Эйсид Хаус

«Эйсид Хаус». Вторая книга Ирвина Уэлша.
Издательство:
М., АСТ
ISBN:
5-17-016690-7;5-9577-0024-X
Год издания:
2003
Содержание:

Эйсид Хаус

   Моим родителям, Пит и жин Уэлш, за всю их любовь и поддержку.

   Когда приходит пора для Цезарского Гриба

   Это – противоположность грибного сезона

   Ибо Цезарский Гриб появляется в марте

   А грибной сезон наступает в сентябре

   Шестью месяцами раньше

   На полгода

   Равноденственно

   Осеннее равно весеннему

   Надеешься ли ты на большее,

   Чем на лучшее равновесие

   Между страхом и желанием

   И только заблудший

   Кто найдет путь прямой

   Ни в лесу, ни в поле

   Не будет мантий, подобных Цезарским, пурпуром отделанным

   Даже целая улица, отделанная пурпуром

   И на ней каждая дверь

   Завернута будет в разную оберточную бумагу

   Сентябрьские грибы полуночи

   Показывают ритмы виденья

   Двигаться мимо нельзя, не спотыкаясь об них

   Стирай свои ленты

   Стирай молнией свои ленты.

Пол Рики «Когда Приходит Пора для Цезарского Гриба...»

СТВОЛ

   – Отличный гарнир к мясу, Мардж, – заметил я, c упоением прожевывая пищу. Еда была действительно хороша.

   – Рада, что тебе понравилось, – отозвалась она, протирая очки, и ее лицо расплылось в снисходительной улыбке. Мардж, вне всяких сомнений – красивая женщина.

   Сам я испытывал удовольствие, но вот Лиза размазала еду по всей тарелке, и ее нижняя губа презрительно поджалась.

   – Неужели тебе не нравится, Лиза? – поддразнила ее Мардж.

   Ребенок ничего не сказал, только качнул головой, и выражение на его лице осталось неизменным.

   Глаза Гари вспыхнули. Маленькая Лиза откровенно не поднимала глаз с тарелки.

   – О! Да ты, черт возьми, должна уминать за обе щеки, девочка! – свирепо рявкнул он. Лизу перекосило так, как будто его слова оказали на нее физическое воздействие.

   – Оставь ее, Гари. Если она не хочет, то ей и не нужно это есть, – примирительно рассудила Мардж.

   Взгляд Гари оставил ребенка. Уловив представившуюся возможность, Лиза выскользнула из-за стола и вышла из комнаты.

   – Куда, как ты думаешь... – начал Гари.

   – Ох, оставь ее в покое, – фыркнула Мардж.

   Гари взглянул на нее и машинально сделал маниакальный жест своей вилкой.

   – Я говорю одно, ты другое. И не стоит, блядь, удивляться, что меня не уважают в моем собственном чертовом доме!

   Мардж робко пожала плечами. У Гари был крутой нрав и он действительно взвинчен с тех пор, как вышел из тюрьмы. Он повернулся ко мне, требуя понимания.

   – Видишь, как оно, Джок? Каждый раз, твою мать! Обращаются со мной так, словно я невидимка хренов! В моем, блядь, собственном доме. Мой собственный ребенок, мать его так! Моя собственная жена, черт возьми. Господи боже, – простонал он, насмешливо указывая на Мардж.

   – Не бери в голову, Гэл, – сказал я. – Пиршество Мардж заставляет нас гордиться ею. Все просто объедение, Мардж. Это не беда Лизы, что ей не понравилось, но ты же знаешь, каковы дети. У нас разные вкусы, пусть цветут все цветы.

   Мардж одобрительно улыбнулась. Гари же пожал плечами и, нахмурившись, уставился в пространство. Мы доели оставшуюся часть обеда, прерывая нашу жрачку сдержанными ритуальными беседами; обсуждены шансы Арсенала на чемпионство в следующем сезоне, достоинства нового Ко-оп магазина внутри торгового центра в Далстоне сравнены с традиционным Сейнсбери вверх по дороге, установлены возможное происхождение и сексуальная ориентация нового менеджера, заменившего Мерфи, и бесстрастно взвешены все за и против открытия заново местной железнодорожной станции Лондон Филдс, закрытой много лет тому назад из-за ущерба, причиненного пожаром.

   Наконец Гари отодвинулся и рыгнул, затем потянулся и поднялся.

   – Отличная хавка, девочка, – сказал он успокаивающе. И повернулся ко мне. – Ты сыт?

   – Да, – ответил я, поднимаясь.

   Гари уловил немой вопрос на ироническом лице Мардж.

   – Я и Джок должны поговорить немного о делах, вот так.

   Лицо Мардж приняло теперь напряженное злобное выражение.

   – Ты же не собираешься воровать снова, а?

   – Я же сказал тебе, что не собираюсь, говорил же, – агрессивно парировал Гари.

   Ее искаженный рот и прищуренные глаза встретили его взгляд.

   – Ты обещал мне! ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ОБЕЩАЛ! И все те долбанные вещи, о которых ты говорил...

   – Я не ворую! Джок! – воззвал он ко мне.

   Мардж устремила на меня свои большие просящие глаза. Молила ли она меня, чтобы я сказал ей правду, или сказал то, что она хотела услышать? Гари обещал. Неоднократно обещал, неоднократно нарушал обещание. Независимо от того, что я скажу ей на этот счет, она снова будет обманута – Гари или каким-нибудь другим чуваком. Для некоторых людей неизбежны определенные виды разочарований.

   – Теперь это железно. На все сто, – улыбнулся я.

   Моя бредятина была достаточно убедительна, чтобы вернуть доверие к Гари. Напустив на себя вид оскорбленной невинности, он выдал:

   – Вот. Ты, девочка, получила достоверную информацию прямо из уст непосредственного очевидца событий.

   Гари пошел наверх взять бабки. Мардж печально покачала головой и нарушила воцарившееся молчание.

   – Он беспокоит меня, Джок. Раньше он не был такой взвинченный и грубый.

   – Он волнуется за тебя и за ребенка, Мардж. Это Гэл; он постоянно терзаем какими-то опасениями. Это в его природе.

   Мы все терзаемы какими-то блядскими опасениями.

   – Ты готов или что? – Гари высунул голову из-за двери.

   Мы отправились в «Таннерс». Я сел в задней комнате и Гари последовал за мной с двумя пинтами. Он медленно, c полной концентрацией, поставил их на полированный стол. Он поглядел на пинты и мягко сказал, качая своей головой:

   – Проблема не в Уитворте.

   – Он, черт возьми, проблема для меня. Две, блядь, штуки стоят проблемы.

   – Ты не сечешь мой базар, Джок. Не он проблема, так? Это ты, – его вытянутый палец решительно уперся в меня, – и я, – продолжил он, ткнув им себя в грудь. – Долбанные мудозвоны. Мы можем забыть об этих башлях, Джок.

   – Какого хрена...

   – Уитворт будет вешать нам лапшу на уши, дурачить, избегать нас, пока мы просто не заткнемся в тряпочку, как два хороших маленьких мальчика, – он язвительно улыбнулся. Его голос обладал холодным неумолимым резонансом. – Он не воспринимает нас серьезно, Джок.

   – Так что ты предлагаешь, Гэл?

   – Либо мы забудем об этом, либо заставим его воспринимать нас серьезно.

   Я проиграл его слова в моей голове как пластинку, проверяя и перепроверяя их в поисках скрытого смысла, скрытого смысла в реальности, которую я немедленно признал.

   – Так что же мы будем делать?

   Гари глубоко вздохнул. Странно, что он теперь такой спокойный и обстоятельный, если сравнить с его раздраженным состоянием за обедом.

   – Мы научим ублюдка воспринимать нас серьезно. Преподадим ему урок на хуй. Научим его проявлять немного уважения, вот что.

   Возможный план, как мы сделаем это, Гари изложил предельно ясно. Мы вооружимся и предпримем поездку на квартиру Уитворта в Хаггерстоне. Затем выбьем из него все дерьмо, какое только возможно, прямо на его пороге и назначим последний срок для выплаты денег, принадлежащих нам.

   Я обдумал данную стратегию. Разумеется, не было никакого шанса разрешить это дело легально. Моральное и эмоциональное давление оказалось никудышным и, как показала практика, абсолютно бесполезным, и, тут Гари был прав, это действительно компрометировало нашу состоятельность. Это были наши деньги, и Уитворту предоставлялась любая возможность, чтобы их выплатить нам. Но я стремался. Мы подошли близко к тому, чтобы открыть гнусный ящик Пандоры, и я чувствовал, что события выскальзывают из-под моего контроля. У меня начались видения тюрьмы Скрабс, или того хуже, конкретный пиздец со спущенной сворой собак и погружением в Темзу, или же какую-то вариацию этого клише, обозначающей в реальности одну и ту же вещь. Уитворт сам не представлял никакой проблемы, он был весь как на ладони; напыщенный, болтливый, но отнюдь не человек насилия. Тема была такая: насколько хорошие у него завязки. Мы скоро выясним. Мне придется смириться с этим. В другом случае, мне не выиграть. Если я не пойду до конца, я потеряю состоятельность в глазах Гари, и мне он нужен был больше, чем я ему. И что важнее, кто-то заныкает мои деньги и я останусь на мели, снедаемый самоуничижением за то, что капитулировал так бездарно.

   – Давай разберемся с этой пиздой, – сказал я.

   – Так-то, мой друг, – Гари похлопал меня по спине. – Всегда знал, что у тебя есть порох в пороховницах, Джок. Вы, долбанутые шотландцы, все сумасшедшие, вашу мать! Мы покажем этой паскуде Уитворту, кого он, сявка, кинуть решил.

   – Когда? – спросил я, чувствуя вместе со смесью восхищения и тревоги подкатывающую к горлу тошноту.

   Гари пожал плечами и поднял брови.

   – Время не терпит.

   – Ты имеешь в виду прямо сейчас? – открыл я рот от изумления. День был в самом разгаре и совсем не улыбалось делать это при солнечном свете.

   – Сегодня вечером. Я подгребу к тебе на колесах в восемь.

   – В восемь, – слабо поддакнул я.

   Я чувствовал сильные вибрации беспокойства из-за уже сейчас нестабильного поведения Гари.

   – Послушай, Гэл, есть ли там что-нибудь еще, помимо денег, между тобой и Тони Уитвортом?

   – Денег вполне достаточно при моих обстоятельствах, Джок. Больше, чем достаточно, чувак, – сказал он, опорожняя свою пинту и поднимаясь. – Я домой. Тебе тоже пора. И не стоит лакать слишком много Джонатана Росса, – он указал на мою кружку. – Нам надо сделать работу.

   Я смотрел, как он неуклюже, но в то же время решительно, удаляется, остановившись только, чтобы махнуть старому Герри О"Хэгану у стойки.

   Я ушел вскоре вслед за ним, воспользовавшись советом о придании ситуации должной остроты. Я отправился в спортивный центр в Далстон и купил бейсбольную биту. Сначала я подумывал о приобретении лыжной маски, но это выглядело слишком откровенно, так что я пошел в «Армию и Флот» и разжился вязаным шлемом. Я засел на своей хате, неспособный даже на мгновение взглянуть на сделанные мной покупки. Затем я поднял биту и начал размахивать ей, рассекая воздух. Я стащил матрас со своей кровати и прислонил его к стене. Я долбанул по нему битой, проверяя замах, стойку и равновесие. Стрем прямо-таки хлестал из меня, когда я с силой бил, бросался вперед и рычал, как маньяк.

   До возвращения Гари оставалось не так уж много времени. Наступило восемь и я было подумал, что у него должно быть возобладал здравый смысл и он спустил разборку на тормозах, возможно после того, как Мардж просекла, как что-то намечается, и вмешалась в его дела. В 8.11 по цифровым часам на радио, я услышал резкий гудок машины, раздавшийся с улицы. Я даже не подошел к окну. Просто поднял вязаный шлем и биту, и спустился вниз. Моя хватка на бите теперь казалась слабой и безжизненной.

   Я забрался на пассажирское сиденье.

   – Я вижу, ты приготовился, – улыбнулся Гари.

   Даже после того, как он заговорил, его лицо оставалось замороженным в этой странной улыбке, и напоминало причудливую маску на Хеллоуин.

   – Что ты взял? – я боялся, что он покажет нож.

   Мое сердце буквально остановилось, когда из-под сиденья он вытащил обрез.

   – Не пойдет, приятель. Ни хуя не пойдет.

   Я рванулся вон из машины, но его рука схватила мою.

   – Расслабься? Неужели ты не понял, что он ни хера не заряжен? Ты же знаешь меня, Джок, черт возьми. Мокруха не моя на хрен специальность, и никогда таковой не была. Прояви же немного здравого смысла, дружище.

   – Ты говоришь мне, что это ружье не заряжено?

   – Конечно оно не заряжено в пизду, чувак. Ты, что, думаешь я, блядь, полоумный? Делаем это так – нам не нужно никакого насилия. Никакого усугубления, никто не пострадает. Голос внутри меня сказал: люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол. Вот как я это вижу: мы хотим наши деньги. Нас не колышет увечить этого мудака; мы просто хотим получить долг. Если ты пустишь в дело эту биту, то можешь запросто сделать из него отбивную. Тогда мы не получим никаких денег, и загремим в чертов Скрабс. Мы терроризируем его, показываем ему это, – он размахивал стволом, который теперь казался жалкой игрушкой, – и Уитворт выкладывает нам купюры.

   Я был вынужден допустить, что если следовать логике Гари, то все выглядит гораздо проще. Напугать Уитворта было предпочтительней, нежели уделать его в говно. Замеси мы этого козла, и он, возможно, тут же соберет команду для мести. А если напугать его до чертиков этим стволом, то он поймет, что с нами не стоит качать права. Мы знали, что обрез не заряжен, а Уитворт нет. Кто в таком случае рискнет на нас потянуть?

   Квартира Уитворта находилась на первом этаже типового для шестидесятых домика с отдельным выходом в небольшом муниципальном округе рядом с Квинсбридж Роуд. Было уже темно, хотя и не так, чтобы глаза выколи, когда мы припарковали машину в нескольких ярдах от парадного. Я колебался, надевать ли шлем, затем решился не надевать. У Гари не было маски и, кроме того, мы хотели, чтобы Тони Уитворт видел, кто наставляет на него обрез. Вместо этого я спрятал биту под моим длинным пальто, когда мы вышли из машины.

   – Жми в этот долбанный звонок, – приказал Гари.

   Я нажал кнопку.

   В холле включился свет, просачиваясь сквозь щель поверх двери. Гари просунул руку под свое пальто. Дверь открылась и перед нами с настороженным видом стоял мальчик лет восьми в футболке Арсенала.

   – Тони дома? – спросил Гари.

   Я не рассчитывал на это. Я превратил Уитворта в мультипликационный персонаж, стереотипного болтливого сутенера-спекулянта, задавшись целью оправдать то, что мы собирались с ним сделать. Я никогда не представлял его, как реальную личность, с детьми, с людьми, зависевшими от него, и возможно даже любившими его. Я пытался дать знак Гари, что это было безмазовое время и место, но маленький мальчик убрался назад в дом, и почти одновременно в дверях появился Уитворт. На нем была белая майка и джинсы, и на его лице застыла лучезарная улыбка.

   – Парни, – широко осклабился он. – Рад вас видеть! У меня есть для вас кое-что, если... – он запнулся на середине предложения побледнев как полотно, и его глаза расширились. Часть его физиономии, казалось, сморщилась, словно его хватил какой-то удар.

   Гари выхватил ствол и наставил прямо на него.

   – О нет, пожалуйста, о боже, у меня есть то, что тебе нужно, Гэл, это то, что я пытался сказать... Джок...

   – Гэл, – начал я, но он проигнорировал меня.

   – У нас тоже есть, что тебе нужно, мудак! – крикнул он Уитворту и спустил курок.

   Раздался оглушающий грохот, и Уитворт, казалось, исчез в доме. На мгновение это выглядело как театральная иллюзия, словно его там вообще никогда не было. В эту долю секунды я подумал, что стал жертвой заранее спланированного розыгрыша между Гэлом и Тони Уитвортом. Я даже засмеялся. Затем я глянул в прихожую и увидел там лежащее, содрогающееся в конвульсиях, тело Уитворта. То, что когда-то было его лицом, теперь стало смятой, сдавленной массой крови и серого вещества.

   После я ничего не помнил, пока не пришел в себя в машине. Мы ехали по Боллс Понд Роуд. Затем припоминаю, что мы вышли из нее, пересели в другую тачку и направились обратно в сторону Стоук Ньюингтон. Гари начал смеяться, и говорил без умолку, словно закинулся спидом.

   – Ты видел долбанную голову этого козла?

   Я чувствовал себя так, как будто вмазался героином.

   – Видел, да? – переспросил он, затем схватил мое запястье. – Джок, мне действительно жаль, блядь, дружище, жаль, что ты оказался вовлечен. Я не мог сделать этого в одиночку. А я должен был сделать это, Джок, должен был избавиться от этого мудака. Когда я сидел в Скрабс, ты понимаешь, то слышал все о нем. Он крутился все время у нашего дома, охаживая Мардж, светя на хрен свои чертовы бабки. Мардж раскололась, Джок, рассказала мне всю эту отвратительную историю. Конечно я не виню ее, Джок, не в этом дело, это была моя ошибка, что меня повязали. Я должен был находиться там; любая женщина без гроша в кармане, когда ее мужик загремел на нары, будет соблазнена каким-нибудь задроченным хуем, крутящимся вокруг нее с лаве. И эта пизда измывалась над маленькой Лизой, Джок. Заставляла ее садиться ему на колени, ты просекаешь, что я здесь говорю, Джок? Да? Ты сделал бы то же самое, Джок, только не возражай мне, твою мать, потому что ты тогда окажешься лжецом; если бы это был твой чертов ребенок, ты бы сделал то же самое. Ты и я, мы одно целое, Джок, мы приглядываем друг за другом, мы присматриваем за нашей собственностью. Я сделаю для тебя эти бабки, как только, так сразу, Джок. Я, черт возьми, клянусь, что сделаю это, поверь мне, приятель, я разберусь со всем этим. Я не смог бы поступить по-другому, Джок, это просто мучило, гноилось внутри меня. Я пытался не обращать на это внимания. Вот почему я хотел работать с Уитвортом, просечь всю подноготную этой скотины, увидеть, смогу ли я найти способ, чтобы снова втянуть его в дело. Я думал о том, чтобы изуродовать одного из его детей, как око за око и вся такая чертова поебень. Тем не менее, я не смог бы сделать ничего подобного, Джок, не смог бы поступить так с ребенком, что могло сделать меня немногим лучше этого ублюдочного зверя, этой ничтожной паскуды...

   – Да...

   – Извини, что втянул тебя в эту разборку, Джок, но как только до тебя дойдет слух о всей этой чертовой хуйне с Уитвортом, ты не сможешь, твою мать так, оставить все как есть. Подставляешь, Гэл, ты станешь говорить; друзья и все такое. Ты был словно моя чертова тень, и это факт. Я пытался сделать так, чтобы ты уловил эти вибрации херовы, но до тебя они не доходили. И я должен был втянуть тебя за здорово живешь, а как же иначе? Вот как тебе нужно воспринимать это, Джок; друзья, партнеры.

   Мы ехали ко мне домой. Моя пустынная квартира казалась еще пустыннее даже с двумя находившимися в ней людьми. Я сел на кровать, Гари сел в кресло напротив. Я включил радио. Невзирая на тот факт, что она забрала свое барахло и смоталась несколько месяцев тому назад, здесь по-прежнему оставались следы ее присутствия; перчатка, шарф, постер, присобаченный ею к стене, эти русские куклы, купленные нами на Ковент Гарден. Наличие этих предметов всегда принимало преувеличенные, угрожающие размеры во время стресса. Теперь они казались всеподавляющими. Гари и я сидели, пили неразбавленную водку и ждали новостей.

   Прождав немного, Гари поднялся и пошел отлить. Когда он вернулся, то в руках его оказался обрез. Он снова сел обратно в кресло напротив меня. Его пальцы выстукивали марш по узкому стволу. Когда он заговорил, его голос казался странным, отстраненным и бесплотным.

   – Ты видел его лицо, Джок?

   – Это, блядь, не смешно, Гэл, ты ублюдочная глупая пизда! – прошипел я, и гнев, в конце концов, прорвался сквозь мой одуряющий страх.

   – Да, но его лицо, Джок. Это чертово льстивое гнусное лицо. Это правда, Джок, люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол.

   Он глядел прямо мне в глаза. Теперь обрез был направлен на меня.

   – Гэл... хары выебываться, мужик, хватит...

   Я не мог дышать, я чувствовал, как дрожат мои кости; от ступней до макушки все мое тело рожало в вибрирующем, болезненном ритме.

   – Да, – протянул он. – Люди меняются, когда ты наставляешь на них ствол.

   Оружие по-прежнему смотрело на меня. Он перезарядил его, когда замочил того козла. Я знал это.

   – Я слышал, что ты довольно часто навещал мою жену, когда я сидел, приятель, – сказал он мягко ласковым тоном.

   Я пытался сказать что-то, пытался объяснить, оправдаться, но мой голос застрял у меня в глотке, когда его палец нажал на спусковой крючок.

ЕВРОТРЭШ

   Я был настроен против всего и против всех. Я не хотел видеть людей вокруг себя. Такая неприязнь не была следствием какой-то сильной изнуряющей тревоги; а была просто зрелым признанием моей собственной психологической ранимости и отсутствия качеств, необходимых для поддержания с кем-то дружеских отношений. Разные мысли боролись за место под солнцем в моем перегруженном мозгу точно так же, как я отчаянно старался придать им какой-нибудь порядок, могущий послужить стимулом для моей вялой и апатичной жизни.

   Для других Амстердам был волшебным местом. Жаркое лето; молодые люди, наслаждающиеся достопримечательностями города – олицетворения индивидуальной свободы. Для меня же он был скучной чередой размытых теней. Яркий солнечный свет раздражал меня и я редко выбирался из дома до наступления темноты. Днем я смотрел по телевизору программы на английском и голландском и курил много марихуаны. Рэб оказался далеко не гостеприимным хозяином. Абсолютно не чувствуя своей нелепости, он сообщил мне, что в Амстердаме известен под именем Робби.

   Отвращение ко мне Рэба/Робби казалось вспыхивало ярким пламенем за маской его лица, выкачивая кислород из маленькой передней, в которой я устроил себе лежбище. Я замечал, как мускулы его скул дергались в едва сдерживаемой ярости, когда он приходил домой – грязный, мрачный и усталый от тяжелой физической работы, – и находил меня, размякшего перед ящиком с привычным косяком в руке.

   Я был обузой. Я провел здесь всего четырнадцать дней, будучи три недели на чистяке. Физические симптомы отнятия пошли на убыль. Если можешь продержаться месяц, у тебя есть шанс. Тем не менее, я чувствовал, что пришло время подыскать себе свою квартиру. Моя дружба с Рэбом (теперь, разумеется, переименованным в Робби) не выжила бы на основе смоделированной мною односторонней эксплуатации. А что еще того хуже – мне было на все насрать.

   Однажды вечером, примерно через две недели после того, как я у него поселился, Рэб решил, что с него достаточно.

   – Когда ты соберешься начать искать работу, мужик? – спросил он с явно напускным безразличием в голосе.

   – Я ищу, приятель. Вчера прошвырнулся по городу, попробовал поискать кое-какие мазы, понимаешь? – неприкрытая ложь, сказанная мной с изобретательной искренностью.

   Так мы и жили – наигранная цивилизованность с подтекстом обоюдного антагонизма.

   Я сел на 17-й трамвай, шедший в центр из небольшого депрессивного квартала Рэба/Робби в западном секторе. Ничего и никогда не происходит в таких местах, как наше, голландцы называют их Slotter Vaart; Везде панельные стены и бетон. Один бар, один супермаркет, один китайский ресторан. Везде одно и то же. Необходим центр города, чтобы уловить дух места. Я мог опять вернуться в Уэстер Хэйлис или на Кингсмид, в одно из тех мест, от которых я и смотался сюда. Только убежать мне не удалось. Один мусорный бак в трущобах в стороне от action strasser ничем не отличается от множества других, и не важно, в каком городе он находится.

   В своем нынешнем душевном состоянии я ненавидел любое общение с людьми. И Амстердам – скверное место в такой ситуации. Не успел я задымить в Дамраке, как тут же ко мне пристали. Я ошибся, начав озираться по сторонам, пытаясь сориентироваться.

   – Француз? Американец? Англичанин? – спросил меня парень арабского вида.

   – Отъебись, – прошипел я.

   Даже уйдя от него в английский книжный магазин, я мог слышать его голос, перечисляющий наркоту в ассортименте.

   – Гашиш, героин, кокаин, экстази...

   Предполагая расслабиться во время осмотра книг, я оказался поставленным перед внутренней дилеммой: спереть ли книжку? Решив этого не делать, я вышел, опасаясь, что желание станет нестерпимым. Довольный собой, я прошел через Площадь Дама в глубь квартала красных фонарей. Холодные сумерки сгустились над городом. Я прогуливался, наслаждаясь наступлением темноты. На боковой от канала улочке, рядом с тем местом, где в окнах сидят шлюхи, мне навстречу с угрожающей скоростью шагал мужчина. Я быстро решил схватить его за шею и задушить на месте, если он попытается завести со мной разговор. С этим кровожадным намерением я сфокусировал внимание на его адамовом яблоке, и мое лицо исказила презрительная усмешка, когда я увидел, что его холодные глаза насекомого медленно наполнились страхом от дурного предчувствия.

   – Время... у вас есть часы? – боязливо спросил он.

   Я резко мотнул головой, решительно шагая мимо него, и ему пришлось выгнуть свое тело, чтобы не столкнуться со мной и не свалиться на мостовую. На Варместраат уже было не так легко. Молодая шпана устроила ряд уличных драк; фаны Аякса и Зальцбурга. Кубок УЕФА. Да. Я не мог вынести суеты и криков. Шум и движение нервировали меня больше, чем сама угроза насилия. Следуя линии наименьшего сопротивления, я свернул на боковую улочку и зашел в полутемный бар.

   Тихий, спокойный райский уголок. Кроме темнокожего мужчины с желтыми зубами (я никогда еще не видел настолько желтые зубы), увлеченно игравшего в пинболл, единственными обитателями этого места были бармен и женщина, сидевшая на стуле у барной стойки. Они распивали бутылку текилы, и их смех и интимное поведение указывали, что их отношения давно перешли черту обыденного общения обслуги с клиентом.

   Бармен наливал женщине стопку текилу. Они были слегка пьяны, выставляя напоказ свой приторный флирт. Мужчине потребовалось какое-то время, чтобы, наконец, заметить мое присутствие в баре. На самом деле, той женщине пришлось привлечь его внимание ко мне. В ответ, глядя на нее, он лишь смущенно пожал плечами, хотя было очевидно, что ему наплевать на меня. И еще я почувствовал, что был для него помехой.

   В определенных состояниях сознания я был бы оскорблен этим пренебрежением и, несомненно, начал бы качать права. В некоторых других состояниях я сделал бы гораздо больше. В настоящий же момент я радовался, что меня игнорируют, это лишь подтверждало, что я был положительно невидим, чего и добивался. Мне было все по барабану.

   Я заказал Хайнекен. Женщина, казалось, хотела втянуть меня в их беседу. Я же намеревался избежать контакта. Мне нечего было сказать этим людям.

   – Ну и откуда же ты приехал с таким акцентом? – засмеялась она, пронизывая меня своим рентгеновским взглядом.

   Когда ее глаза встретились с моими, я тут же углядел тип человека, который, несмотря на кажущуюся дружелюбность, инстинктивно желает манипулировать людьми. Возможно, я попросту увидел свое отражение. Я улыбнулся.

   – Из Шотландии.

   – Правда? Откуда? Глазго? Эдинбург?

   – На самом деле отовсюду, – ответил я вкрадчиво пресыщенным голосом.

   Какое значение имело, из каких неразличимых говеных городов и трущоб я выполз, когда рос в этой скучной и отвратительной маленькой стране?

   Она засмеялась, даже задумалась на мгновение, как будто я сказал что-то действительно стоящее.

   – Отовсюду, – повторила она, – прямо как я. Отовсюду.

   Она представилась как Крисси. Ее бойфренда, или того, кто ухлестывая за ней, собирался стать ее бойфрендом, звали Ричардом. Из-за барной стойки Ричард украдкой кидал на меня обиженные взгляды, пока я не повернулся к нему лицом, уловив его гримасы в зеркале. Он ответил утиным качанием головы, сопровождаемым словом «Привет», расстроенным шипением и неловким пощипыванием своей крысиной бородки на покрытом оспинами лице, скорее подчеркивающей, а не скрывающий лунный пейзаж, из которого она росла.

   Крисси болтала в беспорядочной, экспансивной манере, высказываясь об окружающем мире и приводя показательные примеры из своей жизни в качестве доказательства своих суждений. У меня есть привычка – смотреть на голые руки людей. Руки Крисси были испещрены следами заживших царапин; вроде тех, которые остаются после трансплантации тканей для сокрытия швов. Еще более заметными были следы от порезов, свидетельствовавшие своей глубиной и расположением больше о ненависти к самой себе, о реакции на глубокое разочарование, а никак не о серьезной попытке самоубийства. Ее лицо было открытым и живым, но в ее водянистых глазах просматривался аспект униженности, обычный для травмированных людей. Я читал ее как старую потертую карту всех мест, где ты не хочешь побывать: наркомания, умственное расстройство, наркопсихоз, сексуальная эксплуатация. В Крисси я видел ту, кому не нравится ни этот мир, ни она сама, и она пытается улучшить свое положение с помощью ебли и наркоты, не понимая, что только осложняет себе жизнь, усугубляя проблему. Я и сам был знаком с некоторыми из тех мест, в которых побывала Крисси. Но она выглядела так, словно была очень плохо снаряжена для подобных путешествий и, похоже, задерживалась там намного дольше, чем другие.

   В данный момент ее проблемы заключались в выпивке и Ричарде. Моей первой мыслью было то, что она заслуживала обоих. Я нашел Крисси довольно омерзительной. Ее тело было покрыто слоем твердого жира вокруг живота, лодыжек и бедер. В ней я видел забитую женщину, чье единственное сопротивление эффекту среднего возраста заключалось в решении носить молодежную одежду, слишком облегающую и откровенную для ее мясистой фигуры.

   Ее одутловатое лицо флиртующе cтроило мне ужимки. Меня слегка поташнивало от этой женщины; она лишилась привлекательности, но бессознательно продолжала пытаться демонстрировать давно потерянный сексуальный магнетизм, словно не замечая гротескной водевильной карикатурности того, что его подменило. Именно тогда, как парадоксально это не звучит, ужасный импульс, скорее всего берущий начало из внутренностей моих гениталий, поразил меня: этот человек, к которому я испытываю отвращение, эта женщина станет моей любовницей.

   Почему же это должно было случиться? Наверное из-за моей естественной извращенности; возможно Крисси была тем странным театром, где отвращение встречается с привлекательностью. Может быть, я восхищался ее упрямому нежеланию признаться в безжалостном увядании ее возможностей. Она вела себя так, словно новые, будоражащие, восхитительные события ждали ее за углом, несмотря на все доказательства обратного. Я чувствовал беспричинное желание, как и обычно при встрече с таким типом людей, тряхнуть ее и выкрикнуть правду ей в лицо: «Ты – бесполезный, уродливый кусок мяса. Твоя жизнь до сих пор была безнадежной и отвратительной, и впредь она станет только еще хуже. Перестань лгать самой себе».

   Переполняемый конфликтующей массой эмоций я активно презирал каких-то людей, одновременно планируя их соблазнение. Только гораздо позже я признавал, к своему ужасу и стыду, что эти чувства ни капли не конфликтовали. На этот раз, тем не менее, я не был уверен, флиртовала ли Крисси со мной или лишь поддразнивала этого убогого Ричарда. Возможно, она и сама не была в этом уверена.

   – Мы завтра едем на пляж. Ты просто обязан поехать с нами, – заявила она.

   – Было бы замечательно, – широко улыбнулся я и лицо Ричарда потеряло цвет.

   – Мне, возможно, придется работать... – нервно заикнулся он.

   – Ну, тогда, если ты нас не повезешь, мы поедем сами! – она жеманно улыбнулась в манере маленькой девочки – тактика, часто используемая шлюхами, которой она, несомненно, когда-то была, пока обладала внешностью, приносящей деньги.

   Я безусловно врывался в раскрытые ворота.

   Мы выпили еще и поговорили, пока все более нервничающий Ричард не закрыл бар, а потом пошли в кафе немного дунуть. Время нашего свидания было окончательно определено; я жертвовал своей ночной жизнью ради дневных пляжных забав с Крисси и Ричардом.

   На следующий день, Ричард был очень напряженный, когда вез нас на пляж. Я получал удовольствие, смотря, как белели костяшки его пальцев, сжимавших руль, когда Крисси, изогнувшись на переднем сиденье, завела со мной фривольный и относительно кокетливый разговор. Любая глупая шутка или несмешной анекдот, лениво слетавшие с моих губ, встречались взрывами неистового хохота со стороны Крисси, в то время как Ричард страдал в напряженном молчании. Я мог чувствовать, как ненависть ко мне возрастала по нарастающей, сокрушая его, срывая дыхание, помрачив его мыслительный процесс. Я чувствовал себя как проказливый ребенок, увеличивающий громкость на телевизоре с единственной целью разозлить взрослых.

   Он невольно осуществил некоторое подобие мести, когда вставил в магнитофон кассету с Carpenters. Я корчился от дискомфорта, пока они с Крисси хором подпевали.

   – Такая ужасная потеря, Кэрен Карпентер, – серьезно сказала она. Ричард кивнул, угрюмо соглашаясь.

   – Жалко, не правда ли, Юэн? – спросила Крисси, желая включить меня в их странный мини-фестиваль скорби по поводу этой мертвой поп-звезды.

   Я улыбнулся в доброжелательной, но слегка наплевательской манере.

   – Мне насрать. По всему миру есть люди, которым нечего есть. Почему я должен испытывать сожаление по поводу сверхпривилегированной ебанутой янки, которую так много трахали, что она оказалась не в состоянии донести ложку жратвы до своего рта?

   Последовало удивленное молчание. Наконец Крисси заныла:

   – У тебя гадкий, циничный ум, Юэн!

   Ричард чистосердечно согласился, не в силах скрыть свое удовольствие от того, что я расстроил ее. Он даже стал подпевать песенке «Top of the World». После этого они с Крисси начали что-то говорить на голландском и хихикать.

   Меня не возмутило это временное отлучение. По правде говоря, я наслаждался их реакцией. Ричард попросту не понимал тип таких людей, как Крисси. Я чувствовал, что ее привлекали уродство и цинизм, потому что она считала себя способной изменить людей. Во мне она видела вызов. Раболепное ухаживание Ричарда иногда забавляло ее, но все же он был подобен коротким каникулам, а не постоянному сидению дома, совершенно пресному и скучному. Пытаясь стать таким, по его мнению, как она хочет его видеть, он не оставил ей ничего для изменения, не давая получить ей удовлетворение от действительно сильного влияния на отношения друг с другом. А покамест она будет держать этого дурака рядом на привязи, чтобы он потакал ее безграничному тщеславию.

   Мы лежали на пляже. Мы кидали друг другу мяч. Это было некоей карикатурой на то, что люди делают на пляже. Я начал чувствовать себя неудобно от этой ситуации и жары и пошел полежать в теньке. Ричард бегал вокруг в своих обрезанных джинсах; загорелый и атлетичный, несмотря на слегка вздутый живот. Крисси выглядела смущающе дряблой.

   Когда она пошла за мороженым, впервые оставив меня с Ричардом наедине, я почувствовал, что слегка начинаю нервничать.

   – Она изумительна, не правда ли! – с энтузиазмом заявил он.

   Я с неохотой улыбнулся.

   – Крисси через многое прошла.

   – Да, – признал я. Это я уже и сам понял.

   – Я к ней отношусь совсем не так, как к другим женщинам. Я давно с ней знаком. Иногда мне кажется, что ее надо защищать от нее самой.

   – Это слишком концептуально для меня, Ричард.

   – Ты знаешь, о чем я. Ты прячешь руки.

   Я почувствовал, как моя нижняя губа искривилась в инстинктивной обиде. Детская, абсолютно нечестная ответная реакция кого-то, кто на самом деле не был обижен, но делает вид, что обижен, чтобы оправдать грядущую агрессию к собеседнику или заставить его заткнуться. Для меня такое поведение было вторым "я". Я был доволен тем, что он чувствовал, будто выяснил все обо мне; с иллюзией власти надо мной он станет дерзким и потому неосторожным. А я подловлю момент и вырву у него сердце. Он не был такой уж сложной мишенью, лежа рядом на рукаве своей рубашки. Во всей этой ситуации мои с Ричардом отношения были настолько же важны, насколько и отношения между мной и Крисси – в каком-то смысле она была местом битвы, на котором развернулась наша дуэль. Наша естественная антипатия, возникшая при первой встрече, прошла тепличный период в оранжерее продолжавшегося контакта. За поразительно короткое время она распустилась в полноценную ненависть.

   Ричард нисколько не раскаивался в своем бестактном замечании. Напротив, он продолжил атаку, пытаясь создать из меня подходящую фигуру для своей ненависти:

   – Мы, голландцы, отправились в Южную Африку. Вы, британцы, угнетали нас. Вы засунули нас в концлагеря. Вы придумали концлагеря, а не нацисты. Это вы их научили этому, так же как и вы научили их геноциду. Вы были более эффективны с маори в Новой Зеландии, чем Гитлер с евреями. Я не оправдываю то, что буры делают в Южной Африке. Никогда. Никоим образом. Но вы, британцы, заложили ненависть в их сердца, сделали их жестокими. Угнетение порождает угнетение, а не разрешение конфликта.

   Я почувствовал прилив злости. Меня почти подмывало толкнуть речь, что я шотландец, а не британец, и Шотландия была последней оккупированной колонией Британской Империи. Хотя я сам в это не особенно верю – шотландцы угнетают сами себя своей одержимостью по поводу англичан, которая и порождает у них ненависть, страх, раболепство, зависимость и презрение. Кроме того, я не собирался ввязываться в спор с этим самовлюбленным идиотом.

   – Не могу утверждать, что знаю много о политике, Ричард. И все же, мне кажется, что твой анализ отдает субъективностью.

   Я встал, улыбаясь Крисси, вернувшейся со стаканчиками с Хаген-Дазом, украшенными на верхушке затейливой розочкой.

   – Ты знаешь кто ты, Юэн? Знаешь? – приставала она.

   Крисси явно обдумывала какую-то тему, пока ходила за мороженым. Теперь она обрушит свои наблюдения на нас. Я пожал плечами.

   – Посмотрите-ка на этого Мистера Клевого. Везде бывал, все пробовал. Ты точно такой же, как Ричард и я. Бездельничаешь и гуляешь. Куда это ты собирался ехать после Амстердама?

   – На Ибицу или Римини, – ответил я.

   – Туда, где рейверские тусовки и экстази, – заключила она.

   – Там хорошие тусовки, – кивнул я. – Побезопаснее джанка.

   – Это, может, и правда, – сказала она раздражительно, – но ты просто Евротрэш, Юэн. Мы все такие. Сюда примывает всякое отребье. Амстердамский порт. Мусорный бак для европейского хлама.

   Я улыбнулся и достал новую бутылку Хайнекена из корзинки Ричарда.

   – За это стоит выпить. За Евротрэш! – провозгласил я тост.

   Крисси с энтузиазмом ударила своей бутылкой по моей. Ричард неохотно присоединился к нам.

   Ричард, конечно же, был голландцем, но вот акцент Крисси было гораздо сложнее определить. У нее временами появлялся Ливерпульский выговор, наводивший на мысль о каком-то непонятном гибриде английского и французского среднего класса, хотя я был уверен, что этот акцент напускной. И все же я вообще не собирался спрашивать, откуда она, чтобы не дать ей возможность ответить: отовсюду.

   Когда мы тем вечером вернулись в Дам, я мог заметить, что Ричард страшится худшего. В баре он тщетно пытался споить нас, отчаянно стараясь свести то, что должно было случиться, к нулю и облому. Его лицо приняло измученное выражение. Я собирался домой вместе с Крисси. Это было настолько очевидно, что она могла с таким же успехом дать объявление в газете.

   – Я так устала, – зевнула она. – Это все морской воздух. Проводишь меня домой, Юэн?

   – Почему бы тебе не подождать, пока я закончу работу? – простонал в отчаянии Ричард.

   – О, Ричард. Я совершенно измотана. Не беспокойся, Юэн доведет меня до станции, да?

   – Где ты живешь? – прервал ее Ричард, обращаясь ко мне, пытаясь получить хоть долю контроля над событиями.

   Я приподнял ладонь руки, отмахнувшись от его вопросов, и повернулся обратно к Крисси.

   – Это самое меньшее, что я могу сделать после того, как вы с Ричардом позволили мне сегодня так хорошо провести время. Кроме того, мне тоже пора спать, – продолжил я низким, маслянистым голосом, позволяя ленивой усталой улыбке появиться на моем лице. Крисси чмокнула Ричарда в щеку.

   – Я позвоню тебе завтра, детка, – сказала она, смотря на него так, как мать смотрит на недовольного ребенка.

   – Спокойной ночи, Ричард, – улыбнулся я, когда мы уже уходили.

   Я распахнул дверь для Крисси, и когда она вышла, оглянулся назад, посмотрел на измученного дурака за барной стойкой, подмигнул ему, приподняв брови:

   – Сладких снов.

   Мы прошли через квартал красных фонарей, через каналы Вурбург и Ахтербург, наслаждаясь свежим воздухом и городской суетой.

   – Ричард невероятно ревнив. Так раздражает, – задумчиво сказала Крисси.

   – Нет сомнений, что его сердце в правильном месте, – отозвался я.

   Мы шли к Центральной Станции в полнейшей тишине, к тому самому месту, где останавливался трамвай Крисси. Она жила прямо за стадионом Аякса. Я решил, что пришло время огласить мои намерения. Я повернулся к ней и сказал:

   – Крисси, я хочу провести эту ночь с тобой.

   Она посмотрела на меня с полузакрытыми глазами и выдвинутой вперед челюстью.

   – Я думала, что ты захочешь, – самодовольно ответила она. Крисси обладала просто потрясающим высокомерием.

   Дилер, стоявший на мосту над Ахтербургским каналом, окинул нас своим взглядом. Демонстрируя тонкое понимание нужного времени и знание рынка, он прошипел: «Экстази для секса». Крисси вскинула брови и стала было останавливаться, но я потащил ее дальше. Говорят, что экстази хорош для ебли, но лично я под ним могу только танцевать и обниматься. Да и вообще, мой последний раз был так давно, что мои яйца попросту распирало от желания. Последнее, что мне было нужно, так это афродизиак. Крисси мне не нравилась. Мне нужен был трах; все просто. Джанк имеет тенденцию накладывать сексуальный мораторий на потребителя и пост-героиновое сексуальное пробуждение захватывает тебя без всякой пощады – зуд, который только и ждет, чтобы его почесали. Мне надоело сидеть и дрочить в передней Рэба/Робби, распространяя затхлый мускусный запах спермы, смешивающейся с дымом гашиша.

   Крисси делила квартиру с нервной смазливой девушкой, Маргрит, которая постоянно кусала свои ногти, закусывала нижнюю губу и говорила на беглом голландском и медленном английском. Мы немножко поболтали, потом мы с Крисси направились к кровати в ее спальне в пастельных тонах.

   Я начал целовать и трогать ее, и мысли о Ричарде не покидали меня ни на секунду. Я не хотел сексуальных игр, я не хотел заниматься любовью, не с этой женщиной. Я хотел выебать ее. Сейчас же. Единственной причиной, по которой я лапал ее, был Ричард; полагая, что потратив время на это и сделав все должным образом, я добьюсь большего контроля над ней, тем самым получив возможность доставить ему больше неприятностей.

   – Трахни меня... – прошептала она.

   Я откинул одеяло и непроизвольно скривился, увидев ее влагалище. Оно было ужасным: воспаленное и в шрамах. Она слегка смутилась и застенчиво объяснила:

   – Мы с подружкой забавлялись игрой... с пивными бутылками. Просто все немножко вышло из-под контроля. У меня здесь все воспалено... – она потерла свою промежность, – трахни меня в попку, Юэн, мне это нравится. У меня тут есть вазелин.

   Она нагнулась над спальным столиком и вытащила банку с KY. Она начала намазывать мой эрегированный член.

   – Ты ведь не будешь возражать? Сунуть мне в попку? Давай любить друг друга как животные, Юэн... мы и есть животные, Евротрэш, помнишь?

   Она перевернулась и стала намазывать вазелином свою задницу, начиная со складок, а затем и саму дырку. Когда она закончила, я засунул ей палец, проверяя на дерьмо. Против анального секса я ничего не имею, но терпеть не могу дерьма. Дырка была чистой, кроме того, гораздо симпатичнее ее пизды. Ее будет гораздо приятнее пялить туда, чем в воспаленную разодранную щелку, испещренную шрамами. Игры с вылизыванием. На хуй. С Маргрит? Уверен, что нет! Даже отстранясь от эстетики, я боялся кастрации, представляя ее дырку полной битого стекла. Мне хватит и ее задницы.

   Она, несомненно, делала это раньше много раз – настолько легко я вошел в ее задницу. Я схватил ее тяжелые ягодицы обеими руками, в то время как ее отвратное тело прогибалось передо мной. Думая о Ричарде, я прошептал ей:

   – Я думаю, что тебя надо защищать от тебя самой.

   Я агрессивно дергался и был шокирован, увидев свое отражение в зеркале – перекошенное, ухмыляющееся, уродливое лицо. Энергично потирая свою воспаленную пизду, Крисси кончила, ее толстые складки болтались из стороны в сторону, когда я выпустил свою струю ей в ректум.

   После секса я почувствовал сильное омерзение. Просто лежать рядом с ней было пыткой. Тошнота почти овладела мной. В какой-то момент я попытался отвернуться от нее, но она обняла меня своими большими рыхлыми руками и прижала к своим грудям. И я лежал, истекая холодным потом, переполняемый отвращением к самому себе, сжатый между ее грудей, которые оказались на удивление маленькими для ее телосложения.

   В течение нескольких недель мы с Крисси продолжали трахаться, всегда в той же позиции. Раздражение Ричарда при виде меня увеличивалось прямо пропорционально этим сексуальным занятиям, и хотя я и согласился с Крисси не рассказывать Ричарду о наших с ней отношениях, они были более или менее открытым секретом. При любых других обстоятельствах я бы потребовал прояснить роль этого пиздострадальца в нашей тусовке. Впрочем, я уже планировал оградить себя от общения с Крисси. Для этого, рассуждал я, лучше всего было держать Крисси и Ричарда вместе. Странно было то, что у них, казалось, не было широкого круга близких друзей, только поверхностные знакомства с такими типами, как Сайрус, мужик, игравший в пинболл в баре Ричарда. Принимая это во внимание, последнее, что я хотел сделать – это настроить их друг против друга. Если это произойдет, я никогда не смогу избавиться от Крисси, не доставив этой неуравновешенной суке сильной боли. Какие бы у нее не были недостатки, этого ей больше не надо было.

   Я не обманывал Крисси; и сейчас, вспоминая обо всем, не пытаюсь оправдаться перед самим собой за то, что случилось. Я могу это сказать с полной уверенностью, и точно помню наш разговор в кафе на Утрехтстраат. Крисси была очень самонадеянна и строила планы о том, как я перееду к ней жить. Это было вызывающе неуместно. Тут же я открыто высказал ей то, что исподволь говорил своим отношением к ней в течение всего нашего знакомства, и она бы поняла это, если бы только удосужилась заметить.

   – Не ожидай от меня того, чего я не могу тебе дать, Крисси. Ты тут не при чем. Все дело во мне. Я не могу быть связан серьезными отношениями. Я никогда не смогу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я могу быть другом. Мы можем трахаться. Но не проси меня дать тебе нечто большее. Я не могу.

   – Кто-то, должно быть, причинил тебе действительно сильную боль, – сказала она, покачивая головой, выдыхая гашишный дым над столом.

   Она пыталась превратить свое чувство обиды в жалость ко мне, и у нее это плохо получалось.

   Я помню наш разговор в кафе так хорошо потому, что он произвел на нее совершенно противоположный эффект, нежели я рассчитывал. Ее стало тянуть ко мне еще сильнее; как будто я бросил ей новый вызов.

   Такова была правда, но, возможно, далеко не вся. Я не мог жить с Крисси. Никогда нельзя возбудить в себе чувство там, где его нет. Но наступило время перемен. Я ощутил себя физически и ментально сильнее, почувствовал готовность раскрыться, готовность содрать с себя непрошибаемую скорлупу замкнутости. Оставалось только найти подходящего человека.

   Я получил работу портье-то-портье-се в маленьком отеле в Дамраке. Долгие рабочие часы тянулись без всякого общения и я проводил его за чтением или просмотром телепрограмм, осторожно шикая на молодого пьяницу или обкуренных гостей, бродивших по отелю в любое время дня и ночи. Днем же я начал посещать уроки голландского.

   К облегчению Рэба/Робби я съехал с его квартиры и поселился в комнате в красивом домике, почти примыкающем к узенькому каналу Йордаан. Домик был новым, недавно полностью перестроенным по причине того, что предыдущее здание обвалилось и съехало в рыхлый песок Амстердамской почвы, но, несмотря на новизну, он был построен в том же традиционном стиле, что и его соседи. И плата была на удивление по карману.

   После того, как я переехал, Рэб/Робби опять стал походить на себя прежнего. Он стал более дружелюбным и общительным по отношению ко мне, приглашал меня выпить или покурить, познакомиться с его друзьями, которых до этого он держал подальше от меня, опасаясь, что они будут испорчены этим джанки. Все его друзья были словно перенесены машиной времени из шестидесятых, курили гашиш и до смерти боялись «тяжелой наркоты». Хотя у меня не было так много свободного времени, мне было приятно по новой наладить отношения с Рэбом/Робби. Одним субботним днем мы сидели в кафе Флойд и почувствовали себя вполне комфортабельно для того, чтобы выложить свои карты на стол.

   – Я рад видеть, что ты, наконец, устроился, – сказал он. – Ты был в полной жопе, когда только приехал сюда.

   – Спасибо тебе за то, что ты приютил меня, Рэб... Робби, но ты был не самым гостеприимным хозяином, должен тебе сказать. У тебя была такая кислая физиономия, когда ты возвращался вечерами домой.

   Он улыбнулся.

   – Я понимаю, о чем ты говоришь. Наверно, я заставил тебя чувствовать себя еще хуже. Но ты испугал меня, понимаешь? Я работаю, как последний пидор весь день, прихожу домой, и там сидит этот обдолбанный уебок, пытающийся слезть с иглы... понимаешь, я думал, типа, кого я сюда затащил, чувак?

   – Да. Я полагаю, что производил отталкивающее впечатление и был немногим лучше кровопийцы.

   – Нет, ты не был настолько плох, – заключил он, весь размякший от нашего разговора. – Я уж слишком напрягся. Просто, смотри так, я такой парень, которому нужно его собственное личное пространство, просекаешь?

   – Я могу понять это, приятель, – сказал я, ухмыляясь, и проглатывая кусок космопирожка. – Я улавливаю посланные тобой космические вибрации.

   Рэб/Робби засмеялся и сильно затянулся сплиффом. Он вообще раздобрел.

   – Ты знаешь, мужик, я ведь точно вел себя как говнюк. Весь этот бред с Робби. Зови меня так, как ты меня всегда звал. Как в Шотландии, в Толлкроссе. Рэб. Вот кто я. Вот кем я всегда буду. Рэб Доран. Бунтари Толлкросса. БТК. Пиздатые были времена, а?

   На самом деле то были довольно поганые времена, но дом всегда кажется привлекательнее тогда, когда ты вдали от него, и в особенности, когда он вспоминается в дымке гаша. Словно сговорившись, я присоединился к его фантазиям, мы поностальгировали, выдув еще больше косяков перед тем, как отправиться по барам, где мы нажрались до свинячьего визга.

   Несмотря на реанимацию нашей дружбы, я проводил с Рэбом очень мало времени, в основном из-за работы. Днем, если я не ходил учиться языку, я зубрил грамматику или спал перед ночной сменой. Среди жильцов в нашей квартире была одна женщина по имени Валерия. Она помогала мне осваивать голландский, в изучении которого я начал добиваться больших успехов. Мое знание разговорных французского, испанского и немецкого также быстро улучшалось из-за большого количества туристов, с которыми мне приходилось общаться в отеле. Валерия стала хорошим другом; и что еще важнее – у нее была подружка по имени Анна, в которую я влюбился.

   Это было прекрасное время. Мой цинизм испарился и жизнь стала видеться приключением с неограниченными возможностями. Само собой разумеется, я перестал встречаться с Крисси и Ричардом и редко появлялся в районе красных фонарей. Они казались остатками гнусного и грязного периода моей жизни, периода, с которым я навсегда покончил. Я больше не испытывал желания и надобности намазывать свой член вазелином, чтобы погрузить его в дряблую задницу Крисси. У меня была красивая молодая подружка, с которой я мог заниматься любовью, и именно этим мы и занимались большую часть дня перед тем, как я выходил на свою вечернюю работу, еле волоча ноги от секса.

   Без преувеличения, жизнь была идиллической на протяжении всего оставшегося лета. Все это изменилось одним днем; теплым, ясным днем, когда мы с Анной сидели на центральной площади Дама. Я весь сжался, когда увидел Крисси. Она направлялась в нашу сторону. На ней были темные очки и она казалась еще более обрюзгшей, чем раньше. Она была нарочито вежливой и настояла на том, чтобы мы сходили в бар Ричарда на Вормесстраат и пропустили по маленькой. Я неохотно согласился, решив, что отказ может послужить причиной истерики.

   Ричард был искренне рад тому, что у меня подружка и она не Крисси. Я никогда не видел его более открытым. Я чувствовал себя слегка виноватым за то, что подверг его таким пыткам. Он рассказал мне про свой родной город, Утрехт.

   – Какие известные люди вышли из Утрехта? – мягко подкалывал я его.

   – О, куча народа.

   – Да? Назови одного?

   – Гммм... ну, Джеральд Ваненбург.

   – Чувак из ПСВ?

   – Да.

   Крисси злобно посмотрела на нас.

   – Кто такой чертов Джеральд Ваненбург? – резко сказала она, повернулась к Анне и подняла брови, как будто мы с Ричардом сказали какую-то глупость.

   – Знаменитый футболист, игрок сборной – промямлил Ричард. Пытаясь разрядить обстановку, он добавил. – Он когда-то встречался с моей сестрой.

   – Могу поспорить, ты бы хотел, чтобы он не с ней, а с тобой встречался, – зло ответила Крисси.

   На некоторое время воцарилось зловещее молчание, пока Ричард не принес стопки с текилой.

   Крисси все время крутилась вокруг Анны. Она поглаживала ее обнаженные руки, не переставая говорить ей, какая она красивая и стройная. Анна скорее всего смутилась, но не подавала виду. Мне была неприятна эта толстая жаба, лапающая мою подружку. Она становилась все более агрессивной с каждой выпитой рюмкой. Вскоре она начала расспрашивать, как у меня дела, и чем я сейчас занимаюсь. Ее тон был вызывающим.

   – Вот только мы его почти не видим в последнее время, да, Ричард?

   – Успокойся, Крисси... – ответил Ричард, чувствуя себя явно неловко.

   Крисси погладила Анну по щеке. Анна смущенно улыбнулась.

   – Он тебя трахает так же, как меня? В твою маленькую красивую попку? – спросила она.

   У меня было такое чувство, как будто с моих костей сорвали кожу. Лицо Анны исказилось, и она повернулась ко мне.

   – Я думаю, что нам лучше уйти, – сказал я.

   Крисси швырнула в меня пивной кружкой и стала оскорблять. Ричард вцепился в нее, не отпуская от барной стойки, иначе бы она ударила меня.

   – ЗАБИРАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ БЛЯДЬ И УЕБЫВАЙ! НАСТОЯЩИЕ БАБЫ ТЕБЕ НЕ ПО ДУШЕ, ДЖАНКИ ХУЕВ! ТЫ ЕЙ ПОКАЗЫВАЛ СВОИ РУКИ?

   – Крисси... – слабо начал я.

   – УЕБЫВАЙ! УЕБЫВАЙ ОТСЮДА! ТРАХАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ ДЕВОЧКУ, ЕБАНЫЙ ПЕДОФИЛ! Я НАСТОЯЩАЯ, Я НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА, МУДАК!

   Я буквально вытолкнул Анну из бара. Сайрус обнажил свои желтые зубы и невозмутимо пожал своими широкими плечами. Я обернулся и увидел, как Ричард успокаивает Крисси.

   – Я настоящая женщина, а не какая-то маленькая девочка.

   – Ты прекрасна, Крисси. Самая прекрасная, – нежно говорил Ричард.

   В каком-то смысле это было благословление. Мы с Анной зашли выпить в другой бар, и я рассказал ей всю правду про Ричарда и Крисси, не утаивая ничего. Я рассказал ей как херово я себя чувствовал, и в какой жопе находился, и как, хотя я ничего ей не обещал, довольно погано обращался с Крисси. Анна все поняла и мы решили забыть этот эпизод. В результате нашего разговора я почувствовал себя еще лучше, и моя последняя маленькая Амстердамская проблема разрешилась.

   Странно, но когда через несколько дней я услышал о том, что из Оостердока, рядом с Центральной Станцией, выловили тело женщины, то сразу же подумал о Крисси, она ведь была такой ебнутой. Правда, я быстро забыл об этом. Я наслаждался жизнью или хотя бы пытался наслаждаться, несмотря на то, что обстоятельства работали против нас. Анна поступила в колледж на модельера, и из-за моей ночной работы мы стали вести как корабли во время дрейфа, поэтому я всерьез подумывал подыскать себе другую работу. К тому же я скопил приличную сумму гульденов.

   Я в раздумьях валялся на диване, когда услышал настойчивый стук в дверь. Это был Ричард, и как только я открыл дверь, он плюнул мне в лицо. Я был слишком шокирован, чтобы почувствовать злость.

   – Ты убийца, твою мать! – прорычал он.

   – Что? – я все понял, но не мог это осмыслить. Тысячи импульсов заполнили мое тело, повергнув меня в ступор.

   – Крисси мертва.

   – Оостердок... это была Крисси...

   – Да, это была Крисси. Теперь ты рад?

   – НЕТ, МУЖИК... НЕТ! – запротестовал я.

   – Лжец! Долбанный лицемер! Ты обращался с ней как с дерьмом. Ты и такие, как ты. Ты скверно поступал по отношению к ней. Использовал ее и выкинул, как грязную тряпку. Воспользовался ее слабостью, ее желанием открыться. Такие люди, как ты, всегда так делают.

   – Нет! Это было совсем не так, – взмолился я, зная, что все было точно так, как он описал.

   Ричард молча стоял и смотрел на меня. У меня было такое чувство, будто он смотрит сквозь меня, усмотрев нечто, что было мне недоступно. Я прервал молчание, наверное длившееся несколько секунд, хотя казалось, что прошли минуты.

   – Я хочу пойти на похороны, Ричард.

   Он жестоко ухмыльнулся.

   – В Джерси? Ты же туда не поедешь!

   – Нормандские острова... – сказал я нерешительно. Я не знал, что Крисси была оттуда. – Я поеду, – заявил я ему.

   Я твердо решил поехать. Я чувствовал себя виноватым. Я должен поехать. Ричард окинул меня презрительным взглядом, затем заговорил низким, дрожащим голосом:

   – Сент-Хелье, Джерси. Дом Роберта Ле Маршана, отца Крисси. Следующий вторник. Ее сестра уже там, она занималась перевозкой тела.

   – Я хочу поехать. А ты?

   Он горько усмехнулся.

   – Нет. Она мертва. Я хотел ей помочь, когда она была жива.

   Он повернулся и пошел прочь. Я смотрел ему вслед, пока его спина не растворилась в темноте, затем вернулся в квартиру, не в состоянии унять дрожь по всему телу.

   Мне нужно было добраться до Сент-Хелье ко вторнику. Местонахождение Ле Маршана можно будет выяснить позднее, когда я доберусь до острова. Анна захотела поехать вместе со мной. Я сказал ей, что я совершенно неподходящий компаньон для такого путешествия, но она настояла на своем. Вместе с Анной, терзаемый чувством вины, которое, казалось, просочилось в арендованную мной машину, я проехал через Голландию, Бельгию и Францию к небольшому порту Сент-Мало. Я думал о Крисси, конечно, но одновременно и о других вещах, о которых раньше не задумывался. Начал думать о политике Европейской интеграции, пытаясь понять, хорошо это или плохо. Я пытался сопоставить точку зрения политиков с тем парадоксом, что узрел, проезжая по уродливым дорогам Европы; абсурдная несовместимость с неминуемым политическим объединением. Представления политиков казались еще одной мошеннической схемой для выкачивания денег из населения или очередной попыткой властных структур закрутить гайки. Пока мы не достигли Сент-Мало, мы ели в захудалых придорожных забегаловках. По приезде мы с Анной сняли номер в дешевом отеле и надрались в стельку. Следующим утром мы на пароме отправились в Джерси.

   Мы прибыли в понедельник и снова сняли комнату в отеле. В Jersey Evening Post не было никаких объявлений о похоронах. Я достал телефонный справочник и поискал Ле Маршана. В справочнике их было шесть, но только один – Р. Мужчина поднял трубку.

   – Алло?

   – Алло. Я хотел бы поговорить с Мистером Робертом Ле Маршаном.

   – Я Вас слушаю.

   – Извините за беспокойство, но мы друзья Крисси и приехали из Голландии на похороны. Мы знаем, что все запланировано на завтра, и хотели бы присутствовать.

   – Из Голландии? – мрачно повторил он.

   – Да. Мы сейчас в отеле «Гарднер».

   – Ну, вы проделали долгий путь, – констатировал он. Его классический, вкрадчивый английский акцент сильно раздражал. – Похороны в десять. Церковь Святого Томаса, кстати, через дорогу от вашего отеля.

   – Спасибо, – сказал я, но он уже положил трубку.

   Как констатация факта...Казалось, будто для Мистера Ле Маршана все было просто констатацией фактов.

   Я чувствовал себя выжатым как лимон. Несомненно, его холодность и неприязнь были следствием предположений, которые он сделал насчет амстердамских друзей Крисси и причины ее смерти; когда ее выловили из дока, в ее желудке нашли кучу барбитуратов.

   На похоронах я представился ее матери и отцу. Ее мать была маленькой, иссохшей женщиной, уменьшенной этой трагедией до практически полного небытия. Ее отец выглядел как человек, чувствующий большую вину за случившееся. Я явно ощущал его ощущение краха и ужаса, и это снижало мое чувство вины за свою маленькую, но решающую роль в смерти Крисси.

   – Я не хочу лицемерить, – сказал он. – Мы не всегда находили общий язык, но Кристофер был моим сыном, и я любил его.

   Я почувствовал комок в груди. В моих ушах зазвенело и кислород, казалось, испарился в атмосфере. Все внешние звуки затихли. Я каким-то образом сумел кивнуть головой, извиниться, и отойти от родственников, собравшихся вокруг могилы.

   Я стоял, содрогаясь в замешательстве, и прошлые события вихрем пронеслись в моей голове. Анна крепко обняла меня и остальные наверняка подумали, что я убит горем. Какая-то женщина подошла к нам. Она была более молодой, подтянутой и красивой версией Крисси... Криса...

   – Вы знаете, да?

   Я стоял, уставившись куда-то вдаль.

   – Пожалуйста, только ничего не говорите отцу с матерью. Разве Ричард не сказал вам?

   Я отрешенно качнул головой.

   – Это убьет маму и папу. Они до сих пор ничего не знают о его перемене... Я привезла тело домой. Попросила постричь его волосы, одеть его в костюм. Я подкупила их, чтобы они ничего не рассказали родителям... это причинит лишь боль. Он не был женщиной. Он был моим братом, понимаете? Он был мужчиной. Таким он родился, таким был похоронен. Все прочее лишь причинило бы боль тем, кто остался. Вы же понимаете? – с мольбой в глазах сказала она. – Крис был в смятении. Здесь у него была полная каша, – она указала на голову. – Бог свидетель, я пыталась. Мы все пытались. Родители могли свыкнуться с наркотиками, даже с гомосексуализмом. Для Кристофера это все было большим экспериментом. Он пытался найти себя... вы же знаете, как у этих бывает. – Она посмотрела на меня со смущением, смешанным с презрением. – Я имею в виду, у такого типа людей.

   Она заплакала.

   Ее одновременно терзали печаль и гнев. При таких обстоятельствах можно было не подвергать ее слова сомнению, хотя что же они пытались скрыть? В чем была проблема? Что было не так в реальности? Как экс-джанки я знал ответ на это. Часто в реальности много чего идет не так. Да и чья реальность то была, если на то пошло?

   – Все в порядке, – сказал я.

   Она с благодарностью кивнула головой и присоединилась к остальным. Мы долго не задерживались. Нам нужно было успеть на паром.

   Когда мы приехали в Амстердам, я разыскал Ричарда. Он извинялся за то, что втянул меня во все это.

   – Я неверно судил о тебе. Крис совершенно слетел с нарезок. Ты не был причиной его смерти. Жестоко с моей стороны было отправлять тебя туда без объяснений.

   – Нет, я заслужил это. Я был последним дерьмом, – грустно сказал я. Мы выпили несколько бутылок пива, и он рассказал мне историю Крисси. Нервные срывы, решение в корне поменять свою жизнь и пол; она потратила большую часть наследства на операцию. Начала с ввода женских гормонов – эстрогена и прогестерона. Они помогли росту ее грудей, смягчили ее кожу и уменьшили волосяной покров на теле. Ее мышцы потеряли силу, и распределение ее подкожного жира изменилось, все более напоминая женскую структуру. Волосы на лице она удалила электролизом. После этого – операция на горле и голосовых связках: в результате у нее исчез кадык и смягчился голос. Курс речевой терапии наладил произношение.

   Так она проходила три года перед тем, как приступить к самой радикальной операции, которую надо было выполнять в четыре этапа. Пенектомия, кастрация, пластическая реконструкция и вагинопластия, образование искусственного влагалища, построенного путем создания углубления между простатой и прямой кишкой. Влагалище было сделано из тканей, пересаженных с бедра, и было покрыто тканями с полового члена и/или мошонки, чтобы, как объяснил Ричард, получить возможность испытывать оргазм. Форма влагалища была достигнута при помощи специального слепка, который ей пришлось носить в течение нескольких недель после операции.

   В случае с Крисси, эти операции послужили причиной сильной депрессии, и она начала принимать большие дозы болеутоляющих, что было не самым лучшим выходом, если учесть ее прошлое. Это увлечение, по признанию Ричарда, и стало главной причиной ее смерти. Он видел, как она выходила из бара рядом с Площадью Дам. Она купила барбитураты, приняла их, потом была замечена в нескольких барах рядом с каналом. Это могло быть самоубийством или несчастным случаем. Скорее всего, нечто среднее.

   Кристофер и Ричард были любовниками. Он с любовью говорил о Кристофере, радуясь тому, что теперь может называть его Крисом. Он рассказал про его амбиции, одержимости, мечты; их амбиции, одержимости и мечты. Нередко они подходили близко к тому, чтобы найти свою нишу; в Париже, Лагуна-Бич, Ибице или Гамбурге; они подходили близко, но никогда вплотную. И не как Евротрэш, а просто как люди, хотевшие нормально пожить.

СТОУК НЬЮИНГТОН БЛЮЗ

   В последний раз я вмазался в туалете на пароме, потом побрел на палубу. Это было потрясающе; брызги в мое лицо, пронзительно кричащие чайки, преследующие судно. Волна пролонгированного прихода прокатила по моему телу. В ногах правды нет. Я схватился за поручень и блеванул едкой желчью в Северное Море. Какая-то женщина бросила на меня озабоченный взгляд. Я ответил ей благодарной улыбкой.

   – Стараюсь обрести свои морские ноги, – закричал я и завалился на шезлонг, заказав черный кофе, пить который и не собирался.

   С переправой все в порядке. Я смягчился и раздобрел. Просто сидел, храня молчание, вне всяких сомнений бессмысленный труп для всех остальных пассажиров, вовлеченный в многозначительный внутренний диалог с самим собой. Я проигрывал историю настоящего времени, определив себе добродетельную роль, оправдывая мелкие зверства, навязываемые другим, наряду с предоставлением им необходимого понимания и знания.

   Меня начало ломать в поезде: Гарвич – Колчестер – Маркс Тай – Келведон – Челмсфорд – Шенфилд ЭТОТ ПОЕЗД НЕ ДОЛЖЕН ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ В ЕБАНОМ ШЕНФИЛДЕ – Ромфорд КАЖДЫЙ ДЮЙМ ПУТИ ОТДАВАЛСЯ ВО МНЕ НА ЭТОМ ПОЕЗДЕ (Что насчет Мэннингтри, куда подевался среди всех этих остановок чертов Мэннингтри?) ДО ЛОНДОНА Ливерпул Стрит. На метро можно попасть куда угодно, кроме Хакни. Слишком болотистое место. Я сошел на Бетнал Грин и запрыгнул на 253-й автобус, шедший к Лоуэр Клэптон Роуд. Проехал вниз по Хомертон Роуд и оказался в округе Кингсмид. Я надеялся, что Донован все еще сквотничает на третьем этаже. И также надеялся, что он не злится на меня из-за того инцидента в Стоквелле, все это уже бурьяном поросло, разумеется. Я пропиздовал мимо каких-то детей-убийц-домашних-животных-со-злобными-лицами, напылявших аэрозолью на стене стилизованные неразборчивые слоганы. Так же старо, как это гетто.

   – Смотри сюда! Чертов джанки!

   Должен ли я выебать этих детей до того или после того, как я убью их?

   Впрочем, ничего подобного я не сделал. Неподходящее время.

   Дон по-прежнему здесь. Эта укрепленная дверь. Теперь мне только надо волноваться, дома ли он, и если он дома, то пустит меня или нет. Я громко постучал.

   – Кто там? – голос Энджи. Дон и Эндж. Я не удивлен; я всегда думал, что они кончат на одной игле и в одной постели.

   – Открой, Эндж, твою мать. Это я, Юэн.

   Ряд замков с щелчком повернулись и на меня уставилось лицо Эндж. Ее резкие черты стали заметнее, чем обычно, и подчеркнуто высечены, словно из мрамора, героином. Она дала мне пройти и заперла дверь.

   – Дон дома?

   – Не, вышел, недавно.

   – Есть ширево?

   Ее рот дернулся книзу, и ее темные глаза взирали на меня так же, как кошка смотрит на загнанную в угол мышь. Она размышляла, соврать ли ей, но, заметив мое отчаяние, решила не врать.

   – Как было в "Даме? – она играла со мной, корова ебнутая.

   – Мне нужна вмазка, Эндж.

   Она достала немного продукта, помогла мне приготовить и пустить по вене. Приход выстрелил сквозь меня, сопровождаемый поднимающимся приливом тошноты. В ногах правды нет. Я блеванул на Daily Mirror. На первой странице красовался подмигивающий и поднимающий большие пальцы вверх Пол Гаскойн, в тракции и гипсовой повязке. Эта газета была восьмимесячной давности.

   Эндж приготовила вмазку для себя, используя мою технику. Я не слишком обрадовался этому, но на самом деле не мог выдавить из себя ни слова. Я глядел на ее холодные, рыбьи глаза, врезанные в кристаллическую плоть. Ты мог разорвать себя на куски при виде ее носа, скул и подбородка.

   Она села рядом со мной, но уставилась куда-то вперед вместо того, чтобы повернуть свое лицо ко мне. Она медленно, даже монотонно, затянула нескончаемую бодягу о своей жизни. Я ощущал себя, как джанки-священник на исповеди. Она сообщила мне, что ее изнасиловала орава подонков и из-за этого она чувствовала себя так скверно, что с тех пор села на иглу. Меня охватило ощущение дежа вю. Я был уверен, что она рассказывала мне это раньше.

   – Больно, Юэн. Чертовски больно внутри. Продукт – единственная вещь, снимающая боль. И я ничего не могу с этим поделать. Я мертва внутри. Ты не можешь понять. Ни один мужчина не может понять. Они убили часть меня, Юэн. Лучшую часть. То, что ты видишь здесь, ничтожный призрак. И не имеет особого значения, что случится с этим долбанным призраком.

   Она взяла шприц, поставила на контроль, дергаясь с оценивающим видом, пока продукт всасывался в ее клетки.

   По крайней мере, приход заткнул ее. Что-то тревожное витало в воздухе, когда она говорила таким беспонтовым образом. Я поглядел на Mirror. Несколько мух пировало на Газзе.

   – Урела насильники. Собери команду, они огребут пиздюлей, – решился я вставить хоть что-то.

   Она посмотрела на меня, медленно покачала головой, и снова отвернулась.

   – Нет, так не получится. Никто не обладает большими завязками, чем эти чуваки. Они постоянно проделывают это с женщинами. Один из них забуривается в клуб и выходит обратно с чиксой. Остальные ждут снаружи и просто ебут ее во все дыры так долго, как они хотят.

   Мне показалось, что я подобрался ближе к пониманию того, какие ощущения должен испытывать человек, и что приходит ему на ум, когда десяток урелов на Клэпхэм Джанкшн дают прикурить его анальному отверстию.

   – Это последняя, – пробормотала она в задумчивом удовлетворении. – Я надеюсь, что Дон принесет немного.

   – Тебе и мне, крошка, тебе и мне обоим.

   Время, казалось, текло бесконечно, прошли часы или минуты, и Дон наконец-то объявился.

   – Какого хрена ты здесь делаешь, чувак?

   Он положил свои руки на бедра и, выгнув шею, уставился на меня.

   – Рад видеть тебя, кореш, и все такое.

   Выглядело так, словно оттенок кожи Дона был растворен и обесцвечен герычем. Майкл Джэксон наверное заплатил миллионы, чтобы добиться такого же эффекта, достигнутого Доном с джанком. Он напоминал Юбилей, из которого высосали весь лед. Если поразмыслить, то и Эндж была в прошлом более розовой. Казалось, что если ты принимаешь достаточно джанка, то совершенно теряешь все расовые характеристики. Джанк действительно делает каждую отдельно взятую черту личности неуместной.

   – Ты пустой?

   Его акцент изменился. От высокого пронзительного скулежа Северного Лондона он перешел к насыщенному, тяжелому ямайкскому дрэду (выговору – прим.перев.).

   – Как хуй. Я здесь, чтобы затариться.

   Дон повернулся к Эндж. Можно было сразу сказать, что он ничего не надыбал и собирался проломить ей башню за то, что она отдала мне последнюю заначку. Как только он заговорил, раздался тяжелый удар в дверь, и хотя она держалась крепко, все же после очередной пары ударов каркас отделился от стены и вся эта штука обрушилась внутрь. В дверном проходе стояли два парня с кувалдами. Они выглядели настолько ненормально, что я почти обмочился, когда группа свиней ворвалась внутрь и обступила нас со всех сторон. Я заметил выражение разочарования на лице одного из самых матерых, держащего в руках ордер на обыск. Он понимал, что если бы мы были с чем-то, то немедленно помчались бы в сортир сливать продукт, но никто из нас не двинулся с места. Мы были не при товаре. Они ритуально перевернули все вверх дном. Один коп подобрал мою технику и насмешливо взглянул на меня. Я поднял вверх брови и лениво ему улыбнулся.

   – Давайте-ка отправим этот мусор в чертов участок, – заорал он.

   Нас выволокли из квартиры, стащили вниз по лестнице и подвели к мясовозке. Раздался громкий хлопок, когда в крышу фургона ударилась бутылка. Он остановился и пара копов вышла наружу, но им было глубоко наплевать на поиски детей, которые, наверное, бросили ее с балкона. Они впихнули нас к остальным задержанным, пробормотав на удивление мрачную угрозу.

   Я поглядел на Дона, сидящего напротив. Машина пронеслась мимо тюрьмы на Лоуэр Клэптон Роуд, затем мимо станции Далстон. Мы направлялись в Стоук Ньюингтон. Известный участок. Такой же известный для меня, как для Дона почти несомненно судьба попавшего в него Ирла Бэррата.

   В участке они попросили меня вывернуть карманы. Я так и сделал, но уронил связку ключей. Я нагнулся, чтобы подобрать их, и мой шарф свесился на пол. Какой-то коп встал на него, прижав меня как таракана, беспомощного, согнувшегося вдвое, неспособного даже поднять голову.

   – Поднимайся! – зарычал другой.

   – Вы стоите на моем шарфе!

   – Поднимай свою блядскую тухлую джанковую задницу!

   – Я ни хера не могу двинуться, вы стоите на моем шарфе!

   – Я сейчас дам тебе ебаный шарф, шотландская гнида!

   Он припечатал меня сбоку ногой и я распластался на полу, сложившись, словно лонгшез. Это было больше из-за шока, нежели от силы удара.

   – Поднимайся! Поднимайся, твою мать!

   Пошатываясь, я встал на ноги, кровь прилила к голове. Меня бросили в комнату для допроса. Мой мозг заволокло дымкой, когда они пролаяли мне несколько вопросов. Мне удалось промямлить какие-то невразумительные ответы, и они отволокли меня сушиться в обезьянник. Большая, покрытая белым кафелем комната, со скамейками по периметру и с ассортиментом пенных и виниловых матрасов на полу. Обезьянник был переполнен алкашами, мелким жульем и каннабис-дилерами. Я узнал пару черных чуваков из Лайна, на Сэндрингхэм Роуд. Я отчаянно пытался не встретиться с ними взглядом. Тамошние дилеры ненавидели героинщиков. Расистские свиньи преследовали их за геру, тогда как они имели дело только с дурью.

   К счастью они не обратили на меня внимания, потому что два крепко сложенных белых парня, один из них с сильным ирландским акцентом, начали пиздить ногами одноухого трансвестита. Когда они почувствовали, что сделали достаточно, то начали мочиться на лежащую ничком фигуру.

   Казалось, я пробыл уже здесь вечность; меня все сильнее начинало ломать, и я все больше и больше впадал в отчаяние. Затем в комнату швырнули Дона, изломанного и избитого. Полицейский, втащивший его в обезьянник, вполне мог заметить, что одноухий мальчик на полу порядочно измудохан, но он лишь презрительно покачал головой и запер дверь. Дон сел рядом со мной на скамейке, спрятав ладонями лицо. Сначала я заметил кровь на его руках, но потом увидел, что она течет из его носа и довольно сильно распухшего рта. Он, очевидно, поскользнулся на чем-то и свалился с лестницы. Такое часто случается в полицейском участке в Стоуки с черными парнями. Как с Ирлом Бэрратом. Дон весь трясся. Я решился заговорить.

   – Говорю тебе, старый, я охуительно разочарован правоохранительной системой этой страны, по крайней мере ее местными представителями, особенно здесь, в Стоуки.

   Он повернулся ко мне, в полной мере продемонстрировав на лице результаты своего падения. Могло быть и хуже.

   – Я не выберусь отсюда, мужик, – проговорил он дрожащим голосом, и его глаза распирал страх. Он был серьезен. – Ты слышал о Бэррате. Это место тем и известно. Я неподходящего чертова цвета, особенно для чувака с подсадкой. Я не выберусь живым.

   Я было собрался его успокоить, но тут оказалось, что он был не так далек от истины. К нам подошли три черных парня. Они наблюдали и слушали.

   – Хэй брат, ты болтался с этим отребьем, вот и получил, чего заслуживал, – издевательски заметил один.

   Мы нарвались. Чуваки начали базарить о гере и дилерах, подначивая себя, чтобы выплеснуть на нас свою злобу. Избиение белыми одноухого трансвестита бесспорно разожгло их аппетит.

   Выручили зашедшие копы. Когда они схватили нас и грубо поволокли из комнаты, я подумал об огне и полыме. Нас развели по разным допросным комнатам. В моей не оказалось стульев и я сел на стол. Мне пришлось ждать очень долго.

   Я вскочил, когда вошли две свиньи, нарушившие мое одиночество. Они принесли с собой несколько стульев. Свинья с посеребренными сединой волосами, но на удивление свежим лицом, сказала мне садиться.

   – Кто дает тебе товар? Давай же, Джок (Джок – на сленге «шотландец» – прим.перев.). Юэн, не так ли? Ты же не дилер. Кто затаривается этим ширевом? – спросил он. Его глаза переполняло лениво наигранное сочувствие. Он выглядел как чувак, просекавший фишку.

   У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

   Другой коп, коренастый, быковатого вида, темноволосый, с придурковатой короткой стрижкой, раздраженно бросил:

   – Его дружок, мудацкий ниггер. Этот зашоренная обезьяна из джунглей с героином вместо банана, не так ли, Джок? Ладно, тебе лучше начать говорить, сынок, потому что у нас теперь в соседней комнате объявилась первая в мире черная канарейка, чирикающая на одно слово десять, и тебе, поверь мне, не понравится песенка, которую она поет.

   Они дали мне немного времени на размышление, но не могли достучаться до того места в моей голове, куда я заполз.

   Затем один из них выложил на стол пакетик белого порошка. На вид хороший продукт.

   – Маленькие дети в школе ширяются этим товаром. Кто толкает им его, Юэн? – спросил мальчик Серебряной Мечты.

   У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

   – Я просто употребляю иногда. Да и нет столько лаве барыжничать, и мне плевать, какие козлы этим занимаются.

   – Черт возьми, я вижу, что нам следует пригласить сюда переводчика. Какой-нибудь дежурящий сегодня вечером хрен говорит по-шотландски? – воскликнул темноволосый мудак. Тормоз Серебряной Мечты проигнорировал его. Он продолжил:

   – Вы все, чертовы долбоебы, гоните одно и тоже фуфло. Вы все, блядь, употребляете, так? Никто не продает. Он просто растет на деревьях, да?

   – Не, на полях, – сказал я, немедленно об этом пожалев.

   – Что ты, твою мать, сказал? – он поднялся, стукнув кулаком по столу так, что костяшки побелели.

   – Маковые поля. Опиум. Растет на полях, – промямлил я.

   Его рука обхватила мою шею и стиснула ее. Он продолжал давить. Такое впечатление, словно я наблюдал со стороны, как душат кого-то другого. Я вцепился обеими руками в его руку, но не смог ослабить хватку. Это сделал Серебряный.

   – Оставь, Джордж. Достаточно. Отдышись, сынок.

   В моей голове беспощадно стучало от прилива крови, и я чувствовал себя так, будто мои легкие никогда снова не заполнятся до полного объема.

   – Мы знаем расклад, сынок, мы приготовили для тебя на подпись показания. Я не хочу, чтобы ты подписывал что-то, о чем будешь потом сожалеть. Даем тебе время. Взгляни на них. Прочитай. Усвой. Как я сказал, даем тебе время. Все, что ты хочешь изменить, мы можем изменить, – вкрадчивым голосом втюхивал он мне.

   Темноволосый избавился от враждебности в своем голосе.

   – Сдай нам ниггера, сынок, и ты можешь уйти отсюда с этим. Лучший фармацевтический продукт, а, Фред? – он дразняще помахал герой передо мной, доставляя мне танталовы муки.

   – Так они сказали мне, Джордж. Давай, Юэн, приди в себя, расслабься. Ты кажешься достаточно приличным типом, забей на все это. Считай, что тебе крупно повезло, рыжий, выше головы не прыгнешь.

   – Шотландцы, англичане, никакой разницы, не правда ли? Мы все белые люди. Париться в тюрьме из-за какого-то чертова Конго? Пораскинь мозгами, Джок. Еще один долбанный цветной говнюк сядет, кто он для тебя, а? В них уж точно нехватки не будет, как думаешь?

   Подстава. Козлы в белых рубашках. Они упрятали Дрю из Монктонхолла в Оргрив за забастовку "84-го. Теперь они хотят Донована. Не тот цвет кожи. Они представили его начальству как Крупную Шишку. Эти показания читались как Агата Кристи. Дон и я однажды схлестнулись, но он был свой. На самом деле он был мне больше братом, чем какая-нибудь родня. Но что он рассказал обо мне? Солидарность в отказе, или же он сдал меня с потрохами? Эти паскудные показания читались как Агата Кристи. Что насчет Эндж? Она, наверное, сдала всех только за тем, чтобы спасти свою шкуру. Меня начало ломать, стало по-настоящему херово. Если я подпишу, то получу ширево. Я смогу вмазаться. Рассказать газетам историю о том, как они получили эти показания. У НИХ НИ ХУЯ НА МЕНЯ НЕТ. Ломка. Отрава. Дон. НЕ ПОДДАВАЙСЯ ломка гера ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ, они упрячут Дона, упрячут его за всю эту Агату Ебаную Кристи ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ.

   – Дайте мне ручку.

   – Знал, что у тебя есть мозги, Джок.

   Я сунул пакетик порошка, мои тридцать серебренников, в задний карман. Они порвали полицейский протокол. Я был свободен. Когда я вышел в приемную, то увидел сидевшую там Эндж. Я понял, что она тоже продалась. Она горько взглянула на меня.

   – Правильно, вы двое, – сказал дежурный коп. – Свободны и держитесь подальше от неприятностей.

   Два копа, допрашивавшие меня, стояли рядом с ним. Я обрадовался возможности уйти. Эндж была так нетерпелива, что бросилась к зеркальной стеклянной двери сразу же, как только коп сказал нам убираться. Когда стекло и ее голова соприкоснулись, ее, казалось, отбросило на колени, и она дрожала, словно мультяшка. Я нервно засмеялся, присоединившись к гоготу копов.

   – Глупая пизданутая шлюха, – презрительно ухмыльнулся темноволосый.

   Эндж пребывала в прострации, когда я вывел ее на воздух. Слезы струились по ее лицу. На ее лбу образовалась шишка.

   – Ты заложил его, твою мать, да? ЗАЛОЖИЛ, ДА?

   Макияж потек. Она выглядела как Элис Купер во время самого неудачного представления за всю свою историю.

   – А ты, тогда, нет?

   Молчание было красноречивым, затем она призналась утомленным голосом.

   – Да, ну, вынуждена была, чтобы самой не загреметь, а? Я просто должны была выбраться оттуда. Мне было по-настоящему хреново.

   – Понимаю, что ты имеешь в виду, – согласился я. – Мы разберемся со всем этим позже. Повидаем адвоката. Расскажем чуваку, что мы дали показания под давлением. Дон выйдет на волю смеясь. Даже получит компенсацию. Сначала вмажемся, придем в себя и повидаем адвоката. Свидетельство о неправильном дознании поможет Дону в судебном процессе. Оправдаем его. Он, черт возьми, отблагодарит нас за это!

   Я понимал, что все это вилами на воде писано. Я слинял; оставил Дона перед какой-там-угодно судьбой, ожидающей его. Просто я мог чувствовать себя лучше, если бы прошел через этот сценарий.

   – Да, давай вытащим его, – согласилась Эндж.

   Снаружи участка стояла группа демонстрантов. Казалось, будто они устроили тут круглосуточный пикет. Они протестовали против жестокого обращения с молодыми черными, и особенно насчет Ирла Бэррата, чувака, угодившего в Стоуки, свалившегося однажды ночью с лестницы, и вышедшего обратно в полиэтиленовом мешке. Скользкие ублюдки, эти ступеньки.

   Я узнал чувака из черной прессы, The Voice, и направился прямо к нему.

   – Послушай, приятель, они забрали туда одного черного парня. Они по-настоящему уделали его. Заставили нас подписать на него показания.

   – Как его зовут? – спросил чувак. Роскошный Афро-английский голос.

   – Донован Прескотт.

   – Чувак из Кингсмид? Героинщик?

   Я стоял, глядя на него, и его лицо посуровело.

   – Он не сделал ничего плохого, – взмолилась Эндж.

   Я ткнул в него пальцем, проецируя мой гнев с себя на него.

   – Напечатай ебты или будь проклят, ты, козел! Не имеет значения, кто он такой, он обладает такими же правами, как и любой другой ублюдок!

   – Как твое имя, мужик? – спросил репортер.

   – А какое это имеет отношение к делу?

   – Зайдем в офис. Сфотографируем тебя, – улыбнулся Афро. Он знал, что это было без мазы. Я ничего никому в этом случае не скажу; полиция тогда откроет сезон охоты на меня.

   – Да делай, что хочешь, твою мать, – сказал я, поворачиваясь.

   Крупная женщина подошла ко мне и стала кричать.

   – Они держат там хороших Христианских мальчиков. Лероя Дюкейна и Орита Кэмпбелла. Мальчиков, не сделавших ничего плохого. Именно об этих мальчиках мы здесь говорим, а не о каком-то грязном наркотическом дьяволе.

   Высокий раста в Джон Ленноновских очечках угрожающе поднял плакат прямо перед моим носом. На нем было написано:

   РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЧЕРНОЙ МОЛОДЕЖИ

   Я повернулся к Эндж и потащил ее, дрожа, подальше от этой заварухи, и несколько ругательств и угроз, выкрикнутых нам вслед, звенело в моих ушах. Я думал, что за нами следят. Мы шли в молчании и не проронили ни слова, пока не дошли до станции Далстон Кингслэнд. Параноидальный Город.

   – Куда ты? – спросила Эндж.

   – Я направлюсь на поезде по Северной Лондонской линии к этому корешу Элби на Кентиш Таун. Я собираюсь привести себя в порядок ширевом этих свиней, затем двинусь к Бушу. Там цивилизованнее, ты понимаешь? Я по горло сыт Хакни, это даже хуже, чем возвращаться обратно на дорогу. Чертовски ограничено все. Слишком много шумных лицемерных скотов. Изолированных, вот в чем проблема. Никакого метро. Недостаточно социального контакта с остальными в Дыме (Дым – одно из слэнговых названий Лондона – прим.перев.). Чертово урбанистическое захолустье.

   Я занимался пустословием. Нес околесицу на ломке.

   – Я отправлюсь с тобой. Квартира накрылась, она теперь засвечена. Свиньям плевать на сохранность дверей.

   Я не хотел тащить с собой на буксире Эндж; у нее был вирус неудачницы, по-настоящему хуевый. Неудача обычно передается с близким соседством страдальцев по ломке. Тем не менее, я немногое мог сделать или сказать, когда подошел поезд и мы сели друг напротив друга в подавленном, болезненном молчании.

   Когда поезд тронулся, я бросил на нее украдкой взгляд. Я искренне надеялся – она ведь не ожидает, что я буду с ней спать. Сейчас мне не до секса. Может быть Элби, если она захочет этого. Мысль неприятная, но только потому, что все мысли по внешним для меня вопросам были неприятными и раздражающими. «Я вскоре буду свободен от всего этого, невзирая ни на что; свободен от их мелочной инерции», – думал я, нащупывая пакетик в кармане штанов.

НДС-96

   В течение неприлично долгого времени Фиона доставала Валери приглашениями поужинать у них с Кейтом. Мы пропускали ее настойчивые просьбы мимо ушей, но, в конце концов, стало неловко постоянно извиняться, и показалось, что лучше однажды вечером действительно прийти, чем отвечать на ее звонки.

   Мы застали Фиону в чрезвычайно приподнятом настроении. Ее повысили в должности на службе, а работала она в корпоративной страховой компании, продававшей полисы бизнесменам. Успех продаж на этом уровне на девяносто процентов зависит от искусства общения с клиентом, что, в свою очередь, как скажет вам любой откровенный сотрудник-пиарщик, складывается из девяноста пяти процентов радушия и только пяти – информации. Проблема у Фионы была в том, что она, как и многие одержимые карьерой люди, не могла отключиться от своей профессиональной роли и вследствие этого становилась невыносимо скучной.

   – Заходите! Рада вас видеть! Господи! Чудесное платье, Вал! Где ты его купила? Кроуфорд, ты прибавил в весе. Хотя тебе идет. Он качается, Вал? Ты качаешься, Кроуфорд? Вы оба великолепно выглядите! Я пойду принесу чего-нибудь выпить. Водка с тоником для тебя, Вал. Присаживайтесь, присаживайтесь, хочу услышать обо всех ваших приключениях, обо всем, господи, да мне тоже есть что рассказать... Полагаю, ты хочешь «Джек Дэниэлс», Кроуфорд?

   – Ну, неплохо было бы достать банку пива.

   – Ах, пиво... Ох, прости. Боже. У нас кончилось пиво. О Господи! Кроуфорд и его пиво!

   После всей этой суеты, она непременно должна заклеймить мой главный грех – просьбу о пиве. Я, скрипя сердцем, согласился на «Джек Дэниэлс», приготовленный ею специально для меня.

   – Ах, Вал, боже, я должна рассказать тебе о потрясающем парне, которого недавно встретила, – начала Фиона, не замечая нашего удивления и дискомфорта.

   Нам не пришлось прямо спросить: «Где Кейт?», – но выражение наших глаз сказало все за нас.

   – Боже, я даже не знаю, как показать это. Боюсь, придется поведать довольно плохие новости о состоянии Кейта.

   Она пересекла просторную комнату и откинула покрывало со стеклянного аквариума, стоявшего у стены. Включила лампу сбоку от него и позвала:

   – Проснись, проснись, здесь Валери и Кроуфорд!

   Сначала я подумал, что в аквариуме рыбки, и что Кейт просто бросил эту ворону, и потрясенная Фиона решила перенести свою эмоциональную привязанность на домашних животных в форме каких-то тропических тварей. И всегда предаваться, наблюдая за ними, горьким воспоминаниям.

   Затем я заметил в аквариуме голову. Человеческую голову, отделенную от тела. Более того, эта голова казалась живой. Я подошел ближе. Глаза двигались. Волосы шевелились как у медузы-горгоны, выглядя невесомыми в маслянистой жидкости желтоватого цвета. Всякие трубочки, трубки и провода, прикрепленные, в основном, к шее, торчали в разные стороны. Под аквариумом была панель управления с различными переключателями, лампочками и циферблатами.

   – Кейт... – заикаясь, пробормотал я.

   Голова подмигнула мне.

   – Не ждите слишком многого в плане общения, – сказала Фиона, взглянув на аквариум. – Бедняжка. Он не может говорить. Нет легких, видите ли.

   Она поцеловала аквариум, затем вытерла оставленный помадой след.

   – Что с ним случилось? – Валери переминалась с ноги на ногу.

   – Это устройство поддерживает в нем жизнь. Замечательно, правда? Оно стоило нам четыреста тридцать две тысячи фунтов. – Она огласила цифру медленно, с заговорщеской осторожностью и наигранным шоком. – Знаю, знаю, – продолжила она, – вы спросите, как мы смогли себе такое позволить.

   – На самом деле, – холодно прервал я ее, – мы хотим знать, что произошло с Кейтом.

   – Ах, боже, конечно, простите! Это должно вас шокировать до глубины души. Кейт несся по М25 по направлению к Гилдфорду, когда Порше слетел с дороги. Шины лопнули. Очевидно, машина проскочила через две полосы, перелетела через заграждение и подставилась прямо под встречный транспорт. Лобовое столкновение с огромным грузовиком; Порше просто был раздавлен всмятку, и как вы понимаете, Кейт был почти мертв; в известном смысле дело так и обстояло. Бедный Кейт, – она снова взглянула на аквариум, впервые на наших глазах немного погрустнев и помрачнев.

   – Один врач из медицинской исследовательской компании сказал мне так: «В общепринятом смысле слова ваш муж мертв. Его тело раздроблено на кусочки. Большинство главных органов ни к чему не пригодно. Однако голова и мозг остались неповрежденными. У нас есть новый аппарат, спроектированный в Германии и впервые опробованный в США. С вашего согласия мы можем его предоставить для поддержания в Кейте жизни. Это очень дорого, но мы можем заключить соглашение на сумму его страховки, поскольку он технически мертв. Это сложный вопрос, – говорил врач, – и мы оставим этическую его сторону философам. В конце концов, мы и платим налоги для того, чтобы у них была возможность сидеть и размышлять в своих башнях из слоновой кости». Вот все, что он сказал. И я предпочла такой вариант. В любом случае, он заверил меня, что хотя их юристам надо оформить кучу документов, чтобы расставить все точки над "и", они заинтересованы, по его словам, в конечном результате. «Вы согласны?» – спросил он. Ну и что, боже, я могла ответить?

   Я посмотрел на Вал, затем на Кейта. Сказать было нечего. Возможно в один прекрасный день, с нынешними достижениями в медицинской науке, они найдут тело с безнадежно поврежденной головой и окажутся в состоянии сделать трансплантацию. В них не будет недостатка; я подумал о самых разных политиках. Я полагал, что поиск здорового тела, к которому можно приставить голову, и было причиной для этих отвратительных эксцентричных экспериментов. Я не хотел на самом деле знать всю правду.

   Мы сели за стол. Возможно, Фиона и скажет, что вечер удался – как запланированное рабочее задание или проект, который нужно непременно выполнить. Мной была допущена пара незначительных промахов, например, когда я отказался от бокала вина.

   – Я за рулем, Фиона. Лучше орешков пожую... – я поглядел на то, что осталось от Кейта в аквариуме, и пробормотал извинение. Его глаза моргнули.

   Пока Фиона суетливо бегала туда-сюда из кухни, Валерия тщетно уговаривала ее сесть и расслабиться. Она чуть было не брякнула, что Фиона мечется как безголовая курица, но вместо курицы сказала о порхающем мотыльке.

   Тем не менее, вечер не был столь уж мучительным, и ужин оказался вполне съедобным. Мы еще немного поболтали. Когда мы собрались уходить, я неловко и довольно смущенно поднял, глядя на Кейта, два больших пальца вверх в знак ободрения. Он снова подмигнул.

   Валери прошептала Фионе в холле:

   – Ты только одного нам не сказала – кто же этот потрясающий новый парень?

   – Ах, боже... так странно, как все происходит. Это тот парень из медицинской компании, предложивший аппарат для Кейта. Боже, Вал, он настоящий мачо. На днях он схватил меня, швырнул на диван и трахнул меня прямо там и тогда... – она тут зажала ладонью рот и взглянула на меня. – О боже! Я ведь не смутила тебя, Кроуфорд?

   – Да, – неубедительно соврал я.

   – Чудесно! – весело воскликнула она, снова втаскивая нас в комнату. – Напоследок мне нужен ваш совет: не думаете ли вы, что Кейт будет лучше смотреться на другом конце комнаты рядом с компакт-проигрывателем?

   Вал бросила на меня нервный взгляд.

   – Да, – сказал я, заметив, что диван стоит вызывающе как раз напротив аквариума Кейта. – Думаю, что так определенно будет лучше.

РОХЛЯ

   С Катрионой какое-то время было хорошо, но она изменила мне. И это нелегко было выкинуть из головы и забыть; так просто не получалось. В один прекрасный день она снова появилась и зашла в паб, где я играл в бандита (однорукий бандит – так называются старые игральные автоматы – прим.перев.). Впервые за долгое время я столкнулся с ней.

   – По-прежнему играешь в бандита, Джон, – сказала она этим своим надменным, гнусавым голосом.

   Я собирался сказать что-то типа: «Нет, уже сыт по горло обычным пулом», – но лишь выдавил из себя:

   – Да, похоже на то.

   – У тебя не будет денег, чтобы угостить меня выпивкой, Джон? – спросила она.

   Катриона выглядела обрюзгшей, более обрюзгшей, чем когда-либо. Возможно, она снова была беременной. Ей нравилось быть в центре внимания, нравилась та суматоха, которую поднимали вокруг нее люди. На своих детей у нее времени не было, а вот постоянно выпендриваться в пабах, так пожалуйста. Дело в том, что с каждой ее беременностью, люди обращали на нее все меньше внимания, чем раньше. Это уже приелось и, кроме того, они поняли, что она за штучка.

   – Ты снова вернулась в семью? – спросил я, концентрируясь на своем выигрыше. Пара кистей винограда. Это успокоило меня.

   Азартные игры.

   Ставишь.

   Выигрываешь.

   Жетоны. Всегда чертовы жетоны. Я надеялся, ведь Колин говорил мне, что новая машина платит наличными.

   – Неужели это так заметно, Джонни? – отозвалась она, приподнимая свою поношенную блузу и натягивая колготки на выпирающий живот.

   Я тогда подумал о ее сиськах и жопе. Я не глядел на них, типа, не пялился или что-то такое; я просто думал о них. Катриона обладала сногсшибательной парой сисек и замечательной большой жопой. Вот, что мне нравится в чиксе. Сиськи и жопа.

   – Я занимал стол, – сказал я, отходя от нее к пулу. Мальчик из булочной Крофорда обставил по всем статьям Бри Рэмэджа. Должно быть неплохой игрок. Я вынул шары и поставил в треугольник. Мальчик из Крофорда казался мне по зубам.

   – Как Шантель? – не унималась Катриона.

   – В порядке, – сказал я.

   Она должна была когда-нибудь зайти к моей маме и повидать ребенка. Не то, чтобы все ждали с нетерпением по понятным причинам. И все же это ее ребенок, а это что-то значит. Нормальный человек бы непременно зашел. Это мой ребенок и все такое, и я люблю этого ребенка. Все это знают. И, тем не менее, мать, которая бросает своего ребенка, которая не заботится о своем ребенке, это не мать, не настоящая мать. Не для меня. Это чертова шлюха, блядь, вот, что она такое. Вульгарный человек, как говорит моя мама.

   Мне интересно, чьего ребенка она теперь носит. Наверное Ларри. Я так надеюсь. Пусть это послужит обоим гадам уроком. Этого ребенка мне, вопреки всему, жаль. Она бросит его, как бросила Шантель; как она оставила двух других своих детей. Я никогда даже не подозревал об их существовании, пока не увидел их на нашем бракосочетании.

   Да, моя мама оказалась права относительно нее. «Она вульгарная», – сказала мама. И не просто потому, что она была из Дойлов. Она любила выпить; «Это не подобает девушке», – считала мама. Поймите, мне это нравилось. То есть сначала нравилось, пока не обрыдло, да еще и башлей из-за этого становилось все меньше и меньше. А ведь вкалывал-то я. Затем появился ребенок. Именно тогда, когда ее пьянство стало абсолютной болью; абсолютной чертовой болью в заднице.

   Она всегда смеялась надо мной у меня за спиной. Я исподволь замечал ее ехидную усмешку, когда она думала, что я не смотрю. Обычно это происходило, когда она была со своими сестрами. Они втроем смеялись, когда я играл в бандита или в пул. Я чувствовал на себе их взгляд. Через некоторое время они прекращали прикалываться и делали вид, что вообще ничего не произошло.

   Я никогда не справлялся с ребенком; я имею в виду, как на самом деле ухаживают за маленьким ребенком. Казалось, это заполонило собой все; весь этот шум, исходивший от крошечного тельца. Так что, по-моему, я много раз выходил в город, когда появился ребенок. Возможно, частично это была моя ошибка; я не в состоянии сказать по-другому. И, тем не менее, она продолжала устраивать разные выкрутасы. Как в тот раз, когда я дал ей деньги.

   Она была на мели, так что я дал ей двадцатку и сказал: «Ты выйди, крошка, развлекись. Прогуляйся со своими подругами». Я довольно хорошо помню этот вечер, потому что она собралась и вырядилась, как уличная девка. Тонны косметики, да еще эта одежда, которую она надела. Я спросил ее, куда она направляется в таком прикиде. Она стояла и улыбалась, глядя на меня. «Куда?» – спросил я. «Ты хотел, чтобы я вышла, так что я ухожу, твою мать», – заявила она. «Куда? – снова спросил я. – Я имею право знать». Она просто проигнорировала меня и ушла, смеясь мне в лицо, как ебнутая гиена.

   Когда она вернулась, то ее шея была покрыта засосами. Я проверил ее сумочку, когда она надолго заперлась отливать в туалете. У нее оказался с собой сороковник. Я дал ей двадцатку и она вернулась с сорока чертовыми фунтами в своей сумочке. Я чуть с ума не сошел. Я было начал: «Что это такое, а?» А она просто смеялась, глядя на меня. Я хотел было проверить ее пизду, чтобы убедиться в том, что она трахалась с кем-то. Она начала вопить и сказала, что если я дотронусь до нее, то ее братья наваляют мне по полной программе. Они психопаты, эти Дойлы, каждый чувак в округе знает это. Я, конечно, сумасшедший, по правде говоря, что вообще связался с Дойлами. «Ты – рохля, сынок, – сказала однажды моя мама. – Все эти люди подмечают это в тебе. Они знают, что ты работяга, и знают, что ты для них легкая добыча».

   А самое забавное заключалось вот в чем: Дойлы могли делать то, что хотят, и я думал, что если свяжусь с Дойлами, тогда и сам смогу делать то, что я хочу. И какое-то время так оно и было. Ни один козел ко мне не цеплялся, я был здорово прикрыт. Затем с их стороны началась халява; у меня стреляли сигареты, выпивку, мелочь. И затем они поимели меня, то есть поимел этот мудак, Алек Дойл: он заставил меня приглядывать за своим товаром. Наркотики. Никакого гаша или чего-то подобного; мы говорим здесь о героине. Я мог угодить в тюрьму. Отбыть срок; я мог отсидеть черт знает сколько лет. Черт знает сколько лет за Дойлов и их шлюху-сестру. В любом случае, я развязался с Дойлами раз и навсегда. Все кончено. И я тем вечером не коснулся Катрионы, и мы спали в разных комнатах; я, типа, на диване.

   Это случилось сразу после того, как я скорешился с Ларри, соседом сверху. Его жена только что ушла от него и он жил один. Для меня это было как страховка; Ларри был без тормозов, и один из немногих чуваков в округе, которым даже Дойлы выказывали немного уважения.

   Я работал по государственной учебной программе занятости. Маляром. Красил в Домах Престарелых. Я проводил на улице большую часть времени. Дело в том, что когда я возвращался домой, то либо заставал Ларри в нашей квартире, либо ее у него. Все время оба поддатые, мать их. Я знал, что он трахал ее. Затем она начала зависать там вечерами. Вскоре она перебралась наверх к нему окончательно; оставив меня внизу с ребенком. Это означало, что я должен был развязаться с работой; ради ребенка, понимаете?

   Когда я брал Шантель к моей маме, или отправлялся с ней в детской коляске по магазинам, то иногда видел их обоих у окна. Они смеялись надо мной. Однажды днем я вернулся домой и обнаружил, что дверь была взломана. Унесли телевизор и видео. Я знал, кто их взял, но ничего не мог поделать. Ничего против Ларри и Дойлов.

   От шума в их квартире по ночам я и ребенок постоянно просыпались. Она не давала спать собственному ребенку. И мы были вынуждены слушать, как они трахались, ругались, устраивали вечеринки.

   Потом как-то раз раздался стук в дверь. Это был Ларри. Он просто прошел мимо меня в квартиру, неся всякую околесицу в своей возбужденной, скоростной манере. «Ладно, приятель, – сказал он. – Послушай, мне нужно небольшое одолжение. Чертовы козлы-электрики только что ушли и отключили нас, вот так».

   Он подошел к моему окну, выходящему на улицу, открыл его, и втянул внутрь штепсельную вилку, свисавшую сверху из окна его гостиной. Он взял ее и воткнул в одну из моих розеток. «Всего и делов то», – улыбнулся он мне. «Да», – только и смог я сказать. Он сообщил мне, что достал кабель удлинителя с блоком, но ему просто требуется доступ к источнику питания. Я сказал, что он совсем зарвался, собираясь использовать мое электричество, и двинулся, чтобы отключить его. Он заорал: «Если увижу, что ты когда-нибудь тронешь этот чертов штепсель или этот выключатель, то ты мертв, твою мать, Джонни! Это я тебе говорю, блядь!» Он говорил на полном серьезе и все такое.

   Ларри затем начал втюхивать мне, что он по-прежнему считает нас с ним друзьями, несмотря ни на что. Сказал, что мы будем делить счета пополам. Впрочем, я уже тогда был уверен, что этого не произойдет. Я ответил, дескать его счета будут больше, чем мои, потому что у меня ничего не осталось в доме, что требует электричества. Я думал о моем видео и телевизоре, которые, как я был уверен, он забрал наверх. Он сказал: «И что это тогда может означать, Джонни?» «Ничего», – просто ответил я. «Вот лучше ничего и не говори, твою мать», – сказал он. Я сказал «ничего», потому что Ларри сумасшедший; абсолютный психопат.

   Затем его лицо изменилось и он, типа, расплылся в широкой улыбке. Он кивнул на потолок: «А она не так уж плохо ебется, а, Джон? Извини, что приходится тебя беспокоить, приятель. Просто вынужденная необходимость, да?» Я кивнул. «Делает клевый минет», – продолжил он. Я чувствовал себя как говно. Мое электричество. Моя женщина.

   «Когда-нибудь трахал ее в жопу?» – спросил он. Я пожал плечами. Он скрестил руки на груди. «Я стал намекать ей, что так будет лучше, – сказал он, – просто потому что не хочу, чтобы она забеременела. Ребенок там, лишний рот. А раз чувиха забеременела, она будет думать, что может запускать руку в твой карман всю оставшуюся жизнь. Твои башли уже не твои собственные. Это, блядь, меня совершенно не устраивает, должен сказать тебе. Я сохраню мои деньги. И скажу тебе еще одну вещь, – засмеялся он. – Я надеюсь, что у тебя нет СПИДа или чего-то такого, потому что если есть, то ты и меня теперь заразил. Я никогда не использую гондон, когда протягиваю ее там наверху. Никогда. Я лучше стану чертовым дрочилой».

   «Нет у меня никакого СПИДа», – сказал я, впервые в жизни пожелав, чтобы у меня он был.

   «Никогда бы не подумал, грязная ты маленькая скотина», – засмеялся Ларри.

   Затем он потянулся в детский манеж, и погладил Шантель по голове. Я почувствовал резкую боль. Если он попытается коснуться этого ребенка снова, я зарежу козла; не имеет значения, кто он такой. Мне уже наплевать. «Все в порядке, – заговорил он. – Я не собираюсь забирать твоего ребенка. Она хочет этого, врубись, и я считаю, что вообщем-то ребенок должен оставаться со своей матерью. Дело в том, Джон, как я сказал, я не собираюсь иметь в доме ребенка. Так что ты должен отблагодарить меня за то, что он все еще остается у тебя, подумай об этом на досуге». Он внезапно стал угрюмый и злой и предостерегающе ткнул в меня пальцем. «Подумай об этом, прежде чем начнешь обвинять других людей во всех смертных грехах». И ту же снова заговорил радостно; эта скотина могла запросто менять свой голос как перчатки. «Видел этот расклад на четвертьфиналы? Кто победит в паре Сент-Джонстон – Килмарнок? На Истер Роуд, типа», – улыбнулся он мне, затем окинул взглядом всю комнату. «Чертова дыра», – прошипел он и двинулся к выходу. На пороге Ларри остановился и повернулся ко мне. «Еще одна вещь, Джон, если ты захочешь снова вставить ей, – он указал на потолок, – то просто крикни. С тебя десятка и полный вперед, типа».

   Я не на шутку застремался, и сразу же после этого отвез ребенка к своей маме. И вот как получилось; мама пошла в Социальную Службу и уладила там все дела с получением пособия на ребенка. Они пошли к ней качать права, и она дала им от ворот поворот. Меня за это избили, Алек и Мики Дойл. А потом Ларри и Мики Дойл измудохали меня еще раз, когда было отключено мое электричество. Они схватили меня на лестнице и дернули за спину. Опрокинули меня и начали избивать. Я боялся, что они найдут те деньги, которые я выиграл в бандита. Я припрятал их на тот случай, если они обыщут мои карманы. Пятнадцать фунтов. Они же просто пинали меня ногами. Пинали, а она вопила: «БЕЙТЕ ЭТОГО КОЗЛА! УБЕЙТЕ ЕГО! НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ЭТО БЫЛО НАШЕ ДОЛБАННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ОН ЗАБРАЛ МОЕГО РЕБЕНКА, МАТЬ ЕГО! ЕГО СТАРАЯ ШЛЮХА-МАТЬ ЗАБРАЛА, БЛЯДЬ, МОЕГО РЕБЕНКА! ВОЗВРАЩАЙСЯ К СВОЕЙ ЧЕРТОВОЙ МАМОЧКЕ! ВЫЛИЖИ ЕЙ ВСЕ ПОД ЮБКОЙ, МУДАК!»

   Спасибо, что они бросили меня, так и не проверив карманов. Я думал, ладно, на этот раз им в любом случае ничего не достанется. Я доковылял до моей мамы, чтобы привести себя в порядок. У меня был сломан нос и треснуло два ребра. Я был вынужден пойти в больницу. Мама сказала, чтобы я никогда больше не связывался с Катрионой Дойл. «Теперь об этом легко говорить, – сказал я ей. – Но посмотри, если бы я с ней не связался, скажем так, просто предположим, что я не связался; у нас никогда бы не было Шантель. Ты должна рассматривать это, учитывая все». «Да, довольно справедливо, – сказала моя мама. – Шантель – наша маленькая принцесса».

   А вышло так, что какой-то идиот из нашего дома вызвал полицию. Я было подумал, что вследствие травм из-за разбойного нападения мне полагается какая-то компенсация. Я дал им ложное описание двух чуваков, выглядевших не как Ларри и Мики. Но затем в полиции заговорили так, словно они думали, что я сам был преступником и устроил эту разборку. Это я-то, с лицом как у сгнившего фрукта, двумя треснутыми ребрами и сломанным носом.

   Она и Ларри вскоре после этого съехали отсюда, и мне пришло в голову, что это, как говорится, хорошее избавление от плохого мусора. Я думаю, муниципалитет выселил их за неуплату; переселил в другой округ. Ребенку было лучше с моей мамой, и я получил работу, довольно пристойную, и не просто по какой-то учебной программе занятости. В супермаркете; складывать полки и проверять ассортимент товаров; такого рода дело. Не так уж плохо устроился – куча сверхурочных. Денег, конечно, не фонтан, но их хватало мне на паб, и хватало, типа, на долгие часы.

   Дела обстояли хорошо. Вскоре я уже трахал несколько чикс. Одну девушку из супермаркета – она была жената, но с чуваком уже не жила. Она в порядке, чистая чикса и все такое. Были еще те маленькие бляди из домов поблизости, некоторые из них еще учились в школе. Парочка приходила в обеденное время, если я вкалывал на второй смене. Раз тебе довелось отыметь одну из них, то тебе уже дают все. Они все сюда приходят; просто потрахаться, потому что кроме этого им нечем заняться. Можно было потискать их или получить минет. Как я сказал, одна или две, особенно та маленькая Венди, для них ебля – это игра. И ни в коем случае я не желал быть втянутым в серьезные отношения, а так, хотел слегка позабавиться.

   Что касается Катрионы, то, как уже говорил, я впервые встретился с ней за долгое время.

   – Как Ларри? – спросил я, наклоняясь, чтобы посмотреть, как достать ударом частично блокированный шар. Один косоглазый чувак сказал, что прямой не идет. Мальчик из булочной Крофорда начал орать: «Эй ты! Адмирал Чертов Нельсон! Пусть парень играет без подсказок! Никаких советов со стороны!»

   – Ах он, – заговорила она, когда я ударом сбоку выбил шар и рикошетом о борт закатил в лузу. – Он снова угодил за решетку. А я вернулась к моей маме.

   Я просто взглянул на нее.

   – Он обнаружил, что я беременна и съебался, – рассказывала она. – Зависал с какой-то ебаной шлюхой.

   Я хотел было выкрикнуть ей прямо в лицо, что, черт возьми, я так и знал и ей поделом.

   Но я ничего не сказал.

   И тут ее голос кокетливо зазвучал на высоких тонах, как было всегда, когда она чего-то хотела.

   – Почему бы нам не выпить сегодня вечером, Джонни? За все, что было, типа? Мы же были такой хорошей парой, Джонни, ты и я. Все так говорили, помнишь? А помнишь, как мы раньше ходили в «Бык и Кустарник» вверх по Лофиэн Роуд, Джонни?

   – Да, почему бы и нет, – сказал я.

   Дело в том, что я, по-моему, все еще любил ее; и, думаю, никогда по-настоящему не переставал любить. Мне захотелось отправиться с ней в «Бык и Кустарник». Мне всегда там немного везло в бандита. Возможно повезет и теперь; как раньше.

ПОСЛЕДНИЙ ОТДЫХ НА АДРИАТИКЕ

   Никогда не предполагал даже в страшном сне, что все будет настолько очевидно; и это заставило должным образом относиться к тому, что я планировал. Я имею в виду, что почти ожидал увидеть Джоан на борту, столкнуться с ней на палубе, в столовой, в баре, или даже в казино. Когда я начинал так думать о ней, мое сердце учащенно билось, я чувствовал головокружение и обыкновенно убирался в свою каюту. Когда я поворачивал ключ, то даже ожидал, что смогу застать ее там, возможно в постели, читающей книгу. Это нелепо, я знаю, вся эта ситуация просто ужасно смехотворна.

   Я пробыл на этом лайнере уже две недели; две недели в полном одиночестве. И если бы вы чувствовали себя так, как я, то вид веселящихся людей и вам бы казался слишком отвратительным и оскорбительным.

   Я только и делал, что бродил по кораблю; как если бы искал что-то. Бродил и качался в спортзале, конечно. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы увидеть здесь Джоан. И все же я не мог успокоиться. Я не мог лежать на палубе с Харольдом Робинсом или Диком Фрэнсисом или с Десмондом Бэгли. Я не мог сидеть в баре и напиваться. Я не мог участвовать в любой из этих тривиальных скучных бесед о погоде или о нашем маршруте. Я ушел с двух фильмов в кинотеатре. «Опять Мертвый», с этим британским педиком, играющим американского детектива. Ужасный фильм. И еще один с этим американским светловолосым актером, который раньше был смешной, но теперь уже нет. Наверное, все дело во мне: множество вещей больше не выглядят смешными.

   Я пошел в мою каюту и приготовил спортивную сумку для очередной экскурсии в спортзал. Единственное пристойное место, к которому я проявлял интерес.

   – Вы, должно быть, самый хорошо сложенный человек на этом корабле, – сказал мне тренер. Я лишь улыбнулся. Я не хотел вступать в беседу с этим парнем. Он забавный, если вы понимаете, что я имею в виду. Ничего сам против них не имею, живи и дай жить другим и все такое, но прямо сейчас я не хотел ни с кем разговаривать, особенно с каким-то чертовым педерастом.

   – Да вы просто никогда отсюда не вылазите, – настойчиво продолжал он, слегка кивнув толстому, жалкому, непрезентабельному краснолицему человеку на тренировочном велосипеде, – не правда ли, мистер Бэнкс?

   – Отличное оборудование, – резко ответил я, осматривая свободные тяжести, и поднимая две гири для гимнастики.

   Слава богу, паренек-тренер заметил даму с избыточным весом в ярко-красном трико, пытавшуюся делать подъемы из положения сидя.

   – Нет, нет, нет, мисс Кокстон! Не так! Вы слишком напрягаете вашу спину. Сядьте прямо и согните колени. Сорок пять градусов. Отлично. И раз... и два...

   Я взял пару дисков от штанги и тайком сунул их в мою спортивную сумку. Я перестал много двигаться, но мне не нужны упражнения. Я достаточно сложен. Джоан всегда утверждала, что у меня хорошее тело; жилистое, как она раньше говорила. Вот что делает с тобой целая жизнь в строительной компании, в сочетании с умеренными привычками. Я должен допустить, что слегка потолстел; когда позволил себе поблажки после потери Джоан. Все казалось бессмысленным. Выйдя в отставку, я пил теперь больше, чем когда-либо. Впрочем, я никогда не стремился играть в гольф.

   Вернувшись в каюту, я прилег и погрузился в полузабытье, думая о Джоан. Она была такой прекрасной и порядочной женщиной, и обладала всем, что ты только мог надеяться увидеть в жене и матери.

   Почему Джоан? Почему, моя дорогая, почему? Это могли быть лучшие годы нашей жизни. Пол в университете, Салли работает медсестрой. Они, наконец, покинули гнездо, Джоан, они оба были твоей заслугой. Нашей заслугой. Что мне осталось? Я умер с тобой, Джоани. Я просто нелепый призрак. Я не сплю. Я бодрствую, говорю сам с собой и плачу. Десять лет после Джоан.

   За обедом я оказался за столом наедине с Марианной Хауэллс. Кеннеди, Ник и Патси, очень милая и ненавязчивая молодая пара, так и не появились. Это намеренная уловка. У Патси Кеннеди глаза заговорщицы. Марианна и я впервые оказались одни на этом круизе. Марианна была не замужем. Отправилась в путешествие, чтобы отойти от ее собственной тяжелой утраты, недавней смерти ее давно овдовевшей матери.

   – Вот теперь ты весь в моем распоряжении, Джим, – сказала она в слишком шутливой, чтобы быть флиртующей, и умаляющей собственное достоинство манере. Хотя, нет сомнений, что Марианна довольно миловидна. Кто-то просто обязан был жениться на такой женщине. Что за потеря для общества! Нет, так думать ужасно. Старый шовинистичный Джим Бэнкс снова вылез наружу. Наверное, именно таким образом Марианна хотела, чтобы ее воспринимали, наверное так она получала все лучшее от жизни. Наверное, если Джоани и я не были бы...

   Нет. Крабы, только крабы.

   – Да, – улыбнулся я, – этот крабовый салат восхитителен. Опять же, если ты не можешь поймать хороших крабов в море, то где же ты их можешь достать, а?

   Марианна усмехнулась, и мы немного поболтали. Затем она вдруг сказала:

   – Это трагедия, что произошло с Югославией.

   Мне было интересно, имела ли она в виду, что мы не можем сойти там на берег из-за всех этих бедствий, или нищету, вызванную этими самыми бедствиями. Я решил поддержать сострадательную интерпретацию. Марианна казалась чувствительной натурой.

   – Да, ужасные страдания. Дубровник был одной из главных достопримечательностей круиза, когда я был здесь с Джоан.

   – Ах да, с твоей женой... Что с ней случилось, ты не возражаешь, если я спрошу?

   – Несчастный случай. Если тебе достаточно такого ответа, то я предпочел бы не говорить об этом, – ответил я, отправляя в рот полную вилку салат-латука. Уверен, что его положили на тарелку больше для красоты, чем для еды, но все же с ним надо было что-то делать. Я никогда не разбирался в этикете. Джоан, только ты держала меня в ежовых рукавицах.

   – Мне действительно жаль, Джим, – сказала она.

   Я улыбнулся. Несчастный случай. На этом борту, на этом круизе. Несчастный случай? Нет.

   Она была не в себе какое-то время. В депрессии. Перемена в жизни, или как там сказать по-другому? Я не знаю почему. И самая ужасная вещь во всем этом, что я не знаю причины. Я думал, что круиз доставит ей массу удовольствия, откроет целый мир. Так даже какое-то время и казалось. Как только мы добрались до выхода из Адриатического моря, на пути обратно в Средиземное, она приняла эти таблетки и просто поскользнулась ночью на палубе. Упала в море. Я проснулся в одиночестве; и оставался в одиночестве с тех пор. Это была моя ошибка, Джоан, все это проклятое мероприятие. Если бы я попытался понять, как ты себя чувствуешь. Если бы не покупал билеты на этот чертов круиз. Этот глупый старый идиот Джим Бэнкс. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я должен был усадить тебя и говорить, говорить и говорить снова. Мы могли все это разрешить, Джоан.

   Я почувствовал прикосновение Марианны к моей руке. Слезы у меня на глазах, словно я какой-то слюнтяй.

   – Я расстроила тебя, Джим. Мне действительно очень жаль.

   – Нет, вовсе нет, – улыбнулся я.

   – Я действительно понимаю, ты же знаешь, что это так. Мать... с ней было так трудно, – проговорила она. Теперь и она начала заливаться слезами. Что за чудной парой мы были! – Я сделала все, что могла. У меня были возможности устроить себе другую жизнь. Я на самом деле не понимала, что я хотела. Женщине всегда надо выбирать, Джим. Выбирать между браком и детьми и карьерой. Всегда в какой-то момент. Я не знаю. Мать всегда требовала внимания, всегда нуждалась. Она выиграла из-за бедности. А делавшая карьеру девушка стала старой девой, понимаешь.

   Марианна казалась такой ранимой и расстроенной. Я сжал ее руку. Она уставилась в пол, затем ее голова неожиданно поднялась, и ее глаза встретились с моими. Это напомнило мне о Джоан.

   – Не принижай себя, – сказал я. – Ты исключительно храбрая и очень красивая леди.

   Она улыбнулась, на этот раз более сдержанно.

   – Ты настоящий джентельмен, Джим Бэнкс, и говоришь приятные вещи.

   Все, что я мог сделать, это улыбнуться в ответ.

   Я наслаждался обществом Марианны. Прошло долгое время с тех пор, как я вел так себя с женщиной. С тех пор, как у меня была эта интимность. Мы проговорили весь вечер. Никакие предметы не были табу, и я оказался способен говорить о Джоан без того, чтобы казаться сентиментальным и погрузить компанию в беспросветную скуку, что неминуемо бы случилось, окажись здесь Кеннеди. Люди не хотели выслушивать все это на отдыхе. Хотя Марианна с ее утратой оказалась восприимчива к моим словам.

   Я говорил и говорил, глупости по большей части, но для меня потрясающие, исполненные боли воспоминания. Я никогда не говорил так с кем-нибудь раньше.

   – Я помню на круизе с Джоан. Я попал в ужасную ситуацию. За соседним столом сидели какие-то голландцы, очаровательные люди. А нашими соседями по столу были довольно высокомерный французский парень и красивая итальянка. С внешностью настоящей кинозвезды. Странно, но француз не заинтересовался ей. Думаю, он мог быть, ну, в том роде, если ты понимаешь, что я имею в виду. Как бы там ни было, получилась настоящая старая Лига Наций. А дело в том, что с нами была престарелая пара из Уорестера, сильно недолюбливавшая немцев... вспоминавшая все время годы войны, и все такое прочее. Я же чувствовал, что эти вещи лучше оставить в прошлом. Так что старый Джим Бэнкс решил сыграть роль миротворца...

   Боже, как я трусил и какую чушь нес. Мое подавление чувств словно растворялось с каждым глотком вина, и вскоре мы принялись за вторую бутылку. Марианна кивала мне заговорщески, когда я заказал ее. После обеда мы направились в бар, где еще немного выпили.

   – Я действительно получила удовольствие сегодня вечером, Джим. Я просто хотела сказать тебе это, – проговорила она, улыбаясь.

   – Это был один из лучших вечеров, которые у меня были... за долгие годы, – отозвался я.

   Я почти собирался сказать, после Джоани. Так и было. Эта прекрасная леди снова заставила меня чувствовать себя чертовски человечным. Она и в самом деле приятная.

   Она держала меня за руку несколько секунд, когда мы сидели, глядя друг другу в глаза.

   Я прочистил горло глотком скотча.

   – Одна из тех великих вещей относительно старения, Марианна, это то, что нависшая угроза постоянного присутствия старухи с косой концентрирует каким-то образом сознание. Ты мне очень нравишься Марианна и, пожалуйста, не восприми мои слова, как оскорбление, но я хотел бы провести с тобой эту ночь.

   – Я не оскорблена, Джим. Думаю, это будет замечательно, – засияла она.

   Ее реакция заставила меня немного смутиться.

   – Может быть несколько хуже, чем замечательно. У меня недостаток практики в таких вещах.

   – Говорят, это немного похоже на плавание или на езду на велосипеде, – ухмыльнулась она, слегка пьяная.

   Ну, если так обстояло дело, Старый Джим Бэнкс готов снова прыгнуть в седло после простоя в десять лет. Мы отправились в ее комнату.

   Невзирая на алкоголь, у меня не было никаких проблем с эрекцией. Марианна сняла с себя одежду, обнажив тело, которому могли позавидовать не только женщины ее возраста, но и на десяток лет моложе. Мы немного пообнимались перед тем, как залезть под пуховое одеяло, и занялись любовью сначала медленно и осторожно, затем с возрастающей страстью. Я потерял над собой контроль. Ее ногти впивались в мою спину, и я вопил:

   – Господи, Джоани, Господи...

   Она замерла подо мной как окоченевший труп, и в огорчении ударила кулаком по матрасу, когда слезы хлынули у нее из глаз. Я слез с нее.

   – Мне жаль, – полустонал, полурыдал я.

   Марианна села и пожала плечами, уставившись перед собой. Она заговорила приглушенным металлическим тоном, но без горечи, как если бы выводила хладнокровную и бесстрастную эпитафию.

   – Я нашла мужчину, который мне небезразличен, и когда он занимается со мной любовью, он воображает, что я кто-то еще.

   – Это не было так, Марианна...

   Она начала всхлипывать. Я обнял ее. «Ну вот, Джим Бэнкс, – думал я. – Ты опять втянул себя в очередную чертовски неприятную ситуацию».

   – Мне жаль, – сказала она.

   Я начал натягивать на себя одежду.

   – Мне лучше пойти, – сказал я.

   Я подошел к двери, затем повернулся.

   – Ты замечательная женщина, Марианна. Я надеюсь, ты найдешь кого-то, кто сможет дать тебе то, что ты заслуживаешь. А старый Бэнкси, – печально указал я на себя, – просто дурачил сам себя. Я все-таки однолюб.

   Я вышел, оставив ее в слезах. Теперь надо было сделать то, что я собирался. После всего произошедшего не будет никакой отсрочки. Я понимал, что так будет лучше; я понимал это теперь больше, чем когда-либо. Дети, Пол и Салли, достаточно сильные. Они поймут.

   Вернувшись в мою каюту я оставил Марианне записку. Оставил для детей письма в корабельной почте и кассету с видеозаписью, объясняющей то, что я намеревался сделать. Записка Марианне не говорила слишком многого. Я просто говорил ей, что находился здесь с определенной целью. Мне было жаль, что мы настолько сошлись. Я должен был достойно встретить, как я расценивал это, мою судьбу.

   Согласно картам, с которыми я сверился, мы теперь без всяких сомнений плыли в Адриатическом море. Я продел веревки в отверстия дисков от штанги, завязал их, и перекинул через плечи. Было трудно натянуть на грузила эластичный тренировочный костюм и остальную одежду. Я накинул на себя непромокаемый плащ, едва ли в состоянии идти к тому времени, как покинул каюту.

   Я прокрался по пустой палубе, с усилием стараясь держаться прямо. Море было спокойным, а ночь благоухающей. Парочка влюбленных, наслаждающихся лунным светом, подозрительно взглянула на меня, когда я прошаркал мимо них к точке на правом борту. Десять лет, почти день в день, Джоан, когда ты поскользнулась и покинула меня, прочь от боли и обиды. С чудовищным усилием я перекинул одну ногу через поручень. Я отдышался, бросил последний долгий взгляд на багряное небо, затем наклонился всем телом, и бросился с поручня в Адриатику.

КВАРТЕТ СЕКСУАЛЬНОГО БЕДСТВИЯ

   ХОРОШИЙ СЫН

   Он был хорошим сыном, и как все хорошие сыновья по-настоящему любил свою мать. На самом деле, он совершенно боготворил эту женщину.

   И все же, он не мог заниматься любовью с ней; только не в присутствии отца, сидящего и наблюдающего за ними.

   Он вылез из постели и набросил халат, чтобы скрыть неловкую наготу. Идя из комнаты мимо отца, он услышал, как старик сказал ему вслед: «Да, Эдип, твой ебаный комплекс налицо».


   КАК СОШЛИСЬ ЖЕСТОКАЯ СТЕРВА И ЭГОИСТИЧНЫЙ УБЛЮДОК

   Она была жестокой стервой; а он эгоистичным ублюдком. Они буквально врезались друг в друга однажды вечером в пабе Грассмаркет. Они смутно припомнили, что их кто-то когда-то знакомил, но не могли вспомнить никаких подробностей. По крайней мере, именно это они сказали самим себе и друг другу.

   Она за словом в карман не лезла и вела себя крайне оскорбительно, но он не обращал на это внимания, так как был безразличен ко всему, за исключением восьмидесяти шиллингов (восемьдесят шиллингов – так в Шотландии называют крепкое темное пиво – прим.перев.), которое опрокидывал пинту за пинтой. Они решили пойти в ее квартиру перепихнуться. У него своей квартиры не было; сидя на полном обеспечении у родителей, он считал бессмысленным обзаводиться ею.

   Сидя на кровати, она наблюдала, как он раздевается. Ее лицо помрачнело, когда он снял с себя свои пурпурные боксерские трусы.

   – Кого ты рассчитываешь удовлетворить этим? – сердито спросила она, бросив на него презрительный взгляд.

   – Себя, – ответил он, ложась на кровать рядом с ней.

   После самого процесса, она злобно поносила его выступление с таким ядовитым сарказмом, которое разорвало бы хрупкое сексуальное эго большинства мужчин в клочки. Он едва ли слышал хотя бы слово из тех, что она сказала. Его последние мысли, когда он проваливался в пьяный сон, были связаны с завтраком. Он надеялся, что у нее довольно много съестного и она приготовит утром хорошее жарево.

   Конец ознакомительного фрагмента.