега Святославовича, родоначальника Ольговичей, умирали большей частью после солнечных затмений. Последним в сей страховитой череде, через месяц после зловещего затмения умер дядя Игорев, Всеволод Ольгович. Правда, смерть покойного отца Игорева никаким затмением не сопровождалась. Да и о чём речь? Касается эта семейная злая примета только его, Игоря, а против судьбы, как против рожна, не попрёшь. А сказать людям лучше вот как…

   – Братие и бояре! Знамения небесные от Бога, и один только Бог и ведает, на добро они или на зло. Что ж, поедем вперёд и сами увидим.

   Ольстин Олексич тут же попросил слова и показал на солнце, уже совсем оправившееся после недавней невзгоды:

   – Только так! И поглядите: знамение совершилось на западе, а идём-то мы на восток! Не нас, а половцев предупреждает Господь о несчастье!

   – Согласен! Владимир и Святослав, передайте своим дружинам наши с Ольстином речи, а ты, Ольстин, своих ковуев получше укрепи, чтобы с ночлега не сбежали. Будем переходить Донец! Рагуил, веди новогородцев первыми, как только я им своё слово скажу!

   И пока новогородская дружина, как и иные, вот уже третий день облачённая в доспехи, проезжала мимо него, всматривался князь Игорь в знакомые лица – то сумрачные, то в уже просветлевшие, – и вдруг сам насупился. Если его убьют, сумеет ли Рагуил увести с побоища сына и дружину? На юных князей какая здесь может быть надежда…

   В условленном месте сбора – лощине у изгиба маленькой речки Оскола, прикрытой со стороны степи холмами, – брата Всеволода с дружиной не оказалось. Пришлось прятать людей и коней в небольших дубовых рощах и в оврагах. Игорь Святославович начал беспокоиться: хоть места на первый взгляд безлюдные, однако рядом проходит Изюмский шлях, и случайный купец, заметивший ратных, половецкий охотник или пастух могут дать знать об их появлении половцам. Поскучневший Рагуил посоветовал князьям выставить дозоры.

   Всеволод Святославич привёл трубчевцевскую дружину только на исходе вторых суток после договорённого срока. Дружинники Всеволода, весело здороваясь со знакомцами, повели поить коней, а князь, тоже спешившись, поспешил навстречу старшему брату, поднявшемуся навстречу ему с кошмы.

   Досада на Всеволодово опоздание растаяла в радостном братском чувстве. Братья обнялись, и Игорь, отстранив от себя на мгновение Всеволода, всмотрелся в его обветренное смуглое лицо.

   – Ну, ругай меня, ругай, брат и воевода! – заговорил быстро Всеволод. – Виноват я перед тобою. Неруса так некстати разлилась, что пришлось объезжать Большой лес.

   Игорю было безразлично, действительно ли брат опоздал по этой причине. Главное, что Всеволод уже на месте, и они теперь немедленно, как только кони у трубчевцев будут напоены, вторгнутся вглубь степных владений Кзы. Он сказал об этом брату. Потом они согласно посетовали, что не могут достойно отпраздновать встречу. Игорь уже ответил на вопрос Всеволода о здоровье жены своей Евфросинии Ярославны (а что, мол, ей сделается?) и выбирал слова, чтобы самому побезразличнее спросить, как живётся-можется весёлой красавице Глебовне, молодой его невестке, когда подъехал Рагуил и напомнил, что пора оправлять в степь, вперёд в направлении похода, разведчиков, чтобы привезли языка. Для этого дела готов у него десяток самых смышленых ковуев. А встречу им назначить на Сальнице.

   Степняки, прижившиеся под Черниговом, достали из чересседельных сумок половецкие малахаи, сменили ими свои высокие кривые смушковые шапки – и стали неотличимы от половцев, во всяком случае, пока не заговорят или пока не можно будет разглядеть узоры на их кожухах. На то и был расчёт, чтобы подобраться к будущему языку поближе, а там уже и арканы в ход пойдут. Старший ковуй пошептался ещё с Ольстином, в конце разговора они, одинаково оскалившись, хлопнули друг друга по железным плечам. Затем ковуи наскоро помолились своим идолам, извлечённым с почтительными поклонами из сумок, и растаяли, наконец, в сумерках.

   – Уж не посетуй, брат, – снова обнял князь Игорь брата, и облачко пыли поднялось над грубым дорожным плащом Всеволода. – Даю тебе только час на отдых. Сам понимаешь, время теперь – золото. Чтобы не пришлось вам догонять наши отдохнувшие дружины, поедете впереди, сразу за мною и Рагуилом.

   Всеволод кивнул согласно, взлетел на коня (будто не трясся в седле целый день!) и поехал распоряжаться.

   Через два дня Рагуил вывел войско к речушке Сальнице, на правом берегу которой к нему должны присоединиться разведчики.

   – Они уже здесь! – воскликнул дальнозоркий старец. – Завидели нас, садятся на коней.

   Князь Игорь пришпорил усталого Игруна, Рагуил и Ольстин поскакали следом. Дорогой Игорь пересчитал: десять всадников с десятью заводными. Пленника нигде не видно. Или лежит, связанный, в траве?

   Старший из посланных за языком ковуев, уже в племенной своей шапке и с серебряной гривной на шее, выехал навстречу князю Игорю и поклонился. Ольстин Олексич, недовольно поджав губы, заставил жеребца развернуться за спиною ковуя и встал рядом с ним.

   – Что скажешь… э-э-э, славный батыр Алпар? И почему не показываешь своего пленного? – спросил ласково князь Игорь.

   Ковуй поцокал языком. Потом наклонил голову и заговорил, медленно, но правильно выбирая русские слова:

   – Не можно было взять пленный. Нет язык! Нет чабаны! Все стада отогнать в Великий степь. Далеко. Видел я только ратных. Ездят с доспехом.

   Сказанное разведчиком было до того неприятно Игорю, после соединения с братом снова уверовавшего в лёгкий успех похода, что он не захотел сразу эти слова обдумывать. А подумал, что ковуй похож, пожалуй, на Всеволода. Скулы такие же, раскосые глаза прорезаны так же на плоском тёмном лице, и похоже кривит узкогубый рот, когда недоволен. А почему бы им и не походить друг на друга? Кровь половецких бабок у братца Всеволода гуляет ближе к смуглой его коже, а у него, белокожего Игоря, ближе к сердцу. Всеволод же сердился на степняков, обвиняя их в том, что слишком похож на них. В отрочестве его не утешали и заверения отца их покойного, что великий князь киевский Андрей Боголюбский едва ли не более косоглаз и кривоног, а вон какую славу и честь имеет! Впрочем, и варяжская кровь рано дала себя знать… Ольстин что-то ему сказал, Ольстин, из-за которого и заварилась вся каша!

   – Княже! – повторил хмурый Ольстин Олексич. – Алпар просит разрешения дать тебе совет.

   Князь Игорь насупился, однако кивнул. Можно подумать, что ему от этого кумысника совет нужен! Языка бы лучше привез, тогда можно было бы проверить весьма неприятные вести. Игорь ещё раз кивнул и заставил себя улыбнуться:

   – Говори, Алпар-батыр.

   – Не наше есть время, княже. Надо или ехать вперёд борзо, или домой ехать борзо.

   – Спасибо тебе, Алпар. Иди отдохни, батыр, сколько успеешь, – опять улыбнулся Игорь, и когда, Алпар, пятясь, исчез в сумерках, попросил Ольстина узнать у остальных разведчиков, что видел каждый из них.

   Тут прискакали Владимир с племянником Святославом, весёлые и, как показалось Игорю, хмельные. Молодые князья принялись тормошить Всеволода, рассказывая байку о том, как конь Святослава попал ногою в нору суслика, упал вместе со всадником, однако ногу ухитрился не сломать. Игорь тем временем отозвал в сторонку старого Рагуила. Ему больше не на кого было тут положиться.

   – Решать надо сейчас, княже, – зашептал Рагуил, испуская из беззубого рта запахи вяленой рыбы. – Что толку допрашивать разведчиков порознь? Косоглазые наши друзья по пути трижды могли сговориться.

   – И что ты посоветуешь?

   – Алпар прав в том, что время не наше. Я советую возвратиться, пока нас не заставили принять бой. Мы ведь сюда не удаль свою показать пришли, а чтобы пограбить кочевья, пока донские половцы в походе, – разве не так? К чему же нам биться с ратными, губя своих дружинников? Удачно отступив, мы не потеряем ничего, кроме истраченных припасов, княже. А став на рубеже, прикроем от половцев Путивлыцину.

   – О Перун всемогущий, да разве в припасах дело? А позор мой?

   – В простом народе говорят: утёк не славен, да пожиточен.

   – Вот-вот, мужику слава без надобности, да только я новгород-северский князь. Спасибо, Рагуиле.

   Покусывая губы, смотрел не видя Игорь на красную полоску, оставшуюся от заката, когда подъехал, наконец, Ольстин Олексич.

   – И что же, боярин?

   – Все прочие согласно подтверждают слова Алпара. Половцы ездят с доспехом. Видели издалека две орды, копий каждая в полета: направлялись в полуночную сторону, собственно, в нашу. Значков не рассмотрели. Вежи и стада над Донцом будто корова языком слизала.

   – Теперь кой толк мне выслушивать твои советы, боярин? – проворчал князь сквозь зубы. – Подвёл ты меня крепко… Впрочем, советуй, если не терпится тебе.

   – Разве это я тебя подвёл, княже? – Ольстин Олексич пожал могучими плечами, и кольчуга на нем скрипнула-звякнула. – Я ведь только выполнял приказы – князя моего Ярослава Всеволодовича и твои. И тебе ли не знать, как быстро всё меняется в степи и на степной границе? Невозможно все возможные осложнения предусмотреть перед походом и заранее все дырки заткнуть. Нельзя ни на что полагаться, кроме как на себя самого. Если позволишь дать тебе сейчас совет…

   – Куда денусь? Советуй, советчик.

   – По мне, княже, так лучше возвратиться. Если нам повезёт, перехватим те две малые орды, как станут возвращаться с полоном, – вот тебе и оправдание похода. А нет – сохранишь свои дружины, и то неплохо.

   – Скажи честно, ты думаешь, что Кончак меня обманул?

   – Пока никто ничего знать не может. А вдруг они, половецкие князья, затянули со сбором войск? Вдруг ещё не выступили? А положа руку на сердце… Разве ты на месте Колчака не изменил бы русскому союзнику, надави на тебя свои, половцы?

   – Ладно, боярин, я подумаю. Иди. Впрочем, пошли сразу на совет. Эй, Рагуил Добрынич!

   Костров в походе не разжигали, чтобы не обнаружить себя, и родичей своих князь Игорь нашел скорее по голосам. Разглядел, что Всеволод сидит на его раскладной скамеечке, заменяющей Игорю в походе княжеский «стол», а молодые князья – на кошме, где ему самому нет уж места. Ничего, насидится ещё этой ночью в седле… Он прочистил горло.

   – Братие и бояре! Объявляю военный совет!

   На совете бояре повторили свой совет отступить, а Всеволод и молодые князья высказались за продолжение похода. Игорь помолчал, без толку прокручивая в голове и без того понятное: Владимир и Святослав неопытны, а могучий телом Всеволод не столь крепок умом, как десницею. Как брат с дружиною справляется, показал в очередной раз, неизвестно почему опоздав на два дня. Брат хорош только под крепким началом, и особенно, не дай того на сей раз Бог, в обороне. В бою вскипает в братце-тугодуме варяжская кровь и просыпается неведомый Рюриков предок, неукротимый берсерк: может часами ворочать мечом, как безумный, ни на что не глядя, – откуда и силы берутся? Почему и прозвище получил – Буй-Тур. Напрасно им гордится, ведь едва ли почётно прозвище. Сам лихо бьётся, настоящий хоробр, а вот дружине Всеволод овой кто иной вынужден порядок давать. Потому и выходит, что решение придётся принять одному ему, Игореви.

   – Братия и дружина! За те два дня стоянки половецкие лазутчики почти наверняка нашли уже нас, а если и не обнаружили тогда, заметят теперь, когда пойдём открытой степью. Ночёвки не будет! Мы выступаем немедленно! Тут бояре согласно советуют отвести полки к северскому рубежу. Может, и правы они. Да только если мы, не бившись с ворогом, возвратимся, то будет нам позор пуще смерти! Только вперёд – и как нам Бог даст! Поведёт нас через ночь Рагуил Добрынич. Всем ехать в доспехе. Кого увижу без доспеха, лишу доли в добыче, а дома накажу. Теперь помолимся, братие и бояре.

   Вставая с колен, Игорь Святославович почувствовал облегчение. Так всегда на войне: принял решение – выполняй! Приказали тебе – делай! И голову труди только заботой о том, как получше, со славой выполнить приказ, – даже если ты его сам себе отдал. Осознание того, что по его слову берега крошечной Сальницы наполнятся через короткое время бодрым живым шумом выступающего со стоянки войска, доставило князю несколько весьма приятных мгновений.

Глава 4 Умственные мучения Севки-князька

   Случившееся средь бела дня нападение тёмных сил на великого Хорса, светило-бога, сильно смутило и растревожило князя Всеволода Ростиславовича, а в киевском просторечии – Севку-князька. Усердный читатель летописей, он знал, конечно, что такая беда порою случается на небесах, однако за пятидесятилетнюю его жизнь ещё не бывало, чтобы солнце погибало так надолго, да к тому же привиделось ему, что светлого и пресветлого Хорса обвивал в те страшные минуты огромный чёрный Змей. Давно уже воспаривший разумом своим над суевериями тупого народа, Всеволод не признался бы и самому себе, что на его теперешнее состояние так повлияли не только внезапные средь белого дня сумерки и истошный крик, поднявшийся над киевской Горой, где стоял его двор, но и неслыханной доселе оглушительной громкости набат. Понятно было, что в набат с перепугу ударил звонарь Десятинной, ведь первым знаменитый «Гречин-крикун» Святой Богородицы загремел, однако подхватили его колокола и била всех сорока сороков столичных церквей.

   Затмение застало Всеволода дома, за столом. Он вскочил со скамьи, когда горницу накрыла темнота, а набат ударил в его уши уже во дворе. Тут и в сердце закололо, пришлось прислониться к стене. Вот уже и Хоре победил чёрного Змея, вот уже светит он, благословенный, как ни в чем не бывало, а сердце не отпускает. Теперь уже и стоять стало ему тяжело, и сел он прямо на землю, не заботясь о том, что сам много раз справлял здесь, прямо под стеною, малую нужду.

   Всеволод не сомневался, что затмение не сулит ничего доброго Русской земле и ему самому. Он был убеждён, что его личная судьба неотрывно связана с судьбою Русской земли и с судьбой Киева, в котором он прожил безвыездно последние тридцать лет. Ему самому здесь приходилось год от году хуже, и Киев беднел и хирел прямо на глазах – а значит, и с Русской землёю дело обстояло не лучше.

   Его же личные беды проистекают от прискорбного противоречия, и в душевном пороке этом никого, кроме его самого и, возможно, покойной матери, заглядевшейся, как была им тяжела, с излишней пылкостью на какого-нибудь красивого, да пустого скомороха, обвинить невозможно. Рождённый князем, он терпеть не мог княжеского времяпровождения, и нож острый было бы для него скакать под отчим стягом, высунув язык, из одного конца Руси в другой, а в перерывах этой вечной скачки подставлять голову под чужие мечи, грудь – под копья и стрелы, самому убивать, если удастся, грабить и развратничать, а пуще всего пьянствовать и обжираться, пьянствовать и обжираться на бесчисленных княжеских съездах, свадьбах и похоронах.

   Вначале печаловался Всеволод, что Бог наказал его позорной трусостью, потом привык думать, что сознательно избегает военных опасностей, дабы сохранить подольше свою жизнь – жизнь будущего великого певца, подобного древнему Бояну. Покойный отец, в те годы всевластный в Смоленской земле, дал было волость, да вскоре и отобрал – добро ещё, что не проклял. А если не желал Всеволод ходить в походы, если уклонялся от воинской службы очередному великому князю, то и получить следующую волость он мог только чудом. Такое чудо и случилось во время решающей битвы Изяслава Мстиславовича с суздальским князем Юрием Владимировичем за великое киевское княжение. Тогда прибился юный Всеволод к троюродному деду своему престарелому и доброму Вячеславу Владимировичу, старшему из братьев Мономаховичей, а тот додумался послать его в помощь славному Изяславу – отвертеться князьку-приживалу не удалось. В той битве на болотистых берегах Руты набрался Всеволод под завязку страху – и воинских впечатлений – на всю свою жизнь, а поскольку именно ему посчастливилось найти на поле брани раненого победителя Изяслава, щедрый великий князь дал ему волость – маленький и глухой удел. Однако умер великий Изяслав через несколько лет, и волость уплыла из рук Всеволодовых, немного оставив в них серебра. Пришлось вернуться ко двору старца Вячеслава, и надеялся он тогда, что добряк не забудет его, бедствующего родича, в своём завещании. Дядюшка и не забыл бы, наверное, да только не довелось старику вымолвить последнюю свою волю: с дружиной славно повеселившись, отправился он спать, под руки ведомый, а утром так и не проснулся. Отец Всеволодов, тогда великий князь киевский, прискакал в Киев, прервав поход на Чернигов, и на Ярославовом дворе разделил добро и сокровища дяди между монастырями, церквями и нищими, да и нелюбимому, позорящему его сыну, тому же нищему бобылю, дал, скрипнув зубами, небольшую долю. Тогда и завелся у Всеволода в Киеве, на Копыревом конце, свой двор, здесь он, то кой-каким добром обрастая и красивыми рабынями, а то снова беднея, и прожил все эти годы. Вместе с Киевом пережил он страшный разгром пятнадцать лет тому назад, когда сыновья Андрея Боголюбского с Ольговичами и половцами ворвались в Киев, проломав подгнившие стены в местах, указанных им, как говорили, киевскими боярами, а среди них и прежним, при Изяславе, тысяцким Петром Бориславичем. Доказательством предательства стало для горожан то диво дивное, что дворы бояр-изменников не пострадали. Ведь тогда впервые половцам удалось проникнуть вместе с суздальцами и северцами за городские стены и разграбить не окольные монастыри и сёла, а неприкосновенные для них раньше Гору и Подол. Если Десятинная и София были ограблены, а Десятинная ещё и подожжена, что уж вспоминать о домах обычных горожан! Самому Всеволоду удалось спастись, вовремя явившись к победителям на Ярославов двор. Поскольку он с Изяславовых времен не участвовал в усобицах, Андреевичи его приняли сурово, но оставили на свободе. Однако взять с собою он догадался только одну рабыню, к которой испытывал тогда сердечную склонность. Вернувшись на свой двор через неделю, они нашли там пепелище и трупы домочадцев, а среди них останки растерзанной Марютки, одной из двух рабынь-рукодельниц, кормивших своими кружевами да вышивками весь дом, вторая, Скорина, исчезла: уведена, наверное, в полон. Так Всеволод разделил страшную беду Киева и вместе с большинством киевлян был обречён на нищету.

   Что же до Русской земли, то уже этот разгром Киева свидетельствовал о её тяжкой болезни. Было, впрочем, много и других признаков упадка, не каждому очевидных. Ведь для простого обывателя скверные перемены незаметны, потому что вертится он волчком в рутине повседневности, иное дело – разумный читатель летописи. Тот теперь только вздыхать может по той тёмной поре, когда русское войско плавало на челноках под Царьград и грабило берега ещё более далекого Хвалынского моря, а Святослав Игоревич завоёвывал Болгарию. Ведь Олег Вещий в знак победы даже прибил свой щит на вратах Царьграда! Конечно же, греки не преминули отодрать Олегов щит от ворот Константинополя, как только челноки победителей скрылись за мысом, а их пьяные песни перестали терзать изысканный греческий слух. Зато какое славное всё-таки было деяние, достойное героев древнего Омируса!

   И те времена теперь кажутся ему баснословными, в кои Владимир и его сыновья ходили в Чехию и Моравию, вооружённой рукой помогали королю-родственнику наводить порядок в Польше. Теперь ведь, напротив, венгерские и польские войска приходят на Русь, ввязываются в княжеские усобицы. И если Изяслав Мстиславович сумел удержать тех же союзных ему венгров от грабежей на Руси, то теперь они всё смелее вмешиваются в борьбу между князьями и боярами в Галицкой земле. И чем теперь это Галицкое княжество, а равно с ним Полоцкое или Суздальское, или Господин Великий Новгород, чем они отличаются от иноземных государств-соседей, от той же Польши или Венгрии? Там точно так же сидят родственники великого князя киевского, и точно так же они самостоятельны и от Киева независимы. Когда-то женили русские князья сыновей на английских королевнах и греческих принцессах, а дочерей отдавали за варяжских конунгов и французских королей. Теперь не метит так высоко Рюриково племя – где уж ему! Теперь для русских князей и смуглая половчанка сойдёт за иноземную принцессу.

   А власть великого князя киевского? Разве не сузилась она, не ссохлась, будто кожаная перчатка, попавшая под дождь? Вот один из старших князей, победив всех противников, встал на костях, а затем утёр кровавый пот, приехал в Киев и сел в золотое кресло на Ярославовом дворе. Что же досталось ему под начало как новому великому князю? Да только разорённый Киев, малое пространство земель под городом, где даже Белгород, Вышгород и Овруч, некогда пригородные крепости, выделены теперь в самостоятельные уделы, – и всё. Да ещё великая честь, конечно… И призрачное старшинство над родом Рюриковичей, и уважение от «чёрных клобуков». А теперь вот уж лет десять, как на Русской земле два великих князя: один в Киеве сидит, а другой в Вышгороде, – и ничего, все привыкли…

   Но если страна слабеет, то найдётся, в конце концов, для неё новый хозяин, чужой, иноземный, поневоле жестокий к покорённому народу властелин. А когда придут на Русскую землю такие завоеватели, тогда теперешняя жизнь, бедная и убогая, но под своими, нашей же веры и обычаев, князьями, покажется райской. Вот только не знал Всеволод, откуда он придёт, суровый, не знающий жалости завоеватель. Не с полудня, не из Царьграда: там греческому цезарю не до нас, ибо сам судорожно пытается удержать свои земли. И не с Востока: половцы, сильнейшие в Великой степи, точно так же разобщены, как и русичи. На Запад – вот куда с недавних пор со страхом посылал Севка-князёк свой испуганный внутренний взор. И были у него для того свои причины.

   Пару лет тому назад его вызвал к себе брат Рюрик, незадолго перед тем победивший Ольговичей и пришедших с ними половцев, а в результате поделивший власть великого князя с главою Ольговичей Святославом Всеволодовичем. Странно было Всеволоду оказаться в том самом роскошном тереме, где так неплохо жилось ему в домочадцах у добряка двоюродного деда Вячеслава Владимировича. Брат его младший, Рюрик, встретивший его, сидя на скамье в гриднице, в ответ на приветствие не пожелал даже подняться навстречу старшему брату, нет чтобы обнять его. Этот уж добряком не был, а про себя Всеволод называл его не иначе, как рубакой.

   – Ну, здравствуй, коль не шутишь, брат, – промолвил тогда после долгого молчанья Рюрик. – Как же тебе верить, что не шутишь? Ты ведь теперь скоморох у нас: песни про надутого Святослава складываешь, на пиру у него поёшь, а потом ещё и плату требуешь!

   Памятуя, что слово серебро, а молчанье золото, Всеволод молча поклонился.

   – Вон и седым волосом на висках оброс, и сгорбился, а всё не образумишься! – продолжал Рюрик, разглядывая брата с обидевшим того любопытством. – Паршивая ты овца в нашем роду, брат, – а ведь род наш великокняжеский! Деда твоего святого и великого Мстислава Владимировича не стыдно ли тебе? Да ладно, известно, что ты в нашем стаде паршивая овца, а с паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок. Есть у нас со князь-Святославом к тебе дело, для державы нашей полезное, да и ты, нищеброд, на нём отчасти поживишься.

   – Если соглашусь, брат, не забывай, – буркнул Всеволод.

   – Куда денешься? А дело вот какое. Уже вторую неделю в Киеве околачивается посол от немецкого цезаря Фридрика Рыжебородого. Привез грамоту с большим крестом, зовёт нас цезарь в крестовый поход на Иерусалим, снова освобождать от безбожных агарян, от салтана арапского Гроб Господень. Куда нам с князь-Святославом? Дай Бог со своими язычниками управиться! Хотя, говорит, галицкий Ярослав уже согласился. Если, мол, сам не поедет, то пошлёт с дружиной сына Олега, ну того, внебрачного, что от сожженной Анастасии. Так посол сей, Карлус, говорит. Я не очень верю, чтобы друг мой Ярослав согласился отправить дружину в такую даль, если у него в Галиче бояре всё время бунтуют. Посол же Карлус не уезжает – отчего, спрашивается? Любопытно, говорит, ему у нас осмотреться. Ну, понятно мне, почему на самом деле. Посол – тот же разведчик, да только он о нас проведывает, а мы у него ничего не вызнали пока. Это не дело!

   – А чем я вам помогу?

   – Сие Святослав придумал, горе-соправитель мой. Я даю тебе немецкую одежду из своей казны, кошель с кунами, тебе подбреют бороду по немецкой моде и волосы подстригут. Только вижу, что раньше придётся моим слугам баню протопить…

   – Чем я виноват? Пешком пришлось к тебе идти из Киева, брат…

   – Ага, понял. Значит, займу ещё коня. И слугу дам своего. И вечером же поедем к Святославу на пир. Представлю тебя немецкому послу как своего брата, а удел твой, мол, далеко, под Минском. Ты ему любопытен будешь как брат мой, великого князя, и ещё тем, что в немецкой одежде. Скажешь ему, что любишь всё немецкое, ну, ещё выпьешь с ним… Потом пригласи на завтра в Рай, чтобы угостить немца уже наедине. А что выспросишь, перескажешь нам со Святославом. Неужто откажешься?

   – Так ведь Рай, что на левом берегу, великим князем Юрием устроенный, разорён давно…

   – Осталось там где повеселиться, брат. Чтобы с глазу на глаз переговорить, роскошь не нужна. Сам только не напивайся и не болтай лишнего.

   – Болтай, не болтай… Да я по-немецки всего два слова знаю.

   – А он, сей немец, сам говорит по-славянски. Чудно эдак, однако понять можно.

   Уж лучше бы было не понять Всеволоду, что он, этот немец Карлус Браниборский, поведал тогда на своём и в самом деле странном славянском наречии! Оказалось, что выучил он его в земле бодричей, что на речки Лабе. Там он воевал с бодричами, когда папа Евгений объявил против славян крестовый поход. Не всё сразу получилось, но постепенно господину Карла дюку Генрику Льву удалось бодричей покорить. Кто из славян не был убит, того изгоняли, а на освободившиеся земли приводили германцев с Рейна. Теперь Карлус служит цезарю Фридрику Рыжебородому, а тот его за подвиги в земле бодричей произвёл в рыцари. Славянам против немцев не устоять, и когда-нибудь на всех землях, где нынче живут дикие славяне в своих бревенчатых деревнях и городах, поставят свои каменные жилища потомки нового избранного Богом народа, германцев. Ведь уже всем ясно, что именно германцы оказались наследниками Римской империи, и именно они под покровительством Иисуса Христа и Девы Марии совершат тот подвиг, который не удался язычникам-римлянам, – завоюют весь мир.

   В отличие от Всеволода, великие князья Рюрик и Святослав не испугались поведанного немцем Карлусом. Рюрик сказал, что немцы обожают напиться на дармовщинку, а потом, как и все добрые люди, спьяну прихвастнуть. Не достать им до Руси – руки коротки! На пути у них Польша, которую так просто, как племя язычников-бодричей, им не разгрызть, а потом ещё Полоцкая земля. А Святослав заявил, что, судя по всему рассказанному братом Всеволодом, цезарев посол именно с той целью и приезжал, о коей объявил – склонить великих князей киевских примкнуть к очередному крестовому походу. Что ж, надо отказать цезарю повежливее, а посла отпустить. Брата Всеволода же они попросят устроить для немца прощальный пир – авось, ещё чего-нибудь интересного расскажет.

   Если немец и рассказал что новое на прощанье, то Всеволоду сего вспомнить не удалось – слишком уж гостеприимно проводил он заезжего рыцаря. Очнувшись, был он поставлен в известность, что взял на прощальный пир две гривны у ростовщика. Рассчитаться не удалось ему до сих пор, и долг, над головою висящий, отравлял его и без того несладкую жизнь.

Глава 5 Первая стычка и захват веж

   – Княже! Половцы!

   Игорь, задремавший в седле под весенним солнышком, встрепенулся, прогнал из головы тут же забытые сонные видения, открыл и прищурил глаза. Увы, им надо ещё привыкнуть к солнцу…

   – Где они, Рагуиле? Далеко ли? Сколько их?

   – Мы подходим к речке Суурлию, княже. Половцы на той её стороне. Много, не менее пяти сотен. А за ними виднеются вдалеке верхушки веж.

   «Эти – наши! – возликовал в душе князь Игорь. – Этих – побьём! Вот и оправдание моему походу перед великими князьями. Слава тебе, Боже, слава Тебе!»

   – С вежами, говоришь? Гонцов ко князьям – разворачиваться! Стрелков вперед! Эй, трубач, – «К бою!»

   Застучали и смолкли копыта. Трижды протрубил зазевавшийся было трубач, потом снова и снова. Князь Игорь снова прищурился: половцы, похоже, тоже выстраиваются к битве, если так можно назвать суматошные переезды копейщиков взад-вперёд перед строем. А где же вежи? Тут до ушей его донеслись высокие, душу из человека вынимающие, если вблизи окажется, ни с чем на белом свете не сравнимые звуки: то скрипели немазаные оси половецких веж на колесах. Есть и вежи, есть! Половцы перегоняют их себе за спины, подальше в тыл.

   Игорь выхватил из ножен меч и поднял его над головою, сверкающим остриём к небу. Это знак, в первую очередь, для Владимира, чья дружина назначена в передовой полк, и для Буй-Тура тоже, если не заснул в седле, что надо разворачиваться в боевой порядок, не дожидаясь гонца. А как разворачиваться, каждый князь и каждый боярин должны и во сне помнить. Вот он, густой топот копыт и матерный лай за спиной, справа и слева. Это средний полк, его, Игорева, дружина, разворачивается первым: эти бойцы готовы тотчас же вступить в бой, если понадобится. А понадобиться этот их ратный труд может в том случае, если задние дружины замешкаются, оставаясь в походном порядке, а враг уже ударит. Дружина Буй-Тура, правый полк, сейчас построится справа от него, а левый полк, дружина племянника Святослава, выедет налево. Долго, однако, возятся… Впрочем, и половцы не собираются наступать, остаются на том берегу речки, как там её? Ах да, Суурлия…

   – Рагуиле!

   – Чего тебе, княже?

   – Чьей они орды? Ты рассмотрел ли?

   – Значок какой-то хитрый – не разглядеть мне, княже… Ничего, возьмём пленных – разберёмся!

   И то… Впереди Владимир худо-бедно выстроил свой полк. Князь Игорь опустил меч, убрал его в ножны и пустил вперёд Игруна. Не оглядываясь, почувствовал, что главный воевода со своим оруженосцем, знаменоносец, трубач и его собственный оруженосец последовали за ним. Они проехали в промежутках между десятками Владимировой дружины, ощетинившейся копьями и нестройно сомкнувшей щиты, и перед Игорем оказался Владимир, залитое кровью лицо которого при виде отца осветилось радостной улыбкой.

   – Ты ранен? – бросил Игруна вперёд князь Игорь и тут же натянул поводья: понял уже, что сын оцарапалея, пытаясь утереть пот боевой железною рукавицей.

   – Эти твои путивляне, батюшка, – пожаловался Владимир, по-прежнему белозубо усмехаясь. – Это же свет не видывал таких тупиц…

   Князь Игорь только отмахнулся от него. Неужто уже, почитай, взрослому сыну никто, и сам он, Игорь, первый, не говорил, что настоящая война – это одна сплошная неразбериха? Обернулся к Рагуилу, бросил:

   – А где твои стрельцы, воевода? Нас вот-вот осыплют стрелами!

   Рагуил не успел ответить. Вблизи, за рядами закованных в железо копейщиков, раздался дикий вой, сразу заглушивший удаляющийся скрип половецких колес. Это племенным боевым кличем подбадривали себя черниговские ковуи: отряженные в стрельцы, они выезжали, чтобы встать перед строем копейщиков. Алпар, разодетый, как на праздник, с железной маской на лице, ехал, подбоченившись, под своим бунчуком, на полкорпуса впереди – Ольстин Олексич под стягом своего князя Ярослава Черниговского. За ними следовали, совсем уж нестройно, с луками и самострелами на передних луках сёдел, русские стрельцы из всех остальных дружин.

   Князь Игорь подозвал к себе озабоченного Ольстина Олексича, прокричал:

   – Ты там сам распорядись, когда им стрелять. Тебе оттуда виднее будет. Да вот ещё что, боярин… Разглядел ли ты бунчук?

   – В жизни не видал такого бунчука, княже! Сам ни черта не пойму.

   Игорь перекрестился: хоть неизвестная орда, на которую он наткнулся, и не представляла видимой опасности, поминать чёрта перед битвой – скверная примета. Впрочем, он сделал всё, что от него как предводителя требовалось. И даже больше того, что требовалось при встрече с ордой, выставившей пять сотен всадников – небось, всех мужчин племени, от подростков до стариков. Вполне возможно, а по правде если, так и сомнений в том нет, что опрокинуть эту толпу смогли бы одни ковуи, поддержанные передовым полком. Однако Игорь предпочел развернуть боевой порядок, продуманный для встречи с большими силами половцев, потому что хотел, чтобы дружины хоть немного привыкли к нему и увереннее выстроились, если – лучше не дай того Бог! – они наткнутся на более сильного противника.

   Теперь пора… Князь Игорь снова достал меч, протянул его вперёд, на далёких половцев, и послал вперёд Игруна. Тот заржал и встал на дыбы. Красиво вышло – и как раз трубач протрубил два раза. Не удивительно, что северское войско дружно двинулось вперёд.

   Когда русичи подъехали к речке на расстояние полёта стрелы, из толпы половцев выскочили на берег лучники и быстро выстрелили.

   Игорь, подскакав, опустил забрало на шлеме зазевавшегося сына и щёлкнул своим. Тем временем впереди запели тетивы: Ольстин распорядился вовремя. Сквозь прорезь в забрале Игорь наблюдал, как встретились в полёте две тучки стрел и как в том месте небо на мгновение потемнело. Любопытно всё-таки, почему стрелы противников никогда на его памяти не сталкивались в полёте? Может быть, такое происходит только в по-настоящему больших сражениях, в таких побоищах, как между великим Александром Македонским и персидским царем Пором? Игорь привычно прикрылся щитом. Вокруг засвистело, заржали кони, вскрикнули раненые. Игрун, возмущенный донельзя, снова поднялся на дыбы. Князь успокоил коня, опустил щит, откинул забрало, наскоро огляделся. Владимир жив-здоров, только оторопел немного… Что ж, первый его большой бой… В почте его все целы, в дружинах несколько раненых, пострадали и кони – тут уж ничего не поделаешь.

   – Княже!

   Это Рагуил. Что там еще?

   – Княже! Они выпустили по стреле и ускакали! Наши стрелы воткнулись в землю!

   Князь Игорь обернулся ко Владимиру:

   – Чего ждешь? Скачи за ними!

   Голос его перекрыл новый нечеловеческий вопль. Это впереди ковуи, поднимая копытами коней тучи брызг, сверкающих на солнце, влетали уже в Суурлий. Левый полк князя Святослава Ольговича, не получив на то никакого Игорева приказа, тоже смял строй и помчался к речке. Игорь закусил губу: ковуи делали свою роботу легкой конницы, предназначенной именно для быстрого преследования отступающего противника, а вот молокосос Святослав самовольно отправился за добычей. Напрасно, что ли, он назначил в передовой полк путивльскую дружину во главе с сыном?

   Князь повернулся к правому полку, оставшемуся, слава Богу, на месте, и поднял шуйцу. Тотчас брат Всеволод, сказав что-то коротко воеводе, поскакал к нему, его знаменоносец с оруженосцем за ним. Буй-Тур догнал брата на берегу речки, и они, заехав в мелкую её воду, принялись молча рассматривать труп ковуя, колеблемый течением. Возле мертвого хозяина спокойно утолял жажду его лохматый гнедок с ожерельем из бус и раковинок на шее. Ясно стало, что поражённый стрелою удержался в седле и не выпустил из руки повод, конь же его помчался вперёд вместе с другими и остановился только тогда, когда его хозяин свалился с седла.

   – Снять бы с наглого мальчишки штаны да выпороть, – вздохнул Буй-Тур. – Надо же – посмел увести добычу из нашей семьи.

   – Он, брат, племянник не только наш с тобою, – пожал плечами Игорь, – но и великого князя Святослава, пред коим мне, если жив останусь, предстоит оправдываться. Бог молокососа за жадность сам накажет, а мы с тобою, брат, промолчим. Хотя… Пусть только попробует с нами добычею не поделиться!

   – Что делать будем, брат?

   Игорь ответил только тогда, когда выехали они, окружённые тучею мошки, на противоположный берег речки и увидели, что погоня движется уже по видимому краю земли, да и то только чёрными точками. Смолкли и вопли ковуев.

   – Да вот так, брат, и пойдём вслед. Потиху поедем, шагом, не распуская полков. Кто знает, не выведут ли половцы-беглецы наших ковуев да княжичей на засаду.

   На другом берегу они не нашли убитых половцев, и понятно почему. Выпустив по стреле, те повернули коней и быстро покинули место, где их могли настигнуть ответные стрелы русичей.

   – Княже! – вскричал Рагуил и тут же склонил виновато голову под варяжским шлемом и поправился. – Князья то бишь! Прости меня, Всеволод Святославович, и ты подъезжай сюда. Здесь тот бунчук.

   – Вези его к нам, боярин! Не станем же останавливать полки, чтобы рассмотреть!

   Копейщики новгородской дружины уже переходили вброд Суурлий, поэтому и Рагуил не стал сходить с коня, а поскольку не в том уже был возрасте, чтобы, из седла свесившись, дотянуться до половецкого знамени, то проделал это за него Игорев трубач и тут же с радостной ухмылкой протянул добычу своему князю.

   – Держи уж теперь его до стоянки, Тренка, – прикрикнул на него Игорь. – Не вздумай только поднимать.

   А то ещё славный хоробр Святослав Ольгович на нас как на половцев ударит.

   Буй-Тур Всеволод загоготал. Князь Игорь покосился на брата. Тот превосходно себя чувствовал, по всему видать, на своем Бобыле, белом боевом коне, в золочёном доспехе, под собственным стягом, впереди закованных в железо полков. Игорь вздохнул: на войне у Буй-Тура и разум, и чувства что у рядового дружинника: тому всегда хорошо на походе, даже если парится он в ржавом железе. Хорошо ему в походе, потому что тяжкий воинский труд, неприятности и опасность для самой его жизни – всё это минует дружинника до той поры, когда поход заканчивается. Князю же в походе не до отдыха, он мыслями трудится…

   – Вежи! Вежи впереди!

   Игорь подумал, что Рагуил, сегодня поистине заменивший ему близорукие глаза, в своей услужливости даже несколько назойлив. Он и сам давно понял, что если чёрные пятнышки вдали не исчезают, а как бы разбухают, то это не войска, а вежи, захваченные молодыми князьями и ковуями.

   Всё так же шагом, с копьями на пятках стремян, продвигались вперёд дружины Игоря и Всеволода, а тени их на степной молодой траве всё удлинялись. Облако комаров всё так же гудело над войском, а в белом жарком небе повисли над ним орлы-стервятники, и на ближайшую рощу, дружно каркая, опустилась станица воронов. Ну, эти опытному воину не в диковину: где войско, там и птицы-трупоеды, надеющиеся на поживу себе, но почему половцы отаборились со своими вежами на этой заболоченной речонке, поистине комариной (так и названа на их языке, Суугли, то есть «река мошкары»)? Мало того, ещё и грязная какая! Вон Бобыль словно в серых чулках.

   – Княже! Игорь Святославович!

   Он отмахнулся: сам уже рассмотрел, что с вежами неладно. Раздавались женские крики, а возле веж сидели неподвижно одни старухи-половчанки. Охраны из дружинников, которую здесь непременно должны были оставить молодые князья, словно и не бывало.

   Игорь остановил полки и передал им приказ: никому не покидать строя. Князья с сопровождающими осторожно подъехали к крайней веже и уставились на гору кожухов и ковров, возвышавшуюся рядом с нею. Внезапно крики и стоны, доносившиеся из вежи, смолкли, и из неё, сквозь кожаный полог, выпал простоволосый дружинник-русич. Подтягивая штаны, встал он на ноги и, заслонив грудью кучу тряпья, завопил:

   – Не трожь! Имано есть князем моим Святославом Ольговичем!

   Буй-Тур, недолго думая, ткнул наглецу в лоб кулаком в железной перчатке, ловко подхватил его, не давая упасть, и принюхался.

   – А ведь пито было у подлеца, – сказал с некоторой даже завистью и отпустил тело на траву.

   – Вино или кумыс? – задумчиво осведомился Игорь.

   – Вино – и сладкое. Гишпанское, возможно. Это распробовать надо.

   – Я те попробую, брат! Ведь в походе мы. Скачи к своим курянам, успокой их. Как только наведу тут порядок, будем становиться табором.

   Порядок наводил, разумеется, тысяцкий Рагуил, вывел для того из строя дремлющих в седле новогородцев первые два десятка. Пока устроили стан, пока отправили во все четыре стороны сторожей, отгорел закат, показавшийся Игорю необычайно кровавым, и сгустились сумерки. О молодых князьях и ковуях, которым давно пора было вернуться, и вести пока не приходило.

   Зато на холмах на полуночь и на запад от северского стана замерцали далёкие костры.

   К Игорю, обсуждавшему с тысяцким, как ловчее и безопаснее напоить коней в Суурлии, подошел Буй-Тур Всеволод. Помолчал. Игорь незаметно принюхался: сторожа, поставленные Рагуилом у вежи, куда велено было снести все корчаги с вином, князю, понятно, не указ. Нет, вином не пахнет. Почувствовав неловкость, Игорь проговорил:

   – Мы тут, брат, решили разжечь костры. Пусть ребята горячей каши поедят. Да и наша молодёжь мимо табора не проскочит.

   – С ними хитрец Ярославов, Ольстин. Конечно же, брат, пусть разжигают, уже всё одно от половцев не спрятаться, – рассеянно отозвался Всеволод. И вдруг оживился. – Игорь! Шатры нам поставлены, не пойти ли передохнуть часочек-другой? Я успел при свете обсмотреть баб, есть одна девка как раз по твоему вкусу… А?

   – Опять ты забыл про праздник, язычник…

   Игорь как раз выталкивал означенную девку из шатра, удивляясь бедности полученного удовольствия, когда в её болтовне, к коей до того не прислушивался (молола звонким своим язычком всю дорогу), вдруг прозвучало знакомое имя. Игорь встрепенулся, удержал её за рукав:

   – А ну-ка, повтори…

   Красные отблески недальнего костра, падавшие на размалёванное лицо половчанки, осветили её довольную улыбку. Она протянула руку ладошкой вверх и сказала, медленно на сей раз выговаривая:

   – Кончак обещать конязь хабар… Куны!

   Да, он не ошибся… Кончак. Это имя будто смыло наползающую на князя дремоту. Он выпихнул-таки девку наружу и крикнул Тренке, чтобы тот отвёл её к прочим пленницам, а потом поскорее принёс ему к костру захваченный днём бунчук. В древко вцепился обеими руками.

   – Тренка, где тысяцкий?

   – Залез в вежу поспать. Разбудить, княже?

   – Не нужно.

   Старик Рагуил и без того, словно железный, двое суток без сна мотался, пусть отдохнёт. Бунчук он рассмотрит и сам: вблизи видит всё прекрасно. Так, челка обычная, из лошадиного хвоста, хной выкрашенного. Древко небрежно покрашено красным и плохо обстругано: Игорь, не успевший снова надеть перчатки, едва не занозил ладонь. Вверху древко обвернуто тонкой серебряной пластинкой, а вот и хоруговь, вверху к навершию привязанная, – простая дощечка, с одной стороны белая, с другой – тоже красная. А вроде и не совсем белая… Игорь снова перевернул хоруговь и повернул её к свету – на плоскости дощечки проявился вырезанный ножом и натёртый серой грязью рисунок, и был на нём… Да, неведомый зверь, похожий на уродливого человечка, но с хвостом и с большими круглыми ушами. Обезьяна, вот кто. Простой народ считает сего зверя ни много ни мало, как бесом во плоти (тут Игорь перекрестился), однако на самом деле это забавное создание, стоящее больших денег. Прыгало такое по терему великого князя Святослава Всеволодовича, пока не сдохло. Так, так…

   Князь Игорь уже обо всем догадался и страшился своей догадки.

Глава 6 Военный совет и начало битвы

   Судя по звёздам, начавшим бледнеть, ночь шла к концу. Соловьи щебетали вовсю, однако вскоре должны были замолчать. Оттуда же, с речки, доносилось и карканье воронов, проснувшихся и обсуждавших свои вороньи дела. Теперь уже и на полудень от стана появилась между небом и землёй цепочка красных светлячков.

   Молодые князья валялись прямо на траве в тех самых местах, где полчаса тому назад скатились со своих коней и приказали оруженосцам развязать на себе доспехи. Буй-Тур Всеволод сидел на кошме, Игорь на своей раскладной скамеечке, тысяцкий Рагуил, боярин Ольстин Олексич и старейшина Алпар – прямо на траве.

   – Времени на разговоры мало, – отрубил князь Игорь. – Кто прав, кто виноват, разберёмся позже, если живы останемся. Решать надо, как сейчас нам поступить.

   Ольстин, далеко ли вы заехали на восток и что видели?

   – Я не мог остановить молодых князей. Они всё пытались настичь половцев, а те были на свежих конях. Дружинники Владимира Игоревича и Святослава Ольговича похватали нескольких отставших беглецов, но вынуждены были вернуться, потому что впереди увидели костры большого становища. Я понял дело так, что основные силы половцев стоят на берегах Тора. Ковуи отказались подъехать поближе и разведать. Можно будет ещё допросить языков.

   – Куда подъезжать, слушай, когда кони совсем никакой? – возмутился Альпар. – Мы все погибнуть, потому что наш род кыпчаки в плен не взять.

   Князь Игорь кивнул, соглашаясь с ковуем, повернулся к Святославу Ольговичу и ядовито спросил:

   – Хочешь, Славко, чтобы я угадал, кого тебе удалось полонить?

   – Ты, Игорь Святославович, лучше на своего сына покричи!

   – Дряхлых стариков и мальчишек ты полонил – разве не так? А в вежах нас поджидали корчаги с крепким вином, старухи да размалёванные бабёнки – но почему-то ни одного ребенка, совсем не было в вежах детей! Перестали их половчанки рожать, вот ведь диво какое… И где это видано, чтобы, выпустив по стреле и пустившись наутёк, половцы бросали тут же свой бунчук? Ольстин, ты тогда не смог издалека распознать, чей бунчук. Хочешь посмотреть на него вблизи? Хочешь? Тренка, подай боярину!

   Ярославов боярин внимательно рассмотрел бунчук – и вдруг бросил его на траву перед собою. Даже в неверном свете костра можно было разглядеть, как потемнело его и без того смуглое лицо.

   – Это послание было нам, князья и бояре, а не стяг вовсе. Издёвка над нами! Стружие обмазано кровью, скорее всего, собачьей, а вырезанная на стяге обезьяна говорит о том, что над нами посмеялись… Сохрани нас, Боже!

   – Вот-вот! А ты, Рагуил, что скажешь?

   – И куда мои старые глаза глядели? – совсем по-старушечьи всплеснул руками тысяцкий. – Ясно ведь теперь, как день, что дети бесовы подставили нам эти проклятые вежи и эту жалкую рухлядь. Половцы хотели нас задержать здесь, пока соберут побольше сил, чтобы уж наверняка уничтожить. Любопытно мне, кто из ханов до этого додумался…

   – Какая разница, который из них додумался? – взвизгнул вдруг Владимир. – Бежать надо, бежать…

   Князь Игорь уже догадался, что подставные вежи измыслил хитроумный предатель Кончак, однако промолчал, не желая вызывать Ольстина Олексича на бессмысленные разглагольствования. Время, им отведённое, истекает. Он поднялся со стульчика и потрепал сына по голове. Волосы Владимира, всегда пышные, кудрявые, свалялись под шлемом и шерстяным подшлемником, и острое чувство жалости пронзило князя. Он откашлялся и заговорил:

   – Да, конечно. Мы поедем сейчас же, через ночь. Сколько бы их там, половцев, ни собралось, все они не поедут преследовать нас, но отберут для погони лучших конников. А с теми, если догонят, дай Бог, что и справимся.

   – Правильно, княже! – подхватился Рагуил. – Мы оставим гореть костры, доломаем на топливо последние вежи, а полон оставим сидеть у костров. Свяжем и заткнём кыпчакам рты, понятно. Великому князю Изяславу удалась эта хитрость, когда он уходил от Владимирки Галицкого… И поскачем на полудень, в той стороне они нас не ждут, а уже после я выведу вас к городам на Роси.

   – Зачем возиться с полоном, связывать? – лениво вмешался Святослав Ольгович. – Передушить всех косоглазых, да и усадить у костров.

   – Ты либо слишком смел, княже, либо слишком глуп, – отчеканил Игорь Святославович. – И можешь не терять времени, отвечая мне оскорблением, потому что и без того, скорее всего, великие князья лишат тебя удела – если останешься жив, понятно. Отныне запрещаю и пальцем тронуть пленных. Как можно даже помышлять об их убийстве, если сами можем завтра-послезавтра оказаться в колодках?

   – Лучше уж убитым быть, чем в плен, – напыщенно заявил Буй-Тур Всеволод, и брат его пожалел, что не сам это сказал. Он набрал уже в грудь воздуху, чтобы отдать приказ, когда раздался странно спокойный голос Ольстина Олексича:

   – Я не удивляюсь юному Владимиру Игоревичу, но ведь ты, князь Святослав Ольгович, летами постарше и женат уже. Почему же не скажешь, что наши полки не могут убегать вместе со всеми, потому что люди и кони измотаны погоней? Нам же тогда отстать непременно и достаться половцам!

   – Новое дело, – насупился Игорь. – И правда ведь…

   – Что же я могу сказать ему, Ольстин? – горько вопросил Святослав Ольгович. – Что же я ему посмею сказать, если наш маленький великий князь и без того меня, ни в чем не повинного, уже возненавидел?

   Игорь крякнул. Он мог бы предложить, чтобы его и Всеволода дружины отдали неудачникам своих заводных коней, однако тут же понял, что и сей благородный поступок был бы напрасен: не имея возможности на скаку переменить коня, от половецкой погони не уйдёшь. Да ещё в их родных местах, где этим детям бесовым каждый бугорок ведом.

   – Да разве я зверь, а не человек? – воскликнул он. – Значит, умрём на сем поле все вместе. Что ж тут дивного для воина и мужа – в бою умереть? Авось ваши кони успеют отдохнуть до утра.

   Князь Игорь и сам лёг отдыхать и в огорчении своём не увидел никаких снов, тем более вещего. Впрочем, ему удалось забыться ненадолго. В предрассветкной густой темноте князя почтительно растолкал Рагуил. Соловьи уже молчали.

   – Ну?

   – Думаю, тебе нужно знать об этом, княже. Коноводы путивлян пытались напоить коней дружины в Суурлии, однако наткнулись на большой отряд половцев. Попробовали подойти к речке ближе к Донцу – и там сторожи. Еле ускакали.

   – Не стоило будить меня ради этой вести, старик. Половцы ведь у себя дома. Перехитрили нас, а теперь играют, как кошка с мышью. Завтра ещё больше чудес увидим.

   В следующий раз князь проснулся мгновенно – будто жена Евфросиния на супружеском ложе ткнула его острым локтем в бок. Сразу же понял, где он и что ему сегодня грозит. Из полуоткинутого полога струился холодный белый свет. Князь сел, пошарил по кошме, влажной то ли от росы, то ли от утреннего тумана, натянул на голову подшлемник, затем приладил шлем.

   Выбрался из шатра. Кости привычно ломило после ночёвки в железках на почитай голой весенней земле. Густой туман расползался клочьями. День обещал быть солнечным. У шатра оруженосец Михал держал под уздцы двоих коней, отдохнувшего, однако скверно почищенного Игруна и своего Серка. Князь застегнул на себе пояс со всем к нему подвешенным, пристроил меч. Подумав, расстегнул пряжку и сбросил с плеч походный войлочный плащ.

   – Достань мне корзно, Михал!

   Под неодобрительным взглядом оруженосца застегнул алый княжеский плащ, безбожно измятый в чересседельной суме. Да, он теперь дополнительно подставится под выстрелы из самострелов, но разве и без того не будет над ним северского стяга? И позолоченный шлем разве не будет на таком солнце на всё поле сиять?

   Подъехал Рагуил, уже вполне готовый, в сопровождении своего дюжего оруженосца, теперь не отстававшего от господина ни на шаг. Тысяцкий приветствовал князя, натянул поводья и постоял молча, наблюдая, как Михал, став на одно колено, придерживает позолоченное стремя, помогая Игорю подняться в седло. Потом заговорил:

   – Ворог со всех сторон, княже. Дружины пока сбираются, каждая отдельно. Я жду, что ты выскажешь свой замысел на битву, мы его с тобою обсудим, а тогда уж построим полки.

   – Построим полки, построим полки… – передразнил раздражённо Игорь. – Можно подумать… Да если они, сейчас, в тумане, со всех сторон сразу, не раздумывая, бросятся на нас, то просто затопчут копытами.

   – Половцы не двинутся вперёд, пока не рассеется туман, поверь мне, – невозмутимо ответил Рагуил. – Я знаю своё дело, княже. Верши и ты своё. Обратись за советом к богам Перуну и Велесу, или к Распятому нашему Богу, или, что ещё лепше, к святым и мудрым предкам своим. Прими решение и поведай мне его.

   – Что я могу решить, тысяцкий, если не вижу пока ничего на поле? Думаешь, святым моим предкам и дедам из ирия виднее? Распорядись лучше, чтобы князья и Ольстин с Алпаром подъехали сюда. Стяги свои пусть оставят в дружинах.

   Пока туман рассеивался, открывая окрестные холмы, Рагуил ахал, Буй-Тур Всеволод заковыристо матерился, Игорь молчал мрачно, молодые князья молчали потерянно, а остальные участники сего последнего перед битвой военного совета молчали, потому что им положено было помалкивать, пока не спросят.

   И как было Буй-Туру не поганить рот матерным лаем, пусть и утро настало первой субботы по Пасхе, когда надлежит христианину сберегать в душе священный ужас перед тайной Воскресения? Половецкие войска со всех сторон окружили северский стан, как будто за ночь степной волшебник вырастил вокруг русичей леса, ощетинившиеся острым железом.

   – Да ведь тут вся их земля, кыпчаков! – изумился Ольстин. – Вон стяг Кончака Атраковича, вот стяг Кзы Бурновича, там дальше стяги Токсобичей, Колобичей, Етебичей, Терьтробмчей! А вон и бунчук Башкорда! Ну, если и этот ленивый старец, едва успев из плена выкупиться, снова на поле выехал, действительно встала на нас вся Половецкая степь!

   – А за спинами нашими, Рагуил Добрынич, – ещё и стяги Таргола, Улашевичей и Вобурцевичей… Да, на нас вся Половецкая земля собралась, – подхватил Ольстин. – Назначай, Игорь Святославович, кому из князей на кого из них ехать!

   Смешливый по юности лет князь Владимир фыркнул, сдерживая смех. Дядя взглянул на него недоумённо. Рагуил и князь Игорь переглянулись, и Рагуил проговорил осторожно:

   – Княже, лучше поторопись! Ведь если они сейчас придвинутся к нам со всех сторон на перестрел, то их лучники просто перебьют нас на расстоянии, засыпав стрелами, а ты и меча не успеешь поднять.

   – Не станется того! – воскликнул Ольстин. – Это не единое войско, Рагуил! Там нет одного на всех воеводы! Кончак свой полк ведёт, Кза свой, а Токсобичи – свой. Мы можем ударить на них во все стороны, каждая дружина ударит по одной орде, и… чем Бог не шутит? Глядишь – и побегут, как не раз уже от русичей бегали.

   – Половцы пугливы на Русской земле, а тут они дома. Удивительно мне, что они до сих пор не отправили ко мне посла, – проговорил князь Игорь.

   – Зачем им переговоры, брат? Ведь Кза и Кончак уверены, что мы обречены, – подал голос Буй-Тур Всеволод. – Но если ударим первыми, не всё ещё потеряно, клянусь Перуном.

   Дальнозоркий тысяцкий тем временем потянул Игоря за рукав и показал налево:

   – К нам послов не послали, а меж собою гонцами ссылаются. Надо поторопиться, княже.

   Игорь ещё раз сам обсмотрел полчища половцев, заставив Игруна сделать круг на месте. Ничего нового там не увидел. Хмыкнул: если бы половцы успели снова подвезти из далёких азийских стран большие самострелы, как в прошлом году, так это для хитрецов-самострельщиков была бы не цель, а подарок: все предводители северского войска собрались на холме одной кучкой. Надо, надо торопиться… Прочистил горло. Уж не простудился ли? Или от половчанки подхватил какую мерзкую хворь? А теперь поувереннее:

   – Спасибо тебе, мудрый старче. И вам всем спасибо, братие и дружина. Никто не скажет потом, что я не выслушал всех, кто захотел высказаться. А поступлю я вот как. Ударим мы первыми, ничего другого не остаётся. Да только нападать в разные стороны нам бессмысленно: половцев слишком много. Ну, допустим, погонит наш Буй-Тур одну орду, а другие прикроют брешь и окружат всех поодиночке. Этих нам не разбить врагов, разве что Господним чудом. Потому задача наша: сперва пробиться через их ряды к воде, лучше прямо к Донцу, а затем, коней напоив, точно так же, оружием, пробиваться на Русь. Это и будет наша победа, братие и дружина.

   – Добре, княже. А как построимся? – спросил воспрянувший духом Рагуил.

   – Одним полком, боярин, и супротив орд Кзы. Моя дружина – острие клина, справа – путивляне, слева – куряне и трубчевцы. Это крылья. В середине, сразу за новогородцами – ковуи и стрельцы из всех дружин, эти пробивают нам путь стрелами. Дружина Святослава Ольговича прикрывает нас сзади. Перестроиться надо быстро. Я подъеду со стягом и встану во главе клина, когда всё будет готово, чтобы ворог не сразу разобрался, что к чему.

   – Почему же против Кзы? – удивился Святослав. – Речку от нас прикрывает Кончак…

   Предводитель ответил ему только гневным взглядом. Тут же двинул рукой, отсылая воевод в полки.

   – Постой, постой, княже! – вскинулся вдруг Ольстин. – Я знаю, как протянуть время. Давай отпустим пленных, всё одно только мешать будут. Половцы подумают, что мы к ним добры деемся, чтобы завязать переговоры, а мы успеем выстроить войско.

   Игорь кивнул. Потом поставил Игруна прямо под стягом и принялся наблюдать, как князья и бояре разъезжаются по своим дружинам, а там возникает обычная суматоха, неизбежная перед боем. Потом он увидел, что сквозь ряды северских копейщиков прошли, сотрясая воздух рыданьями, полуголые половчанки и отдельно от них – кучка таких же ободранных пленников-мужчин. Позади всех два пленника волокли на себе третьего, насколько мог разглядеть Игорь, худого мальчишку.

   – Михал, что с тем половцем – ранен? К чему было такого хилого и в полон брать?

   Оруженосец пожал плечами и отвернулся. Князь было нахмурился, однако вместо оруженосца ответил трубач Тренка:

   – Князь Святослав Ольгович, говорят, с мальцом поразвлёкся.

   Ухмылка Тренки погасла, когда увидел он, как потемнел князь лицом. А Игорь Святославович только сейчас осознал, что два безмозглых мальчишки, зелёный юнец-сынок и дрянной племянник, погнавшиеся за этой жалкой добычей, завели его, опытного полководца, в ловушку, из которой теперь не выбраться. И с отвращением к себе понял вдруг, что испытывает сейчас те же чувства, что и вор, застигнутый на дворе, где собрался пограбить, вор, успевший там и пакость совершить. Такого не было с ним даже два года тому назад ночью под Киевом на Черторые, когда они с Кончаком, потеряв дружины, метались по берегу под градом стрел и, под дикие вопли чёрных клобуков, искали бревно или толстую доску, чтобы уплыть хоть на другой берег. Тогда Господь послал им, христианину-грешнику и язычнику, ладью с гребцами – неужто и теперь не совершит Он чуда? Игорь Святославович склонил голову и истово, в сокрушении сердечном помолился. А когда закончил князь Игорь молитву и направил свой взор на поле, увидел он сквозь умилённые слёзы, что клин на удивление быстро выстраивается, почти уже готов, и бросил:

   – Михал, копьё мне! Не зевать!

   Проскакав мимо уже выставившей вперёд копья путивльской дружины, князь хотел было поймать взгляд сына, чтобы подбодрить его, но тот успел опустить забрало и только дёрнулся вперёд, увидев отца перед строем. А вот и остриё клина. Игорь услышал, что Рагуил приказывает дружинникам поднять копья, и сам проследил, как его стяговник, оруженосец и трубач занимают место в строю. Тут же и сам заставил пятиться Игруна, а затем опустил копьё, левой рукою щёлкнул забралом шлема, пришпорил коня и завопил что было сил, чтобы все свои услышали:

   – Вперёд! С нами Бог и Северская земля!

   Затопали копыта обиженного на шпоры Игруна, потом их заглушил ответный крик войска. Сначала вырвался Игорь вперёд, однако почти сразу же дружинники нагнали его. Мощный, на медведя смахивающий Михал скакал теперь с ним почти стремя в стремя, готовый сменить князя в голове клина в самый момент удара.

   Завыли, заулюлюкали за спиною ковуи, выпустили разом со стрельцами-русичами стрелы. Половцы перед ними стояли так густо, что промахнуться было невозможно. Столь густо, что, и поразив свои цели, стрелы ковуев и русичей не сумели заметно проредить половецкую толпу. Ответный залп половцев Кзы пришелся на конец клина, где скакала дружина Святослава Ольговича. Там раздались рычанье и матерная брань, но Игорю было сейчас не до потерь у рыльских дружинников – ряды половцев, в свою очередь закричавших свое «Ура!» и выставивших вперёд копья, неумолимо приближались.

   Игорь перехватил копьё поудобнее, выискивая взглядом Кзу. О, если бы половцы держались того же воинского обычая, что и русичи, и их предводители бились бы тоже в первых рядах! Кза не ушёл бы тогда от Игорева копья, и кто знает, как повернулась бы битва… Может быть, оно и правильнее, что у степняков вожди издалека наблюдают за битвой, да только куда деться от собственного, ещё варяжских прадедов обычая, когда конунг рубится всегда впереди дружины? Хорошо, что хоть Рагуил… Вот сейчас! Удерживать теперь копьё, удерживать!

   Затрещали копья, ломаясь. Игорь принял удар на щит и, опомнившись после сотрясения, увидел, что половец, в которого он целил копьём, исчез, а его собственное копьё укоротилось наполовину. В глазах у князя вдруг резко прояснилось, как бывает после первой чаши, он отбросил обломок копья и, вытаскивая меч, огляделся. Мало того, что строй половцев подался назад, принимая удар северского клина, русичам здесь удалось пробиться до третьего ряда половецких копейщиков. Теперь Кза Бурнович, в роскошных золочёных доспехах, с устрашающе разрисованной железной маской на лице, оказался уже ближе. Окруженный нукерами, под своим родовым бунчуком, он выкрикивал распоряжения, но слов князю Игорю разобрать не удалось. Да и зачем ему понимать сейчас, что там кричит Кза? Чтобы выгнать из головы осознание того, что прорвать ряды половцев первым ударом не удалось? Что остриё клина завязло в бесчисленной толпе половцев?

   Впрочем, Рагуил уже распорядился, и воинов в голове клина, потерявших копья или сбитых с коней, заменили, протиснувшись вперёд, другие копейщики. Что они теперь сделают, когда потеряна сила, набранная клином во время скачки? Так и есть, застряли… Игорь, оттеснённый копейщиками вглубь строя, поискал глазами среди них Михала, но не нашёл. Стяговник и Тренка стояли рядом с ним, стяг высился над шлемами воинов, как и полагается. Теперь копейный треск и вопли сражающихся доносились слева и справа: это крылья русского войска ударили по противнику.

   – Глядишь, и продавим ещё! – прокричал ему Рагуил.

   Игорь кивнул головою в ответ. У него осталась одна надежда – на Буй-тура. Если неистовому брату удастся прорваться, можно будет развернуть свою дружину влево и бросить в прорыв всё войско, а тогда, заслоняясь рыльской дружиной, уходить с боем к Сууглию. И что это им даст? Только передышку… Вот и слева притихло. Спиною чувствуя, как сзади половцы замыкают кольцо и вот-вот, словно в его утренних страхах, раздавят северское войско самой огромностью толпы воинов и боевых коней, Игорь решился на последнее средство:

   – Передай дальше! Спешиться! Ковуи – коноводы! Будем рубиться пешими, как деды наши! Слушать трубу!

   Он спешился сам, поднял меч, собирая в себе тупую злобу, необходимую для рубки. Тренка, оставшийся на коне, поднёс к губам трубу, готовый. Игорь подумал: «И то хорошо, что, с половцами сцепившись, не подставимся под стрелы».

   – Чего ж ты ждёшь? Труби «Вперёд!»

   Тренка протрубил. Лязг железа впереди усилился. Игорь, на виду у всех сломавший сегодня копьё во главе войска, мог больше не лезть вперёд. Он и не лез. Вынужденный сам о себе позаботиться, перебросил повод Тренке и двинулся следом за бойцами, зорко следя, не требуется ли ввязаться в рубку. Чуть не упал, споткнувшись о труп, судя по густому чужому запаху, половецкий. Вот снова! Опустил глаза, увидел, что едва не наступил на лежащего навзничь Михала, перешагнул через него, мгновенно пожалел о парне и вернулся к мысли, что половцы Кзы, пожалуй, этого удара не выдержат и пропустят их к воде.

   – Княже, поберегись!

   Кричал Тренка-трубач, и Игорь, не успев испугаться, быстро шагнул влево. Около уха прошипело. Он обернулся: стальная стрела едва не вышибла древко из руки стяговника и ударила в шелом рубившегося с половцами дружинника. Тот выматерился, выронил меч и рухнул, гремя доспехом, на землю. Игорь сделал несколько поспешных шагов вперёд и встал на место Ивана-Волка (пока подбегал, вспомнил имя выбитого из строя), закрывая брешь. Три половца не из знатных оказались теперь прямо перед ним. Страшно скалясь, они размахивали своими длинными саблями, не решаясь сунуться вперёд, под сверкающий меч русского князя.

   Игорь поднял меч и едва успел подумать, что самострельщик целил, конечно же, в него, как страшный удар свалил его с ног. Очнувшись, князь понял, что его волокут по земле и что алое корзно, за которое целая гривна плачена, безнадёжно запачкано глиной и конским навозом. Левой руки он вовсе не чувствовал – уж не оторвана ли шуйца? Посмотрел: на месте, слава Богу, только плетью висит… Не глядя, ощутил, что пеший строй русичей пятится. Ещё бы: нет приметы хуже, чем потеря главного военачальника в самом начале битвы!

   Рассвирепев, князь Игорь хотел закричать: «Поставьте меня на ноги!» Однако услышал только хрип: пересохший рот не послушался.

Глава 7 Тревоги настоятельницы Несмеяны

   В горницу, где старый киевский сыщик после завтрака дремал на скамье (в доме считалось, что обдумывает дела), Прилепа вошла, стукнув дверью. Уже это указывало на то, что покой хозяина баба беречь не собирается, а когда рассмотрел Хотен выражение её смуглого, привычно милого ему лица, понял он, что и настроение у помощницы боевое.

   – Чем обрадуешь, моя красавица? – льстиво вопросил.

   – Ещё бы не обрадовала тебя! Другая твоя красавица пришла, та, что в чёрных ризах. Игуменья Алимпия к тебе пожаловала.

   Несмеяна! Он только что и успел наскоро, пятернёю, причесать бороду, как она оказалась в горнице и, не чинясь, сбросила шубу чёрных соболей на скамью. Однако вовсе не в чёрные ризы оказался обвернут её, пятидесятилетней бабы, тонкий по-прежнему стан, а в нечто лилово-жемчужное, о монашеском смирении и бедности никак не напоминавшее. На шее висело серебряное распятие – да, да, именно то, подаренное чуть ли не тридцать лет назад Хотеном! Неспроста вспомнила сегодня о его подарке гордая игуменья, неспроста…

   – Мир дому твоему, Хотен Незамайкович! Прости, что пришла к тебе незваной, однако в моей беде один ты сумеешь помочь.

   – Вечно живи, мати Алимпия! – низко поклонился Хотен, и сам не уследивший, как оказался на ногах. – Поведай мне про беду свою, авось и сумею помочь тебе, святой православной церкви на благо. Усаживайся, прошу.

   – Я больше не смогу сказать тебе ни слова о моей беде, боярин, – мягко выговорила Несмеяна, оставаясь на ногах, – пока ты не ушлешь из горницы прислужницу свою Прилепу.

   – Прилепа, ты сама ведь знаешь, Несмеяна… то бишь мать… – начал было объяснять Хотен.

   – Да все в Киеве знают, что она тебе помогает, Прилепа, что подслушивает под чужими воротами. И знаю, что ты ей всё обязательно разболтаешь, – вы, мужики, болтуны ещё похлеще нас, баб, – да уж лучше ты потом, выслушав меня, сам решишь, что можно будет сказать твоей жёнке-помощнице, а о чем лучше промолчать. Ведь я всегда ценила твой светлый разум, Хотенушко.

   Хотен, спиною ощущая лютый взгляд Прилепы, попросил:

   – Прилепа, голубушка моя сизая, позови ко мне, пожалуйста, Сновидку. И сама не возвращайся больше, пока мы с матерью игуменьей не переговорим. Уж такая причуда у матери игуменьи, голубушка.

   Прилепа исчезла. Игуменья ж осталась стоять. И села только после того, как явился Сновид и, получив распоряжение никого не подпускать к двери ближе, чем на две сажени, удалился.

   Конец ознакомительного фрагмента.