Стук-стук, я твой друг

Никогда не знаешь, что ждёт тебя по ту сторону: по ту сторону мироздания, по ту сторону реальности, по ту сторону шкафа… Провалы во времени, выходы в другую реальность, контрабанда из других измерений – и храбрые работники ФСБ, готовые грудью встать на пути любой угрозы, даже если эта угроза идёт от чертей. Особенно – от чертей!
Издательство:
SelfPub
Год издания:
2018

Стук-стук, я твой друг

Стук-стук, я твой друг

пролог

   Граф был удивлён срочным вызовом: с тех пор, как ему вот так, внепланово, назначали встречу, прошло много веков. Это шло вразрез со всеми правилами – не ночью, когда носитель спит и можно не опасаться случайных свидетелей, а во время бодрствования. Хорошо ещё, что в этот момент он был один в помещении, иначе пришлось бы туго – попробуй потом объяснить окружающим, что носитель говорил со шкафом по высочайшему повелению, а вовсе не потому, что сошёл с ума. Летящих гусей и едущую крышу не приветствовали ни в одном измерении. Пришлось бы срочно менять тело, а это сделать проблематично, пока предыдущее живёт и здравствует.

   Резидент тихо усмехнулся, но тут же придал лицу выражение горячего интереса и посмотрел в потемневшее стекло книжного шкафа, ожидая, пока шеф заговорит – тот любил напустить загадочности и немного помучить агента, считая, что так держит подчинённого в узде. Граф уже давно не злился по этому поводу, хотя из-за того, что приходится терять время, порой испытывал раздражение. Наконец, начальник заговорил:

   – Приветствую вас, дорогой Дракула.

   – Здравствуйте. Чем могу быть полезен?

   – Давайте перейдём сразу к делу, нет времени на этикет и расшаркивания. В королевстве появился новый канал поставки наркотиков.

   – Откуда? – Хмыкнул граф. – Вы контролируете все порталы.

   – Тем не менее, наркотики поступают на рынок, минуя наших дилеров. В три раза упала цена на чеснок, пропущенная через крест вода стала общедоступной, и больше того – на рынке появились розы.

   – Действительно, проблема серьёзная. Запах роз вызывает стойкую зависимость, у всех без исключения. Но – чем могу помочь я?

   – Портал мы нашли. Он находится в доме на улице Лилитской, и я отрядил барона Пурыкла для наблюдений. Пока не удалось поймать наркодилеров за руку, но в ближайшее время туда будет внедрён наш агент. То же потребуется с вашей стороны – наблюдение. Мы думаем, как закрыть портал, но пока не нашли способов сделать это. Все попытки снести дом срывались по разным причинам, перечислять которые не имеет смысла. Что у вас расположено на этом месте?

   Граф, пожав плечами, ответил:

   – То же самое, шеф – старая развалюха, которая устояла вопреки всем законам времени. Позвольте спросить: почему вы не снесёте этот рассадник зла? Сразу решились бы все проблемы. С вашей стороны уж точно.

   – Не однажды пытались, но дом будто заговорённый – всякий раз снос здания срывался по самым невероятным причинам…

   И граф, и его шеф задумались, каждый перебирал в уме информацию о доме.

   – Агента внедрить немедленно, – начальник встал, давая понять, что сеанс связи близится к концу. – Со своей стороны мы сделаем всё, чтобы восстановить перегородку между мирами. Вы можете рассчитывать на любую помощь с нашей стороны.

   – Агент будет. Точнее – уже есть, – сказал граф, не вдаваясь в подробности. – Утечка драгоценных камней давно мной замечена. Кое-кто на нашей стороне очень разбогател, организовав сбыт. Однако помощь будет кстати – потребуется затравка, чтобы привлечь внимание местных правоохранительных органов. Организуйте парочку крупных рубинов, немного изумрудов – смотрите сами, шеф.

   – Что будете делать с носителем, резидент? Он не вспомнит о сеансе?

   – Нет, эти воспоминания уже стёрты. Он сейчас видит себя в другом городе, на набережной. Будто сидит на скамье и не понимает, как там оказался. Потом ему долго придётся искать объяснения инциденту, сомневаться в собственном душевном здоровье, но мне даже забавно это смятенье. Люблю наблюдать за мыслительным процессом столь примитивного создания, хотя и признаю, что этот носитель гораздо удачнее предыдущего в умственном плане. Прощайте, шеф.

   – Прощайте…

   Стекло шкафа перед застывшим в неудобной позе человеком посветлело, принимая свой обычный вид. Мужчина вздрогнул и мутным взглядом посмотрел вокруг, не понимая, как оказался в этом месте. Узнав знакомый кабинет, он с облегчением вздохнул, открыл дверцы шкафа, пробежал пальцами по корешкам книг, но растерянность во взгляде осталась.

Глава 1

   Старенький паровозик, с надрывным визгом колёс одолевая подъёмы, уже давно не помнил: было ли в его жизни какое-то другое, более резвое движение? Вагон, прицепленный к нему, давно заработал себе место в музее и напоминал теплушку времён Главной Войны.

   Свободных мест не было – пассажиры лежали по трое на полках, сидели на полу, занимали даже багажные места. Не удивительно, ведь поезд «Гдетосарайск – Чертокуличинск – Запределово» ходил очень редко. Настолько редко, что ребёнок, увидев однажды, как проезжает это железнодорожное ископаемое, спросил у матери:

   – Мама, мама, а это дракон из прошлого?

   – Да, милый, – ответила мать.

   – А куда он ползёт? Назад, в прошлое?

   – Нет, сынок, – сказала женщина, – вперёд, в наше светлое будущее.

   Забивать ребёнку голову информацией о том, что такое транспорт, и что где-то, параллельно с ними, существует цивилизация, она не стала. Цивилизация страдает частичным склерозом и о таких драконьих углах не вспоминает, а транспорт скоро не будет тащить вагоны по ржавым рельсам, потому что эту поездку не переживёт. Паровозик был похож на старое кентервильское порося, которое почему-то забыли вовремя пустить под нож.

   В вагоне давно смолкли разговоры, только храп и сопенье нарушали тишину. Нашумевшись и наругавшись, пассажиры к утру устали и теперь спали – кто где. Только один из них, не смотря на столь поздний час, бодрствовал. Он сидел у самого тамбура, прижавшись спиной к заляпанному стеклу.

   Это был юноша, ещё не вошедший в тот возраст, когда можно с уверенностью сказать: слегка за триста. Он обладал редкой правильностью черт, какую можно увидеть только на иконных ликах в церкви Святого Дракулы. Такими бывают лица тех, кого миновали соблазны и искушения, кто благополучно избежал развращающего влияния города. Сторонний наблюдатель, едва взглянув, сразу же угадал бы в нём аристократа, выросшего в такой глубокой провинции, что даже обучение в престижном университете не оставило никакого отпечатка на сельской безмятежности его взгляда. Пассажир отличался красотой: большие бордовые глаза обрамлены длинными лиловыми ресницами, нос тонкий и прямой, с хищно раздутыми ноздрями. Тонкие губы сочного красного цвета складывались в неотразимую улыбку, а клыки подчёркивали изящество линии рта. Невероятно чистая, тонкая кожа благородного голубоватого оттенка – большая редкость.

   Юношу звали Кирпачек фон Гнорь, а друзья и родственники называли Кирпом. Он был старшим сыном графа Кирстена фон Гноря. В невероятно далёком будущем ему предстояло стать шестым графом фон Гнорем. На наследный титул претендовать юноша мог только в том случае, если его папаша подхватит инфекцию, попадёт под поезд или на бессмертного родителя рухнет западная башня их родового замка, размазав его на сотни не подлежащих воссоединению кусочков. Самому Кирпу титул нужен был точно так же, как несчастному паровозику, в котором он ехал, ещё пара-тройка лишних вагонов. И слава Дракуле, что папочка Кирпа здоров, как те кентервильские порося, разведением которых достойный граф занимался много столетий.

   Чертокуличинская область оказалась единственным местом в Королевстве Объединённых Шабашей, где эти привередливые животные не просто жили, а ещё и плодились, и размножались.

   Кирпачек то и дело подносил руку к карману крепкой куртки, сшитой из шкуры всё того же незаменимого животного, поглаживая лежащую там книжицу. Это был диплом. Синий диплом! Юноша представлял, с какой радостью он сообщит родителям об окончании медицинского факультета университета имени Франкенштейна, и не абы как, а с отличием.

   Находился университет в городе Гдетосарайске, считавшемся в провинциальном захолустье, которым, по сути, являлся весь Кентервильский край, чем-то вроде мегаполиса.

   Поступить в столь достойное заведение невероятно трудно, а закончить его – ещё труднее. Поэтому выпускники прощались с альма-матер с сожалением и в то же время с радостью. Кирпачек вспомнил, с каким трепетом он произносил слова Клятвы Гипостраха, и улыбка осветила его лицо.

   Так, в размышлениях, мечтах и воспоминаниях незаметно утонула ночь. Лучи великокрасного светила сквозь многочисленные щели пролезли в вагон, разукрасив морды спящих пассажиров продольными и поперечными линиями.

   Молодой врач очнулся от грёз, окинув попутчиков сначала рассеянным взглядом, а потом присмотревшись к ним более внимательно.

   Прямо у его места, поперёк прохода, лежал старый каменный великан. Огромные заскорузлые пятки упирались в стену рядом с сиденьем Кирпачека, грозя проломить и без того ветхую перегородку. Великан был покрыт мхом, и Кирп знал, что это первый признак камнеедки. Камнеедка неизлечима, и жить бедняге осталось от силы век-два.

   Чтобы хоть как-то отвлечься юноша посмотрел вверх, на потолок. Там, облепив тусклые плафоны, цепляясь за каждый мало-мальски пригодный для висения выступ, дремали худенькие крылатые бесенята. «Анемия», – подумал Кирпачек и вздохнул. Последнее время он часто ловил себя на том, что видит только болезни, болезни, и ещё раз болезни. Вампир грустно усмехнулся и решил впредь строго следить за тем, чтобы диагнозы не заслоняли лица, формы, характеры.

   Словно в ответ на его решение в вагон впорхнула проводница. Чертовка была на удивление миниатюрна, как кукла Зомби – любимая игрушка и эталон красоты всех девчонок Королевства Объединённых Шабашей. Чертовка прошла мимо. Она стрельнула красными глазками в сторону симпатичного пассажира, будто нечаянно задела его пышной грудью, и направилась в сторону тамбура, размахивая длинным тонким хвостом и покачивая бёдрами.

   Кирпачек затаил дыхание, рассматривая эти самые бёдра, потом голодный взгляд бывшего студента скользнул по тоненьким ножкам. Молодой врач подумал: «Лёгкая кривизна, как следствие перенесённого в детстве рахита», – и рассмеялся. Нет, с этим надо что-то делать!

   К счастью, паровозик наконец-то, дотащился до пункта назначения и возвестил об этом захлебнувшимся на половине сигнала гудком. Станция была чисто символической – просто столб с надписью: «Чертокуличинск, 20 км». Это означало, что до дома ещё пилить и пилить пешочком по пыльной дороге. Кирпачек не думал о километрах, не первый раз добираться на своих двоих, да и на пути к дому вырастают крылья – дорога, кажется, становится короче, но его ждал сюрприз.

   Только он выбрался из толпы попутчиков, как радостный рёв клаксона привлёк его внимание.

   – Сил! Братишка! – Вскричал Кирпачек и кинулся навстречу выпрыгнувшему из машины высокому, широкоплечему вампиру.

   – Кирп! – Рявкнул здоровяк в рабочем комбинезоне и кинулся ему на встречу, едва не задушив в драконьих объятьях хрупкого и тонкокостного старшего брата. – Ну, ты там совсем дошёл на учёных харчах! – Прокричал он.

   Сил во всём был безудержен. Если он ел – то сметал со стола всё, если ругался – то непременно конфликт заканчивался дракой, а если этот детина чего-то хотел – то добивался обязательно и непременно. Глядя на Сила, губастого и носатого, с крупными чертами лица, никто бы не сказал, что в нём течёт благородная кровь фон Гнорей. Того, что Сил с Кирпом родные братья, посторонний наблюдатель не смог бы и предположить.

   – Смотри-ка, автомобиль, – Кирпачек улыбнулся, зная, что вопрос задавать не придётся. Сейчас Сил выложит всё. Расскажет, откуда взялся единственный в этом захолустье мобиль, и о том, как к небывалому новшеству относятся закисшие в провинциальном патриотизме Чертокуличинцы, считавшие, что нет транспорта лучше, чем кентервильское порося. Кирп улыбнулся, подумав о том, сколько раз Силу пришлось поскандалить с отцом, чтобы выбить разрешение на покупку, столь вопиюще нарушающую сложившийся веками жизненный уклад.

   – Кирп, да что там мобиль! – Кричал Сил, лихо выворачивая руль то вправо, то влево. Автомобильчик легко проходил крутые повороты засыпанной мерцающими камешками дороги. – Гранит выпросил у отца телевизор, даже не поверишь – жуткохрусталлический! Такой экран – закачаешься. Всё как живое показывает! Ты же знаешь, Гран – папин любимчик, собственно, он мне очень помог выбить разрешение на покупку моего мальчика, – тут Сил с любовью погладил дверцу кабриолета и нажал на клаксон, спугнув стайку летучих мышей. Кирпачек проследил взглядом за улетающими грызунами – одними из немногих животных, каких ещё можно было встретить в провинции. – Телевизор – это вещь! – продолжал восторгаться брат. – Теперь у нас по вечерам собираются все – сразу после проповеди преподобного Лудца. Знаешь, смотрят сериалы. А по мне, – тут брат лукаво подмигнул Кирпачеку, – а по мне, так нет ничего лучше втихую, когда родители спят, посмотреть пару-тройку хороших Лохавудских фильмов. Это что-то, – тут Сил тяжело вздохнул и с неприкрытой завистью в голосе сказал:

   – Живут же люди, а мы здесь… как кентервильские порося, в навозе…

   И он замолчал, что было, в общем-то, не свойственно этому весельчаку и балагуру.

   Кирпачек тоже молчал. В предвкушении встречи с родными он и забыл, как всё плохо в Чертокуличинске. Забыл, какие невероятные усилия приложил сам, чтобы вырваться из этого сонного патриархального мирка. Кирпачеку всегда хотелось летать, а жизнь в Кентервилле вообще, и в Чертокуличинском поместье графа фон Гноря в частности, напоминала удава, ползущего по стекловате. Медленно, трудно, больно – но так же привычно! Эта жизнь вообще не рассматривала полёты: будь то полёт фантазии, полёт души, или – самое страшное для чертокуличинской жизни – полёт мысли.

   Дорога пошла вверх, серпантином обнимая невысокую горку, на вершине которой стоял замок, тремя шпилями полуразрушенных башен бросая вызов оставшемуся в стороне двухэтажному городку. Родной дом бывшего студента и родовое гнездо единственного в Чертокуличинске аристократического семейства. Церковь Святого Дракулы тоже находилась на территории поместья, что добавляло престижа и церкви, и пастору Лудцу. Кирпачек вспомнил уроки, которые проводил преподобный Лудц в ледяной, продуваемой сквозняками, классной комнате, и поморщился.

   Сил ещё раз вздохнул – и широко, во весь рот, улыбнулся. Красное солнце сверкнуло на его белоснежных клыках, заплясало в круглых, без какого-то намёка на ресницы, глазах. Силик был вспыльчив, но отходчив, мог погрустить, но не долго. Ему вообще было не свойственно уныние.

   – Слушай, Кирп, я уеду отсюда. В Лохавуд уеду, – сказал он и Кирпачек понял – он действительно уедет. Речь младшего брата была полна решимости. – Знаешь, я смотрю фильмы – и чувствую, что не могу здесь больше. Только отцу не говори, ладно? – Попросил он, скорее, по привычке – братья полностью доверяли друг другу, стояли друг за друга горой. – Мне эти порося уже поперёк глотки стоят. Сначала молодняк, потом – навоз, навоз, и ещё раз навоз. Потом – бойня, потом – копчение ушей, засолка хвостов, выделка шкур, консервирование молок и икры. Папаша строит из себя графа, и никак не может понять, что он – просто мелкий фермер. Обидно смотреть, как он блюдёт манеры и воротит нос от моей пропахшей поросячьим навозом одежды, брезгует моих мозолей. – Тут Сил, забыв о том, что за руль желательно держаться постоянно, поднял руки вверх и закричал:

   – Да я этими руками всю семью содержу! И из-за моих мозолей наш замок не рассыпался по камешкам!!!

   – Ладно, Сил, у тебя хорошие руки, ты ими многое можешь сделать, – Кирпачек успокаивающим жестом похлопал его по плечу. – А пока положи руки на руль, а то мы уже метров сто назад прокатились.

   Брат схватился за руль и расхохотался – его настроение менялось не только быстро, но и всегда контрастно, без полутонов.

   – Ты прав, Кирп, – вскричал он, – ты прав!!! И ты знаешь, что я буду делать этими руками? Я ими буду обнимать Демонину – прекрасную Демонину Бич! В Лохавуде!!!

   Кирпачек грустно улыбнулся. Сил мог уехать куда угодно, даже в Лохавуд, который находился в Соединённых Штатах Мистерии. С тех пор, как в СШМ пришла к власти великая Ругалина Бэд, проблем с эмиграцией не возникало. Она быстро навела порядок в стране – такой порядок, о каком в КОШе нельзя было и мечтать. Собственно, здесь о порядке и не мечтали. Бесшабашность – это основное качество характера, национальная черта, и та самая загадка общей души народа, проживающего в Королевстве Объединённых Шабашей.

   – Тпру! – крикнул Сил. – Приехали!

   Кабриолет вкатился в распахнувшиеся ворота замковой ограды, местами ещё сохранившейся почти в первозданном виде.

   Камердинер раскрыл двери и Кирп на мгновенье замер, вдыхая ароматы родного дома. В замке приятно пахло сыростью, фосфоресцирующая плесень мерцала на панелях, в канделябрах тихо горели чёрные свечи. Уютный, родной замок! Высокие потолки были со вкусом задрапированы паутиной, а стены украшали картины, написанные кровью. Древняя, купленная кем-то из его предков миллион лет назад, мебель была крепкой, красивой, и очень удобной. Вампир вспомнил детскую – у них с Силом была одна на двоих. Особенно ему нравилась кровать – гробики располагались один над другим, в верхний можно было забраться по лесенке, сделанной из красивых, покрытых тонкой резьбой костей. В углу за кроватью высилась горка черепов, которыми они с братом играли в кегли, конструктор, который всегда был рассыпан по полу… Кирп вспомнил, как однажды преподобный Лудц споткнулся об берцовую кость. Священник пожаловался отцу, и все детали почти собранного из остатков старого конструктора самолёта пришлось выбросить. Родной дом! Он здесь родился, в этом замке прошло его детство, его юность…

   И здесь же пройдёт его молодость, зрелость и старость – бесконечная, вечная, дряхлая старость бессмертного существа…

   Родной замок – какой же он холодный… Тёплое мерцание и мягкий свет были единственными источниками тепла в больших залах, столовых, в длинных, кажущихся бесконечными, коридорах, в продуваемых сквозняками спальнях…

   Нескольких минут на пороге родового гнезда фон Гнорей оказалось достаточно для того, чтобы тоска по родному дому, что томила его сердце во время учёбы, сменилась тоской по странствиям, новым местам и новым встречам.

   Следующий час прошёл в поцелуях, слезах матери и сестёр – и в разочаровании. Отец, едва взглянув на диплом, поджал тонкие губы и проговорил:

   – Наследнику графского титула и потомку славного рода фон Гнорей диплом лекаришки ни к чему. Ты зря потратил время, Кирп. Тебе надо было изучать не биологию, а генеалогию. Спрячь куда-нибудь эту книжицу. Она тебе не нужна.

   – Ну почему же, – тут же вступилась за сына графиня. – Мы его поместим в рамочку и повесим на стену. Теперь есть чему завидовать – мой сын единственный образованный вампир в Чертокуличинске.

   Мама Кирпачека обладала одним важным качеством, которое во вторую очередь привлекло к ней внимание графа. Она была глупа, и на её фоне фон Гнорь чувствовал себя эрудитом. Ему нравилась бытовая зацикленность супруги и её неумение сосредоточиться на чём-то дольше трёх минут. Кроме детей.

   Дети были третьей причиной, способствовавшей женитьбе аристократа на милой девушке из купеческого сословья. Она ко времени брака уже раз побывала замужем и родила первому супругу сына. Первый муж Сорчи фон Гнорь погиб во время землетрясения, вместе с их маленьким сыном, так что граф точно знал – брак с Сорчей будет благословен детьми.

   Первой же причиной, сыгравшей главную роль, было приданное этой маленькой, пухленькой женщины. Этих трёх причин было достаточно для того, чтобы граф собрал в кулак всю свою волю и засунул снобизм, который ошибочно считал аристократизмом, куда подальше. Расчёт оправдался, Сорча не обманула его ожиданий. Вот уже семьсот лет она была верной женой, крепко держала в маленьких ручках немногочисленную прислугу и экономно вела хозяйство. Ещё Сорча фон Гнорь всегда гордилась тем, что вдруг стала графиней, и поэтому испытывала невероятную благодарность к мужу, порой переходившую в благоговение перед ним. Кирстену фон Гнорю так нравились слова глупенькой жены: «Ты так умён, дорогой!», что он почти забыл её низкое происхождение.

   Сидя во главе стола, под украшенным гроздьями летучих мышей потолком столовой, граф Кирстен фон Гнорь с удовольствием смотрел на своё семейство. Супруга распоряжалась слугами, с гордостью демонстрируя знание правил сервировки графского стола. Наследник опустил взгляд в тарелку и едва не плакал – так казалось графу. Втайне он предпочёл бы видеть в качестве следующего графа не этого размазню Кирпачека, а Грана. Вот уж кто действительно граф: и стать, и ум, и настойчивость, и манеры. Гран – третий сын Кирстена фон Гноря, был в меру красив, в меру строен, в меру силён. Всё в нём было в меру. Особенно нравилась Кирстену отстранённость сына. Эта отстранённость, по мнению любящего папочки, и являлась признаком аристократизма.

   Глава семьи не знал, что Гранит втайне от него поступил в тот же Гдетосарайский универститет, правда, в отличие от брата, медицина его не привлекала. Он стал студентом физико-математического факультета, и отстранённость Гранита объяснялась вовсе не аристократизмом, просто парнишка так любил математику, что постоянно в уме решал уравнения. Но граф предпочитал видеть только то, что ему хотелось видеть. Он одобрительно улыбнулся третьему сыну. Если бы все сыновья были такими, как Гран, подумалось фон Гнорю.

   Он поджал губы, посмотрел на шумно жующего Сила и поморщился. Быдло. Купчишка-кулачишка. Эх, надо же было ему уродиться в породу жены.

   Кирстен фон Гнорь вздохнул и перевёл взгляд на дочерей. Дочерей у него две, и это явный перебор. Без приданого девчонок не пристроишь замуж, по крайней мере, за ровню. Дочерей звали Глинни и Хрусталина.

   К сожалению, на его земле не было ни одного даже самого маленького месторождения этих столь ценных в их мире материалов. Золота – хоть отбавляй, алмазной и изумрудно-сапфирной гальки тоже, а вот месторождения глины нет даже самого маленького. Но дети дороже любого сокровища, и когда граф выбирал имена для своих отпрысков, он не мучился раздумьями, не сомневался, дал им такие имена, которые, по его мнению, должны были сделать их богатыми, а значит и счастливыми.

   – Если тебе так уж хочется поработать, – начал беседу граф, обращаясь к наследнику, – то я договорился с фельдшером Тобом, проведёшь несколько дней в лазарете, наблюдая за ним.

   Кирпачек хотел было ответить, но не успел – чинную атмосферу графской трапезы нарушил пронзительный вопль Хрусталины.

   – Опять молоки порося?! – провизжала капризная девчонка. – Да сколько можно?!!

   – Милая, всё остальное идёт на продажу, – ласково сказала графиня, заступаясь за любимицу.

   – Да, а что, Силикат не мог наловить пиявок? – не унималась избалованная младшая дочь графа фон Гноря.

   – Веди себя прилично, – одёрнула её Глинни.

   – Кто бы говорил о приличиях! – граф Кирстен фон Гнорь, выплёвывая слова через сжатые в ниточку губы, резким жестом отбросил в сторону салфетку и с презрением посмотрел на дочь.

   Дело в том, что недавно он собственноручно изъял из сумочки Глинни упаковку презервативов. Спасибо Хрусталине, это она наябедничала – в отместку за то, что старшая сестра отобрала у неё свою косметичку. О том, что Глинни вообще знает, что такое контрацептивы, граф и не подозревал. Мысль же о том, что дочь не только смогла их найти в Чертокуличинске, но, видимо, уже знакома с тем, как их применяют, совершенно вышибла любящего отца из колеи.

   – Сделала нас посмешищем всего города, проститутка, – процедил «любящий отец», как-то забыв о том, что это супруга рассказала о развратном поведении своей дочери подругам. Не всем, а только двадцати-тридцати самым близким, и то по большому секрету.

   – Кирстен, как можно! – возмутилась супруга. – За столом невинное дитя, а ты так выражаешься, – и любящая мать погладила довольную Хрусталину по голове, стараясь не поцарапаться об острые дочкины рожки.

   В роду Сорчи фон Гнорь были черти, и так случилось, что именно Хрусталина получила эти «испорченные» гены. Именно поэтому девочку избаловали родители – убогих детей как-то жальче. С другим отцом она бы считала себя красивой и стройной чертовкой, и ей бы не приходилось самоутверждаться, устраивая окружающим пакости.

   С любым другим отцом, но не с Кирстеном фон Гнорем, который считал вампиров высшей расой и едва замечал представителей других рас, народностей, национальностей. Он даже к крылатым демонам относился пренебрежительно, а ведь они были куда старше вампиров. Так, по крайней мере, записано в Великой Книге.

   Глинни вскочила с места и кинулась вон из столовой.

   Раздался звон. Это Сил швырнул тарелку об пол.

   – Выйди из-за стола, быдло, – приказал отец, обдав второго сына раздражённым взглядом.

   Сил набычился, в упор уставившись на родителя, но сдержался и выполнил приказ. Через минуту во дворе взревел мотор. Больше граф никогда не видел Сила. То, что Сил не вернётся, Кирстен фон Гнорь понял через два дня, когда некормленые порося устроили визг на весь Чертокуличинск. Пока же он, стараясь справиться с гневом, посмотрел на младшего сына. Гран спокойно доедал свою порцию, не проявив никаких эмоций, никак не отреагировав на инцидент. Собственно, он даже ничего и не заметил.

   – Люблю праздничные обеды, – проворковала Хрусталина, её глаза радостно сверкнули.

   Кирпачек тоже встал.

   – Я к фельдшеру Тобу, – сказал наследник и быстро вышел из-за стола.

   Глинни он догнал не сразу, та быстро бежала по длинному, сумрачному коридору, едва сдерживая рыдания. Слёзы застилали глаза и, когда старший брат схватил её за руку, вампирелла остановилась и, разрыдавшись, уткнулась ему в грудь

   – Ну, будет, будет, – Кирпачек погладил сестрёнку по голове, словно она была ещё малышкой. – Всё будет хорошо, девочка.

   Рыдания становились всё тише и тише, наконец, Глинни, шмыгнув последний раз носом, подняла лицо вверх.

   – Хорошо, что ты приехал, – прошептала она. – Я так ждала тебя, Кирп, – и сестрёнка громко всхлипнула, явно собираясь снова разреветься.

   Кирпачек, обняв Глинни за плечи, повёл её по коридору, вдоль слабо светящихся плесенью панелей.

   – Ну, полно, полно. Не переживай, поговорят недели две, потом переключатся на кого-нибудь другого, – говорил Кирп, улыбаясь и ласково глядя на сестру.

   Девушка тоже улыбнулась, тыльной стороной ладони утерев слёзы.

   – Сейчас уже ничего, а вот сначала было совсем плохо.

   Глинни всегда отличалась невероятной застенчивостью, и предположить, что обвинения отца верны, Кирпачек не мог. Даже то, что молчаливая и застенчивая Глинни с кем-то встречается – уже само по себе невероятно, но презервативы же в сумочке младшей сестры откуда-то появились? И тут Кирпачек понял, в чём дело.

   – У тебя любовь, – тихо сказал он, чувствуя себя немного неловко. В их семье вообще не принято было касаться личных тем. В графском замке говорили о культуре, о науке, о событиях общественных, но вот чтобы хоть раз темой разговора были чувства – такого молодые люди даже представить себе не могли. Чувства в семье фон Гнорей обсуждали только чужие, и только с осуждением. Пока дети были маленькими, они ещё могли выразить свою любовь друг к другу, но с возрастом всё реже и реже случались такие вот разговоры – по душам.

   – Только никому не говори, – Глинни смущённо потупилась, вспыхнувшая на нежных щеках синева сразу сделала девушку красавицей. – Мы сегодня ночью собрались сбежать. Ты же знаешь, отец… – сестрёнка всхлипнула и вдруг заговорила быстро-быстро, будто боялась, что сейчас она смутится и у неё не хватит смелости рассказать брату о радостном событии. – Отец никогда не разрешит мне выйти за Нрота замуж, иначе мы бы давно уже поженились. Мы решили уехать, Сил подвезёт меня на станцию. Сегодня поезд возвращается в Гдетосарайск, и потом кто ещё знает, когда будет следующий.

   Кирпачек понимал, что сестра права. Нрот хороший парень, однако, он не только не имел титула, но ещё и принадлежал к самому презираемому графом фон Гнорем роду песчаных гоблинов. Вампирелла и гоблин долго скрывали любовь даже друг от друга, однако молодость взяла своё – они сначала подружились, потом стали любовниками, и вот теперь готовились к тому, чтобы пожениться.

   – Поздравляю! – Кирп остановился, обнял сестрёнку и неловко чмокнул в лоб. – Рад за тебя, Нрот будет тебе хорошим мужем! Запомни, кроха, твоя жизнь – это только твоя жизнь. Живи ею сама и будь счастлива.

   Глинни расхохоталась, едва брат закончил поздравление.

   – Прямо как пастор Лудц! – воскликнула она. – Тот тоже говорит так напыщенно. Ты что Кирп?

   – Прости! Просто не знал, как надо правильно поздравить пусть рыдающую, но счастливую вампиреллу. И ещё – не верится, что моя маленькая сестрёнка стала взрослой. Ну, чем займёмся? Прошу учесть, что завтра ты будешь уже далеко, поэтому давай, не стесняйся – я выполню любую твою прихоть.

   – А в лесу столько бешенки уродилось… – будто в сторону произнесла Глинни. – Давай сходим, а Кирп? Ну, пожалуйста!

   – Твоё желание – закон, – старший брат улыбнулся, понимая как страшно сейчас сестре, сколько переживаний у маленькой провинциальной девушки в связи с отъездом, как боится она оказаться в большом, неприветливом городе, похожем на описанный в Великой книге Рай – таком же ужасном и неуютном. – Тысячу лет не ел бешенку. Я в университете очень скучал по дому. Ещё скучал по привычной пище – бешенка, жареная в топлёном масле кентервильского порося – что может быть вкуснее?! Ты знаешь, что в Гдетосарайске это блюдо за большие деньги подают в одном единственном ресторане?

   – Не может быть, – Глинни распахнула глаза и по-детски прижала ладошки к щекам, но тут же отдёрнула их и рассмеялась.

   В конце длинного коридора послышался стук копыт – это Хрусталина, закончив обедать, слонялась по замку в поисках следующей жертвы для своих проказ. Встречаться с ней не хотелось ни Кирпачеку, ни Глинни. Они переглянулись и, поняв друг друга без слов, направились к чёрному ходу. Эта дверь находилась в левом крыле замка, ею пользовались, чтобы попасть на скотные дворы. Сразу за хозяйственными постройками начинался лес.

   Окутанные алой дымкой весенних листьев деревья ближе к опушке росли редко, но дальше лес становился непроходимым, пугающим. Вампиры с детства знали не то, что каждую тропку – они знали каждое дерево в лесу, который был и площадкой для игр, и местом, где можно было побездельничать и просто помечтать, и миром, полным невероятных чудес и открытий. Особенно им нравилось играть с деревьями в прятки. Деревья постоянно двигались, ветки их изгибались под самыми немыслимыми углами, устраивали лабиринты для отпрысков графского рода, в которых те носились с радостным визгом. Лес был для них сказкой.

   – А ты знаешь, говорят, что в лесу видели ЧЕЛОВЕКА! – Щебетала Глинни, уверенно шагая по тропинке. Она перепрыгнула через сухой ствол, даже не посмотрев под ноги.

   – И ты веришь этим сказкам? – Кирп рассмеялся.

   Страшилки о ЧЕЛОВЕКЕ имели большую популярность среди детей. Оно и не удивительно, что может быть интереснее жуткой сказки, рассказанной перед сном? Да и Лохавудские киностудии предпочитали именно этого монстра многим другим, снимая о нём как бесконечные сериалы, так и отдельные фильмы. Кирпачек в свою бытность студентом, иногда выбирался в кинотеатр. Там, в этих картинах, ЧЕЛОВЕК всегда был очень злобным, кровожадным, и не щадил никого, с одержимостью маньяка убивая каждое встреченное на пути существо. В последнем фильме, который смотрел Кирпачек, ЧЕЛОВЕК с садистским удовольствием расправлялся с учениками монастырской школы – симпатичными вампиреллами, очень юными и наивными. Он с остервенением брызгал их водой, пропущенной через крест, и хохотал, с наслаждением глядя как нежная, бледно-голубая кожа девочек вспухает безобразными волдырями и, отрываясь, обвисает полуразложившимися лоскутами.

   Вампира передёрнуло. Вот, казалось бы, ему – медику, врачу, давно пора было забыть даже слово такое: «брезгливость», но нет! Так ярко режиссер преподнёс публике мучения девочек-подростков, так хорошо сыграли актёры, что даже от воспоминаний об этом фильме становилось плохо. Кирпачек вдруг понял, что отвращение в нём вызвали не телесные изменения жертв, а именно это, свойственное только мифическому ЧЕЛОВЕКУ, невероятное наслаждение чужой болью.

   – Ой, Кирп, это не сказки! – прошептала сестра, заговорщицки заглядывая ему в глаза. – Вот недавно старую ведьму Сатутру едва привели в чувство. Так перепугалась, бедняжка! Она летала в храм Великомучеников Зомби, помолиться, и только опустилась перед звёздами, как выскочил ЧЕЛОВЕК. Ведьма говорила, когда её откачали после испуга, что ЧЕЛОВЕК нёсся к ней, чтобы поймать и надругаться. Представляешь?!!

   – Конечно, вот только над старухой Сатутрой у нас и можно надругаться! Полный город молодых девушек, а как надругаться, так старуха Сатутра отдувайся! – Кирпачек расхохотался – ведьма, про которую говорила Глинни, была известной мужененавистницей. – Да случись на самом деле такое, спасать пришлось бы ЧЕЛОВЕКА!

   – Вот ты там, в городе, совсем городским стал! А недавно, между прочим, к нам тут туристы приезжали – крылатые демоны.

   – И что?

   – И то, что они тоже видели ЧЕЛОВЕКА. Они как раз устроились обедать на площадке для пикников – ну ты знаешь, есть такая на самом высоком дереве в лесу, там ещё чёрт Пром Вельзевулыч три кирпичика за вход берёт – представляешь, совсем обнаглел. Мы с подругами хотели устроить на площадке девичник, так он такую цену заломил!

   – Ну, это его площадка, – Кирпачек улыбнулся. – Частная собственность.

   Вампиры подошли к храму Великомучеников Зомби – месту поклонения не только жителей Чертокуличинской области, но и нескольких соседних. Они остановились, осенили себя пентаграммой и преклонили колени. Храм утопал в мягком чёрном тумане, который заботливо, словно одеялом, укутывал подножие постаментов. Паломники считали это чудом и, придя сюда, падали на колени и молились, с благоговением взирая на звёзды, украшавшие святое место. Говорили, что здесь впервые в мире появились Святые Зомби.

   Церковь Святого Дракулы была не единственной в Королевстве Объединённых Шабашей, она постоянно боролась за прихожан и пожертвования с церковью Великомучеников Зомби. Великомучениками Зомби стали за любовь к своей стране и за верность святой звезде. Они отдали свои жизни, спасая двух влюблённых, за которыми гнались полчища ЧЕЛОВЕКОВ, и потому считались покровителями семейного очага. Кирпачек не верил в это, вообще считая религию пережитком, однако он тоже почему-то помолился сегодня. Видно, соскучился по дому, подумалось ему.

   Вампиры встали, ещё раз поклонились, когда туман стал принимать очертания проникнутых святостью лиц невинно убиенных праведников. Лица эти были благостными, с вытаращенными в святой ненависти глазами, перекошенные благородным страхом. Они сменяли друг друга, согласно количеству праведников – три раза по шесть. Брат с сестрой тихо смотрели на клубы тумана, пока последний лик не пропал, и пока туман снова не пополз привычными полосами, опустившись к земле.

   – Завораживает, – прошептала Глинни. – Знаешь, мне кажется, что они защищают наш мир от ЧЕЛОВЕКОВ. Вот Пром Вельзевулыч тоже видел монстра. Представляешь, ЧЕЛОВЕК дал ему наркотик! – И Глинни, ужасаясь такой жестокости, всплеснула руками. – А демон? Демон тоже пострадал от лап ЧЕЛОВЕКА. Совсем мальчишка, из отряда скаутов, и как только живым остался?! ЧЕЛОВЕК сбросил его с площадки для пикников. Демона едва отыскали в лесу, бедненькому туристу монстр вырвал коленный сустав – схватил мальчика за ногу, когда тот приземлялся на площадку. Схватил – и вырвал. А тот старенький чёрт с перепугу до сих пор заговаривается.

   – Конечно, – Кирпачек улыбнулся, – и чесночок до сих пор употребляет твой Пром Вельзевулыч. Вот и доупотреблялся до чёрной горячки.

   Глинни промолчала. Старый чёрт действительно иногда надолго выпадал из реальности, не в силах преодолеть давнюю чесночную зависимость.

   – А тролли? – Глинни сердило то, что скептически настроенного брата не трогали истории, недавно взбудоражившие весь Чертокуличинск.

   – А что тролли?

   – А то, что у них тренировка была, так прямо на стадионе появился человек. Ой, он дёргался так же, как и они, появлялся и пропадал, и рычал – бессвязно, страшно.

   – Что за тренировка? – Поинтересовался Кирпачек.

   – Спортивные танцы. Тут соревнования проходили, команды со всего Кентервилля съехались. Представляешь – едва батл не сорвался. Но, к счастью, пастор Лудц там тоже присутствовал – он пришёл, чтобы проклясть грешников, исполняющих ангельские танцы, но не успел этого сделать. После того, как на стадион выскочил ЧЕЛОВЕК, священник провёл обряд очищения и благословил всех участников, отпустив им грехи.

   – Глинни, вот что ты со мной не делай, не понимаю я этих спортивных танцев, -попытался сменить тему Кирпачек. – Подростки крутятся так, будто родители их зачали на стиральной машине, причём, с включенной центрифугой, а не в нормальной постели, как и полагается, под закрытой крышкой.

   – Фи, ты совсем отстал от жизни! Да ты знаешь, что брык-танц сейчас очень моден, – сестрёнка замолчала, надувшись, но долго сердиться она не умела и тут же снова улыбнулась.

   Дорогу перегородил ствол дерева.

   – Полезли?

   – Глинни, ты взрослая девушка, – Кирп поймал себя на том, что говорит как отец – тот же тон, те же слова, осталось только недовольно сморщиться, и улыбнулся. – А ну освободи тропинку.

   Дерево зашипело и нехотя уползло с дороги.

   Вообще-то деревья были стабильны большую часть века, однако наступало время, когда они начинали мигрировать, и тут нужно было быть осторожным. Когда у деревьев начинался брачный период, они становились агрессивными и могли запросто придавить неосторожного прохожего. Поэтому в городах всю растительность обычно привязывали друг к другу прочными металлическими верёвками, часто заизолированными. Изоляция необходима – ведь глупые летучие мыши, садясь на металл верёвок, вспыхивали и гибли целыми стаями. Их недавно занесли в Чёрную книгу, и приняли такой вот указ, запрещающий оставлять открытые металлические поверхности, во избежание гибели редких животных.

   – Смотри, грибочки! – Восторженно взвизгнула Глинни, метнувшись с тропинки. Кирпачек последовал за ней. Сестра опустилась на колени и любовалась грибной семейкой. Старший брат улыбнулся – столько восторга на её юном личике! Огромные, тёмно-бордовые глаза сверкали, узкая полосочка зрачка немного расширилась. Кто бы мог подумать, что из «красненькой летучей мышки», какой она была в детстве, вырастет такая красавица?

   – Там ещё есть, вон на той полянке, – Глинни махнула рукой в сторону ёлок, раскинувших тёмные лапы неподалёку. – Я позавчера заприметила, но не стала срезать, хотела тебе показать!

   – Вот плутовка, а ведёшь себя так, будто действительно только сейчас нашла их! – Кирпачек дёрнул сестрёнку за длинную косу и направился к ельнику. Глинни, показав брату вслед язык, стала аккуратно срезать зрелые, тугие грибы и осторожно опускать их на дно большой плетёной корзины.

   Кирп, улыбнувшись, прошёл к группе старых деревьев с необхватными стволами, на которые указала сестра. Грибы он увидел сразу же. Семейка бешенки притаилась у корней корабельного дерева. Кирп присел, срезал сразу всю гроздь грибов, бросил добычу в корзину и резко разогнулся. В глазах поплыло, окружающий мир размылся, подёрнулся туманной дымкой, потом вдруг по нему понеслись сверкающие искры.

   – Переучился, – пробормотал Кирпачек, зажмурившись.– Надо как следует отдохнуть.

   Он потряс головой и, покачнувшись, оперся ладонью о шершавый, поросший слабо фосфоресцирующим мхом ствол старого дерева. Прислонившись к нему, молодой врач прижался щекой к тёплой коре и закрыл глаза. Кирпачеку вдруг показалось, что воздух превратился в зловонную смесь, запах чеснока и прокисшей воды, пропущенной через крест, вызвали приступ тошноты. Его вырвало. Когда молодой вампир, вытерев рот платком, потом, продышавшись, разогнулся, то оказалось, что смотрит в упор в мерзкие, со страшными круглыми зрачками, блёклые голубые глаза ЧЕЛОВЕКА.

   ЧЕЛОВЕК был точно таким, как в том фильме – ужасным и злобным, но краем сознания вампир отметил выражение растерянности на страшной морде и непонимание в глазах этого мифического существа.

   ЧЕЛОВЕК отшатнулся, нарисовал лапой в воздухе крест и пропал.

Глава 2

   – Привидится же… – пробормотал ЧЕЛОВЕК, вытирая вспотевший лоб и тупо разглядывая ствол сосны, из-за которого на мгновенье выглянул монстр, достойный сняться в фильме «Дракула отдыхает», причём – без грима и в главной роли.

   Звали ЧЕЛОВЕКА Мамонт Дальский, и он наверняка был бы растерян куда сильнее, будь он трезв. Но ЧЕЛОВЕК был пьян, а потому просто мутным взглядом тупо смотрел на сосну, потом обошёл её и, никого не найдя, продолжил свой путь. Шёл Мамонт Дальский к людям, туда, где была цивилизация, которая давала всё. Всё, что сейчас нужно было Дальскому, это полуторалитровая пластиковая бутылка, наполненная минеральной водой – холодной, бьющей гейзером из пластикового горлышка, пузырящейся и бурлящей.

   В лесу он бродил давно, и сколько не пытался вспомнить, как именно давно, не мог.

   Всё началось с шутки. Дальский пошутил, а селянин Курицын не понял, что это была шутка, и рассердился.

   – Где Мамонт?!! Порешу!!! – Ревел Курицын – огромный рыжий детина лет сорока. Глаза его налились кровавой яростью, лохматые брови грозно сошлись к переносице, а лицо, и без того румяное, просто побагровело от гнева. – Я за своего быка вот этими самыми мозолистыми руками любого мамонта задушу!!! – Он потрясал огромными, как ковши экскаватора, ладонями, и соседи верили – действительно, сейчас Васька задушит не только любого мамонта, но и парочку саблезубых тигров в придачу.

   Василий, словно ледокол, двигался по деревенской улице, рассекая толпу односельчан, обрадованных бесплатным развлечением. Тракторист Курицын шёл убивать Мамонта. Мамонт Дальский был щупл и слабосилен – по причине природной конституции и многодневного запоя, а тракторист Курицын как раз-таки, огромен, силён, вспыльчив и в кои-то веки трезв. Соседи, словно в театр, сбежавшиеся на скандал, не сомневались, что именно так Васька Курицын и сделает.

   Он был в такой ярости, что завалил бы голыми руками, пожалуй, и настоящего мамонта, не будь эти слонообразные ископаемым. Но Мамонт, явившийся причиной Васькиного гнева, был всего лишь хилым заезжим интеллигентом.

   Заехал в деревню с милым русскому слуху названием Задериха этот интеллигент примерно две недели назад, в компании столь же интеллигентных, обходительных и сильно весёлых (в смысле – навеселе) людей. Гости сельчанам понравились тем, что много пили, и соответственно, платили за самогон и закуску. То, что кто-то может употребить спиртного больше, чем доморощенные алкаголики, весьма удивляло достойных тружеников села. Однако, приезжие были людьми творческими и называли себя непонятным, но завораживающим словом – богема.

   Местный почтальон Шипица, слывший человеком начитанным, не упустил возможности блеснуть эрудицией.

   – Вот вы мне скажите: чем отличается богема от бомонда? – спрашивал он у приезжих.

   – Бомонд, милейший, до самогона не опускается и творчеством предпочитает на Багамах заниматься, а не в Задерихе, – посмеиваясь, отвечал ему Мамонт Дальский, единственный экономист в шумной толпе художников и литераторов.

   Селяне поначалу недоумевали, как он затесался в эту пёструю компанию, но потом, видя, что самогон экономист шибко уважает и от «богемных людей» не отстаёт, перестали этому удивляться.

   Сам же Дальский свой интерес к богемной жизни объяснял просто:

   – Зато весело! – говорил он и усмехался в усы.

   – Где-то я тебя видел, – не отставал от него дотошный работник почтового ведомства, почтальон Шипица.

   – Во сне кошмарном, а может в телевизоре – там мамонтов любят показывать,– проворчала в ответ любимая тёща одного из художников, у которой вся шумная компания, собственно, и столовалась.

   Тёща зятя не любила и принципиально не понимала, что нашла её дочь – гарна дивчина украинских кровей – в этом «дохлом»?.. Саша Пушкин, напротив, мать своей жены очень уважал – та готовила просто изумительные пельмени. Тёщу звали Тамарой Ивановной и она, жалуясь на зятя подружкам, не получала от тех ни понимания, ни сочувствия. «Ты уж его не забижай, Тома, он же человек богемной» – с ударением на «О», говорила самая близкая из подруг. В ответ тёща подающего надежды художника только плевалась. Однако в силу законов гостеприимства и чтобы соседи худого не подумали, если зять всё же вылезет «в люди», и самого Сашу Пушкина, и всех его друзей, Тамара Ивановна принимала с показным радушием.

   – А чего тебя мамонтом прозвали? – поинтересовался Шипица.

   В ответ экономист показал язык, перестав сразу быть серьёзным, усатым дядькой. Это была любимая шутка Дальского, он во всю ивановскую эксплуатировал свою похожесть на Эйнштейна, часто веселя этим компанию.

   – Шипица, ты что ли совсем оглох, не узнаешь, – захохотал балагур и весельчак, а так же душа всех деревенских гулянок, тракторист Васька Курицын. Механизатор очень любил сканворды и постоянно таскал с собой пару-тройку. – Вот, смотри, – он развернул газетку и ткнул пальцем в фотографию Эйнштейна. – Это же ты, Мамонт, тут я тебя без очков не признал. – Курицын выудил из бездонного кармана, каких на камуфлированном рабочем комбинезоне было множество, карандашик, послюнявил его и, посчитав клеточки, спросил:

   – Дальский с двумя «С» пишется? А то тут одной буквы не хватает.

   – Пиши с двумя, – добродушно разрешил пьяненький Мамонт и снова показал язык.

   Погуляв ещё три дня, компания, притихшая, ввиду похмельного синдрома, направилась к электричке, проклиная семь километров пути, которые предстояло пройти пешком. То, что где-то в дороге потеряли Мамонта, обнаружилось через пару дней, уже в Барнауле. Дальский не явился на открытие выставки художника Саши Пушкина, что само по себе непонятно. Учитывая же следующий за выставкой фуршет, отсутствие экономиста становилось чем-то из разряда очевидного, но совершенно невероятного. Попытки вcпомнить, где последний раз видели Мамонта Дальского, ни к чему не привели.

   – Он что-то про Багамы говорил, – неуверенно произнёс кто-то из творцов.

   Багамы решили посетить после фуршета, по окончании которого молодые и не очень поэты, писатели, художники и прочие творческие люди об этих самых Багамах попросту забыли. О потерянном соратнике, естественно, тоже никто не вспомнил.

   Однако, в Задерихе приезд таких известных личностей был из ряда вон выходящим событием – ещё бы, многие из этих лиц довелось не раз наблюдать по телевизору и в газетах, правда, куда в менее опухшем состоянии. Столь важные гости никогда ранее не удостаивали своим вниманием деревенских жителей, а потому в Задерихе, даже спустя несколько дней после отъезда творцов, о них помнили. Селяне долго обсуждали это культурное событие. Обсуждения проходили очень бурно, интересно, но они могли бы быть ещё оживлённей, если бы в них принимала участие Мараковна.

   Мараковна славилась на весь район острым языком и невероятной язвительностью. Обычно она не упускала возможности лишний раз об этом напомнить односельчанам, а тут со старухой сотворилось что-то непонятное. Прошмыгнёт раз в день в магазин семь километров до станции, вернётся с полными сумками – и больше из избы носа не показывает. Естественно, такая странность не осталась незамеченной. То, что Мараковна внезапно разбогатела, селяне бы пережили, но то, что она перестала продавать самогонку в долг, было непонятно и аномально в принципе. От прямых вопросов старуха уходила, словно вдруг лишилась своей знаменитой словоохотливости, всё ссылалась на занятость.

   – Да как же, занята! В соседнюю деревню самогон сдаёт. Крупным оптом. – Авторитетно заявил тракторист Васька Курицын, с тоской глядя на занавешенные окна старухиной избы.

   – Во-во, богатеет кто-то за твой счёт, жирует на твоём добре, – гаденько усмехнувшись, выдвинул предположение почтальон Шипица. – Эт скока денег иметь надо, чтоб весь недельный запас самогонки скупить?

   Ваське оказалось достаточно даже такого туманного намёка, для того, чтобы перейти к действиям.

   Он отошёл к забору и, разбежавшись, взял избу Мараковны штурмом. Тракторист ринулся на закрытую дверь, как танк на амбразуру. Дверь пала, в связи с чем старухе самогонщице пришлось выдержать натуральный допрос с пристрастием.

   Василия Курицина можно было понять, причина для столь решительных действий у славного тракториста имелась более чем веская. Кто-то повадился воровать живность с подворья достойного труженика, отпахавшего на ниве отечественной механизации лет двадцать. За последние дни у Василия умыкнули тёлку, поросёнка и трёх гусей. Курицын обратился в милицию, но поиски воров ничего не дали, а скотина продолжала исчезать. Тогда отчаянный мужик, не боявшийся ни бога, ни бригадира, решил найти воров собственными силами. За тем и вломился к Мараковне – выяснить, кто это в соседней деревне так разбогател, что скупает всю самогонку на корню.

   Но, как оказалось, своих он подозревал зря, пусть даже эти свои и из соседней деревни. У Мараковны в горнице сидел потерянный экономист, пьяно улыбаясь и покачиваясь не то по причине шаткости табурета, не то по причине крепости старухиного самогона.

   – Такой милый человек, – объяснила свою невероятно возросшую покупательскую способность старуха. – Денег на еду и выпивку даёт, и стихи читает. Не дерётся, не пристаёт – век бы с таким мужиком жила.

   То, что приставать к ней перестали лет двадцать назад, старуха как-то не вспомнила, с умилением глядя на нечаянного постояльца и поглаживая спрятанный в лифчике кошелёк.

   Выяснилось, что несколько дней назад заезжий гость вышел по малой нужде из дома, где гуляли творцы, и заблудился. Потерял очки, а пока искал, перестал ориентироваться в пространстве. Полночи блуждал в темноте, как вдруг заметил единственный в тот поздний час огонёк. Мамонт пополз на свет и скоро стукнулся лбом в закрытую дверь. Хозяйка полуночничала – гнала самогон. О гостях из города судачила вся деревня, и старуха, наслышанная о платежеспособности приезжих, сразу же выставила на стол бутыль первача. Что было дальше, славный экономист не помнил.

   Курицын, похохотав над глупостью «городских», откомандировал на поиски очков шустрых деревенских мальчишек. Очки нашли очень скоро, но Васька успел рассказать Мамонту о своих бедах и на треть опустошить бутылку с прозрачной жидкостью.

   – Давай помогу, – предложил Мамонт и, впервые за много дней обретя какое-то подобие рассудка, решил пошутить. Он вообще любил хорошую шутку. – Меня знакомый экстрасенс научил защиту от воров ставить.

   Курицину было чего терять – на его скотном дворе полно живности: стадо гусей в двадцать семь голов, свиньи с поросятами, корова и симментальский бык по кличке Снежок. Подумав о том, что вся эта живность со временем может исчезнуть, он согласился. Часа два гость ходил по двору, водил руками, закатывал глаза, завывал и речитативом проговаривал единственную, подходящую к данному случаю, фразу:

   – Шуры-муры, шуры-муры, выздоравливайте куры…

   – Так куры мои здоровше меня будут, – попытался влезть в процесс установки защиты от воров хозяин.

   – Это ещё и от куриного гриппа, оптом, так сказать, – ответил Мамонт.

   – Тьфу, – сплюнула тёща Саши Пушкина, наблюдавшая за действом, – что мы анекдота этого не знаем?

   Однако Васька, увлечённый процессом, не услышал её слов.

   Новоявленный экстрасенс, закончив «ритуал», осел мешком на колоду возле Васькиного крыльца и, потребовав ещё выпивки для восстановления сил, сказал:

   – Всё, Василий, дальше забора живность твоя и шагу не ступит.

   И не ступила. Три дня тракторист пытался выгнать корову и овец в стадо, а гусей выпустить к пруду – не идут! Тут не только воры, тут родной хозяин, который можно сказать, с пелёнок вырастил, со двора свести не может. Однако, скотина привыкла вольно пастись, и на четвёртый день, продрав похмельные глаза, Васька узрел, что его скотный двор переместился в огород. В полном составе – вместе с гусями, курами и поросятами.

   – Порешу!!! – словно медведь-шатун, ревел пострадавший, но шутника уж и след простыл.

   Ещё вчера, наблюдая, как Курицын, взяв трактором на буксир любимого симментальского быка по кличке Снежок, пытался вытянуть его за ограду, Мараковна поняла, что дело пахнет керосином. Справедливо подозревая, что пахнуть керосином будет в её избе, утром, только услышав Васькин рёв, заглушивший мычание родного деревенского стада, старуха вывела гостя огородами за околицу и сказала:

   – Тикай, мил человек. Васька тебя порешит. И на станцию не вздумай лукаться. Ты леском, леском – тут до трассы рукой подать. До города подвезут.

   Она сунула ему в руки сумку, сшитую из старой ситцевой занавески.

   – Это тебе на опохмелку, и закусить положила. Хорошему человеку не жалко.

   Мамонт, пошатываясь, пошёл, а старуха, бормоча: «как он стихи читает», побежала назад, в деревню, справедливо опасаясь, что Васька не учинил погром в её избе.

   Если бы Дальский был бы менее пьян, он бы рванул на груди рубаху и полез бы на баррикады – в данном случае биться с кулацкими элементами, какими в одном лице являлся Курицын. Но Мамонт о своих политических взглядах и не вспомнил, он двигался, что называется, на автопилоте, только вот направление этому автопилоту старуха Мараковна задала неправильное. Всего лишь на несколько градусов сместился азимут, но этого хватило, чтобы спустя сутки протрезвевший интеллигент обнаружил себя в лесу, на куче, состоящей из опавшей хвои, бутылочных осколков и использованных презервативов. Дрожащая рука нашарила пластиковую ёмкость из-под спиртного, на дне которой скудно поблёскивало несколько капель. Голова звенела, словно колокол Никольского собора – так же красиво, с переливами. Пошарив другой рукой, он наткнулся на матерчатую сумку, забитую чем-то, на ощупь напоминавшим съестное. Он подтянул её ближе, раскрыл и, хмыкнув, выудил оттуда полулитровую бутылку самогонки, заткнутую туго свёрнутой газетой, несколько огурцов в неоднократно использованном пакете из-под молока, две головки чеснока и завёрнутый в кухонное полотенце кусок хлеба, на котором лежало порезанное толстыми шматками сало. Дальский открыл бутылку, надолго приложился к ней, потом надкусил огурец, сложил остальные продукты назад в сумку и поднялся. Хрустя солёненьким огурчиком, он пошёл, выбирая наугад направление. Разум отказывался включаться на полную мощность, глаза видели окружающий мир в мутной дымке.

   Мамонту повезло отыскать родник. Если бы не это обстоятельство, то кто знает, что было бы. Вероятно, в этом леске история и закончилась. Дальский недоумевал, как можно было заблудиться в лесу, где в какую сторону не пойди – всё равно выйдешь к людям. Однако он уже второй раз выходил к старому, заброшенному, кладбищу. Он даже сосчитал – восемнадцать покосившихся памятников, увенчанных звёздами, с которых давно облупилась красная краска.

   Стемнело. Решив устроить привал, он расположился у могилы, рядом с которой была скамеечка и столик, бросил на стол сумку и пошёл набрать ещё воды – бутылка из-под минералки давно опустела. Вернувшись с родника и, заметив метнувшуюся к одной из оградок тень, он со всех ног побежал к могиле, у которой кто-то опустился на колени.

   – Ау! – закричал мужчина, намекая на то, что заблудился, и опустил руку на плечо одетой в старое, драное платье женщине.

   Женщина оглянулась и заорала – дико, с подвыванием. Дальский оторопел, уставившись в сморщенное лицо. Он не мог отвести взгляда от длинных, свисающих вниз, до подбородка, клыков, от светящихся в темноте красным светом глазок.

   – Как тебя жизнь-то уделала… – посочувствовал экономист.

   – Помогите, насилуют!!! – заорала в ответ старуха.

   – Нужна ты мне, старая дура, – обиделся Дальский. – Если только стихи почитать… Ишь, выдумала – насиловать…

   – А придётся, – и незнакомка потёрла ладони, видимо, предвкушая предстоящие удовольствия и то, как она будет отбиваться, защищая себя от поругания. Экономист кинулся бежать, но споткнулся, упал и решил прикинуться мёртвым.

   – Тьфу, и тут одни алкоголики, – обиженно прорычала старуха, помахав рукой перед носом, чтобы отогнать запах. – Нажрался до синеньких фантомасиков, а ещё ЧЕЛОВЕК называется! – и, схватив лежащую рядом палку, она стукнула Мамонта по голове. – Это тебе за дуру, и за оскорбление моего женского достоинства бездействием!

   Пока в голове звенело, Дальский оторопело смотрел на то, как странная деревенская баба оседлала палку, оказавшуюся обыкновенной метлой и, лихо свистнув, стартовала, удаляясь от кладбище со скоростью пущенного из рогатки камня.

   Он немного полежал, потом поднялся, выпил ещё самогонки, но устраиваться на ночлег прямо здесь же, на кладбище, передумал. Экономист рассовал по карманам остатки еды, сунул во внутренний карман куртки бутылку, ёмкость с водой взял в руки. Он поплёлся прочь, едва сдерживаясь от того, чтобы не рухнуть здесь же, на могилке и, обняв памятник, уснуть.

   Сколько пришлось идти в темноте, мужчина не помнил, наверное – долго. Он часто натыкался на деревья, однако в какой-то момент рука нашарила что-то, явно сделанное человеком. Дальский на ощупь определил, что это вышка, с которой пожарные наблюдали за состоянием леса. Обрадовавшись, он полез вверх, не смотря на сильное опьянение цепко хватаясь за перекладины.

   Площадка на верху вышки была довольно большой, чтобы переночевать там, а Мамонту очень хотелось спать. Он схватился за перила, встал на ноги, и с удивлением посмотрел вверх. Ночное небо словно сошло с ума, звёзды кружились так, словно это они, а не человек, употребляли спиртное.

   – За пользование площадкой для пикников платить надо, – услышал Дальский.

   Он оторвал мутный взгляд от звёздной круговерти и осмотрелся. На краю сбитой из крепких досок платформы стоял мужик, почему-то одетый в меховую шубу. На его голове красовался рогатый шлем, а в руках наблюдатель держал вилы.

   – Слуш-шай, пожарник, ты чего возбудился так? Я не курящий, пожара не будет, – попытался успокоить его Дальский. – А платить мне нечем, только чеснок остался.

   – Пойдёт, – ответил пожарный.

   – Слуш-шай, ты самогонку употребляешь?

   – Употребляю, – кивнул тот, почесав на груди шубу, – наливай!

   – Щас, – Дальский достал бутылку и, наливая в подставленный работником пожарной службы стакан, глянул в его лицо. – А ты чего респиратор натянул? Вроде не дымно.

   – Это не респиратор, это мой нос, – объяснил тот. – Меня Промом Вельзевулычем зовут.

   Через час спиртное кончилась. Экономист, глядя в лицо собутыльника и уже не удивляясь тому, что у его нового знакомого, которого звали Пром Вельзевулыч, вместо носа свиной пятачок, задал извечно интересующий всех людей вопрос:

   – Вот ты меня уваж-жаешь?

   – Уваж-жаю, – ответил Пром Вельзевулыч и допил остатки прямо из горлышка, вместо закуски занюхав кисточкой своего хвоста. – Ну, пора…

   Дальский проводил пожарного до края платформы, помахал рукой вслед, хотел, было, тоже спрыгнуть, но вовремя одумался. Вышка высокая, метров тридцать. Пожарный – тот тренированный, наверняка не раз и ни в такие бездны сигал, а вот если он повторит, то можно сломать ногу.

   Что-то тёмное пронеслось над головой Дальского раз, потом другой. Он машинально отмахнулся, но рука застряла в чём-то вязком, и Мамонта просто сорвало с платформы. Стараясь освободить руку, экономист матерился так, словно всю жизнь провёл на зоне – и это по меньшей мере. Он извернулся, глянул вверх – над ним угадывался силуэт дельтаплана.

   – Слышь, ты, Бетмен грёбаный, – заорал Дальский, стараясь не глядеть на проносящиеся внизу тёмной полосой верхушки деревьев, – сворачивай свой чёрный плащ, разобьемся ж на хрен!!!

   – Ногу сломаешь, – донёсся до Дальского стон дельтапланериста, и он с ужасом нащупал пальцами что-то, очень напомнившее ему фрагмент пластмассового скелета, стоявшего в кабинете биологии, в давно забытой Дальским школе. Мамонт заорал:

   – Пацан, не знаю, какой Илюшин изобрёл твой кукурузник, но, сука, дай парашют, что ли?!!

   Дельтапланерист заплакал, изогнулся и острыми зубами впился в руку безбилетного пассажира. Тот, заорав от боли, дёрнулся и почувствовал, что падает. Уже в полёте успел заметить горящие фиолетовые глаза спортсмена, длинное рыло и хвост. Упав в густой кустарник, окруживший необхватный ствол какого-то дерева, Дальский долго лежал, восстанавливая дыхание. Потом перевернулся на спину, сел, прислонился спиной к дереву, и прошептал:

   – Всегда говорил, что америкосы в своём Голливуде туфту гонят… – Он вытянул средний палец и, ткнув им в небо, заорал:

   – Выкуси, супермен грёбаный! Чёрный плащ – отстой, «Спартак» – чемпион!!!

   Послышалась музыка. Вставать не хотелось, но экономист, в виду многодневного запоя слабо понимал, что происходящее не укладывается ни в какие рамки, и что с позиции здравого смысла лучше было бы затаиться в кустиках и уснуть. Он встал на колени и пополз.

   Выполз Мамонт Дальский на поляну, где дёргались, крутились, прыгали слабосветящиеся фигурки.

   – Брейкеры, – пробормотал Дальский, решив во что бы то ни стало расспросить ребят о том, как выйти к трассе.

   – Пацаны, подвезёте? – начал он и умолк.

   Танцоры, покрутившись на голове, сделали сальто и ускакали с поляны, не ответив на вопрос.

   – Жил ниггер гомосек, фак ю, фак ю, – речитативом, подражая реперам, проорал им вслед заблудившийся человек, прилёг тут же и, пропев вместо припева: «Белые кораблики, белые кораблики…», крепко заснул.

   Проснулся Мамонт далеко за полдень.

   – Приснится же, – пробормотал он, смутно помня страшные рожи, увиденные во сне.

   Следующий день прошёл почти спокойно. Никто не встретился Дальскому, если не считать того, что из-за дерева выглянула синяя физиономия не то вампира, не то вурдалака, но уставший человек не придал этому значения. Когда на третий день мытарств, одуревший от свежего воздуха, здорового подножного корма, состоящего из трав и ягод, а так же от кровопускания, которым удружили заботливые алтайские комары, он всё же вышел на берег Оби, то сначала не поверил своим глазам. Размытые в утренней дымке силуэты городских зданий на другом берегу реки казались миражом, и для верности мужчина простоял два часа, дожидаясь, пока утреннее солнце разгонит морок. Силуэты не пропадали, напротив, становились чётче. Ветер донёс до страдальца звук автомобильного гудка, и тогда Мамонт окончательно поверил в свою удачу. Он рухнул на колени и, размазывая по грязному, заросшему щетиной лицу налипшую паутину и скупые мужские слёзы, прошептал:

   – Господи, спасибо…

   Как повлияло столь долгое отсутствие на жизнь славного экономиста – хорошо или плохо, он и сам не смог бы определить. С одной стороны плохо – приём дома его ждал, мягко говоря, прохладный. Это Мамонт понял, увидев стоящую у порога, туго набитую вещами первой необходимости, спортивную сумку. Сверху лежала вещь самой наипервейшей необходимости: книга, написанная Карлом Марксом – единственный капитал экономиста Дальского.

   Гражданская жена, лет семь назад пожелавшая расторгнуть брак, но по инерции поддерживавшая иллюзию семейной жизни, сидела у телевизора и рыдала над очередным сериалом, какие щедро поставляют на российский рынок все банановые республики. На экране черноволосый мускулистый красавец с горящим взглядом выяснял степень родства с моложавой рыдающей синьорой. Первым желанием Мамонта было взять сумку и тихо удалиться, но некоторые виды современного искусства плохо влияли на него. У Дальского перегорали предохранители, срывало крышу, а слова начинали течь, как вода из вечно простуженного крана на кухне.

   – А что, Сашу Белого ещё не показывали? – ехидно поинтересовался он, превращаясь из милого интеллигента в отмороженного шутника.

   – Ты всё путаешь, – по инерции ответила бывшая жена, а в скором будущем и бывшая сожительница. – Саша Белый в «Бригаде». А это Антонио. Он, наконец, нашёл свою мать, бросившую его в младенчестве, но она не хочет этого признать, потому что влюблена в его внука…

   Тут женщина осеклась и, почувствовав насмешку, выплеснула накопившийся за две недели праведный гнев на седую шевелюру Мамонта.

   – Ты для меня вымер, Мамонт! Всё! Всё кончено! Я больше так не могу жить. Ты обесцениваешь всё, что мне дорого! Я сделала большую ошибку, когда вышла за тебя замуж. Я – прямой потомок дворянского рода Шереметевых опустилась до такого животного, как ты.

   – Легко ты опускаешься, – усмехнулся Дальский, проверяя, не забыла ли его бывшая положить в сумку ежедневник.

   – Так я думала, что ты ого-го, – всхлипнула женщина, намекая на то время, когда её сожитель работал по специальности и делал неплохую карьеру, выполняя обязанности управляющего банком. – А теперь ты фи-иии, – и она зарыдала, прикрыв глаза рукой, чтобы скрыть отсутствие слёз. – Мне перед подругами стыдно. Верусик вон, машины менять не успевает, а Катюсик уже третий раз в Египте отдыхает, а я… несчастная… живу-ууу… как Бедная Лиза… – тут рыдания, наконец, прорвались слезами и стали неконтролируемыми, видимо, из-за того, что ей не грозил тот финал, к какому эта самая «Бедная Лиза», в конце концов, пришла.

   Дальше досрочно освобождённый от тягот семейной жизни мужчина не дослушал. Он взял сумку и вышел за дверь. После тех глубинных переживаний, той остроты восприятия, какие открылись ему во время блужданий по лесу, расставание с очередной, третьей по счёту «второй половиной», казалось комичным эпизодом.

   Дальский не стал ломиться с сумкой в раздутый пассажирами транспорт. Он решил пройтись пешком. Жил Дальский не так уж и далеко от проспекта Ленина, где находилась квартира его сожительницы. Мамонт, с удовольствием глядя на ровный асфальт, прошёлся по главной улице города, свернул на улицу Молодёжную и скоро уже был у дома на проспекте Красноармейском. Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, он порадовался тому, что, несмотря на все жизненные перипетии, ему как-то удалось сохранить эту квартиру.

   Дома бросил сумку на пол в прихожей и сразу же направился в душ. Вода смыла с него пот и грязь, и душевные переживания тоже. Что таить, расставание было не совсем безболезненным, где-то, с самого края, всё-таки царапнуло душу. Мамонт немного подумал и решил, что этот оцарапанный край души, видимо, оккупировало самолюбие.

   Вздохнув, включил телевизор – показывали фильм про вампиров. Хотел переключить, но пульта на тумбочке не было. Он махнул рукой и, взяв вату и бутылёк с зелёнкой, направился к шифоньеру.

   Сначала посмотрел в зеркало, вытянувшее его отражение на всю длину дверцы, показал себе язык, и лишь потом нагнулся, чтобы смазать зелёнкой несколько глубоких царапин на ногах. Зажгло. Мамонт покряхтел – щиплет, но куда денешься от неприятных ощущений? Потом выпрямился, распахнул дверцы шкафа и…

   И оторопело уставился на высокого парня, с тёмно-бордовыми волосами длинной ниже плеч и острым взглядом рубиново красных, обведённых кругами усталости глаз.

   – Где-то я тебя уже видел, – задумчиво произнёс Мамонт, разглядывая гостя.

   Одет незнакомец из шкафа был в просторную атласную рубаху лилового цвета и такие же штаны – тоже свободного покроя. Если убрать ряд пуговиц на груди и сделать костюмчик белым – вылитый китаец, подумал, было, Дальский, но вспомнил, что у китайцев кожа жёлтого цвета, а этот – синюшный, словно удавленник. Домушник, задохнулся, пока меня не было, предположил мужчина. Потом, из глубины подсознания всплыла другая, социально адаптированная версия:

   – Белочка, – пробормотал он, но вовремя вспомнил о том, как заговаривал Васькин двор от покражи, и неожиданно обнаруженных у себя экстрасенсорных способностях. – Или полтергейст?…

   Тут он заметил длинные острые клыки, сосульками свисающие изо рта незнакомца и вспомнил, что такая же страшная харя выглянула из-за ствола сосны, когда он блуждал в лесу, но тогда Мамонт не придал этому значения, решив, что немного тронулся умом на фоне похмельного синдрома. Он долго размышлял бы о природе феномена и о том, куда делась одежда, но странное видение в шкафу резко захлопнуло дверцы со своей стороны. Дальский так возмутился наглостью этого, незарегистрированного на его жилплощади, феномена и пустотой шкафа, что ринулся внутрь – узнать, куда кровососущий дел его одежду.

   Не тут-то было – вампир очень материально навалился на дверцы со своей стороны.

   Отойдя для разбега шага на три, Мамонт ринулся на штурм шкафа, и ему почти удалось прорваться – дверцы с той стороны, где по всем законам мебельной промышленности должна была быть фанерная стенка, раздвинулись сантиметров на десять. И застыли. Дальский увидел длинные пальцы, с вылезшими от напряжения из подушечек когтями.

   Мамонт, посмотрев на когти, сообразил, в чём дело. Он захлопнул дверцы и отпрянул, потом рванул с шеи нательный крест, вытянул руку и принялся делать крестное знамение. Вместо молитвы побледневшие губы почему-то зашептали «Марсельезу», но Дальский не обратил на это внимания. Он осторожно открыл шифоньер и заглянул вовнутрь – наваждение исчезло, одежда вернулась на место. Однако глубокие борозды к его не менее глубокому возмущению, остались украшением на задней стенке раритетного бабушкиного шифоньера.

   Размышляя о природе феномена, Дальский решил, что видно в нём после пережитого в лесу потрясения, открылись паранормальные способности. Этот вариант он принял безоговорочно, потому, как альтернативой был старый добрый сдвиг по фазе. Но, всё же опасаясь за душевное спокойствие, восстановленное с таким трудом, решил, что в одиночестве сейчас оставаться не стоит. Он вышел из квартиры и отправился на собрание Объединения Поэтов Алтая, президентом которого являлся.

   Сами поэты называли свою организацию весело – ОПА, но в народе к аббревиатуре обычно добавляли букву «Ж», намекая на отчаянное финансовое положение объединения. Дабы не обижать президиум ОПА, литеру «Ж» в разговорах с ними позиционировали, как «Живое», улыбаясь такому объяснению.

   Обитала славная организация в разваливающемся доме, расположенном по соседству с домом Дальского, на улице имени Крупской. Дом этот казался Мамонту реанимированным больным.

   Каждый раз, поднимаясь по лестнице и осторожно ступая по ветхим ступеням, Мамонт молился о том, чтобы в темноте не наткнуться на оголённый провод, какие во множестве торчали из стен и, соперничая с паутиной, свисали с потолка. Обычно, но не сегодня. Сегодня Дальский думал о природе феномена. Он вспоминал морду вампира – бывают же на свете такие хари! – и размышлял. Иногда мысли эти прорывались наружу, и Мамонт не замечал, что проговаривает их вслух.

   Он вдруг понял следующее: вампир был напуган. Да – именно напуган, в его красных глазах плескался ужас, а кровь отхлынула от лица из-за страха!

   Хотя – какая может быть кровь у нежити?..

Глава 3

   Глядя в чёрную отражающую поверхность зеркала, вытянувшегося во всю длину шифоньерной дверцы, Кирпачек смотрел на своё отражение и отмечал, что лицо его побледнело, а в глазах плещется страх.

   – Ничего удивительного, – пробормотал он, – кто угодно бы испугался.

   Кем было странное существо, опустошившее его шкаф, он знал. Это мифический ЧЕЛОВЕК, привидевшийся ему полгода назад в лесу, недалеко от родового поместья фон Гнорей. То, что он сейчас был испуган, тоже нормально, все люди – и вампиры, и упыри, и гоблины, бесы и даже крылатые демоны – боялись ЧЕЛОВЕКОВ. Ими пугали детей, они были героями лохавудских фильмов ужасов, их не упоминали вслух, чтобы не накликать беду. Молодой врач вспомнил страшное, обтянутое мерзкой, белёсой кожей лицо, и его передёрнуло от отвращения. Вспомнил белые волосы, дыбом стоящие на длинной вытянутой голове. Вспомнил синие, как это и должно быть у монстров, глаза, которые существо выпучило, надеясь испугать его – наследника славной фамилии фон Гнорей, и Кирп честно признал, что феномену это почти удалось. Вампир на мгновенье зажмурился, в надежде, что сейчас всё придёт в норму, и он, открыв глаза, увидит в зеркале себя нормально-уставшим, но тёмное стекло, увы, всё ещё показывало бледное, с вытаращенными глазами, перекошенное лицо. Вампир подумал, что надо чаще отдыхать и впредь следить, чтобы отдых равномерно чередовался с работой.

   Решив, что существо привиделось ему на фоне переутомления, врач запретил себе впадать в суеверия. ЧЕЛОВЕК, как это общеизвестно, показывался только тем, кого ожидала либо большая беда, либо большая удача. Кирпачек не без опасений открыл дверцы шифоньера, взял свежий носовой платок, резко развернулся и вышел из комнаты.

   – Видно, день будет сложным, – пробормотал он, закрывая дверь массивным рубиновым ключом.

   Работал Кирпачек в больнице для бедных, находившейся в развалине на улице имени Лилитской, по соседству с домом, в котором жил молодой врач. Здание рассыпалось на глазах, и Кирп искренне радовался, что окна его квартиры выходят на проспект Падших Ангелов, где ключом била жизнь.

   Следующие трое суток он провёл на работе – оперируя, ассистируя, проводя обходы. В стране, в связи со вспышкой осиновой болезни, объявили чрезвычайное положение, поэтому все врачи находились на рабочих местах. И всё равно не успевали – скорая помощь привозила всё новых и новых инфицированных.

   Болезнь поражала только вампиров, упырей и вурдалаков, совершенно игнорируя всех остальных жителей многонационального Королевства Объединённых Шабашей.

   Кирпачек чувствовал, что решение проблемы ликвидации осиновой болезни плавает где-то на поверхности, но в атмосфере всеобщей нервозности не мог сосредоточиться. С тяжёлыми мыслями он вышел из ординаторской, вздохнул, посмотрев на занятые больными кровати, выстроившиеся вдоль стен коридора, и направился в сестринскую комнату. Хотелось посидеть минут десять в компании очаровательных медсестёр, которые обязательно накормят и напоят чаем.

   Шатающийся от усталости вампир так погрузился в свои мысли, что пришёл в себя, только оказавшись на полу. Совсем уж деревенский джинн, лопоча что-то на своём наречии, рухнул на доктора, а на джинна свалились не успевшие затормозить тупомордые гоблины из миграционной службы.

   – Распоясались, нелегалы, – проворчал коллега Кирпачека хирург Гундарго, помогая ему подняться. – Недавно по ТВ показывали, как на границе задержали пятитонный ковёр-самолёт и конфисковали несколько тысяч кувшинов. Криминальные элементы пытались провести эмигрантов под видом антиквариата.

   – Несчастные жители Джиннистана, – вздохнул Кирп, провожая взглядом нелегала, которому гоблины в чёрной форме миграционного надзора заломили за спину руки и волокли по коридору, иногда для собственного удовольствия награждая беднягу сильными оплеухами.

   Беседуя, врачи направились к заветным дверям сестринской. Заветными для Кирпачека эти двери были ещё и потому, что за ними находилась новенькая медсестра с удивительно красивым старинным именем Сервиза.

   Старшая медсестра Дреплюза, принадлежавшая к княжескому роду крылатых демонов, тут же взяла это юное создание под своё крылышко – как в прямом, так и в переносном смысле. Пробиться к красотке-медсестре через такой мощный заслон моментально вставшие в «стойку» холостые и не только холостые врачи не могли. Они издалека разглядывали прелести блондинки и облизывались, теряя надежду поговорить с ней.

   Их можно и понять, и простить! Девушка была невероятно тонка в кости, высока и изящна. Другие вампиреллы буквально лиловели от зависти, разглядывая длинные клыки и большие, почти прозрачные ушки новенькой. Если благородной формы, заострённые кверху уши, завистницы ещё как-то бы пережили, то редчайший в природе нежно-розовый цвет волос и глаз приводил их в бешенство. Глаза у Сервизы были цвета утреннего весеннего неба, а волосы – цвета исчезнувшего в бездне экологических проблем бермудского плавающего одувана.

   Небесно-розовый взгляд девушки сразил Кирпачека наповал, открыв его сердце для стрел Купидона. Сам Купидон – симпатичный маленький бутуз, незримо порхал рядом. Он сердито махал длинным хвостом с кисточкой на конце. У малыша даже рожки накалились от ярости, а из ноздрей вырывались струйки дыма. Дело в том, что поразив сердце Кирпачека, он никак не мог проделать того же с Сервизой. Стрелы любви, посылаемые кучной очередью, одна за другой вонзались в могучие телеса демоницы Дреплюзы. Этим и объяснялось то обстоятельство, что при виде Кирпачека пасть Дреплюзы разъехалась, образовав под заросшим длинной шерстью пятачком счастливую улыбку.

   Гундарго и Кирпачек с недоумением переглянулись в ответ на эту, увиденную впервые, улыбку старшей медсестры и вошли в кабинет. Дреплюза вскочила со стула и, поразив всех, достала из необъятных размеров ридикюля кружок кровяной колбасы, присоединив его к сообща собранному позднему ужину. Это было редкое лакомство в среде низкооплачиваемых медицинских работников.

   Кирпачек заметил свободное место рядом с Сервизой. Он, не веря своей удаче, сел на диван, но демоница умудрилась втиснуться между ними, подвинув юную медсестру на самый край своим огромным, обтянутым чёрными фирменными лосинами, бедром. Хирург Гундарго устроился напротив и круглыми от изумления глазами посмотрел на Дреплюзу. Потом улыбнулся. Приступ щедрости, столь необычный для демоницы, конечно поразил всех, но за тем, как ласково щебетала старуха, стараясь очаровать молодого вампира, было забавно наблюдать.

   Дреплюзу за глаза называли «страшной» медсестрой, не только персонал больницы, но и пациенты, страдающие от бездушия этой ветеранки медицинской службы.

   Купидончик выстрелил ещё раз. Стрела, чиркнув по жёсткому кожистому крылу демоницы, соскользнула и вонзилась ей в бедро, вызвав очередной приступ любви в сердце этой солидной дамы. Она положила лапу на спинку дивана, нежно погладив когтями плечо растерявшегося Кирпа. Вампир, резко выпрямившись, вопрошающе посмотрел на Гундарго. Хирург, пользуясь тем, что Дреплюза не сводит глаз с лица коллеги, вместо ответа покрутил пальцем у виска. Медсестры прыснули, а Кирпачек подумал о том, что после таких знаков внимания ему долго придётся сносить подначки острых на язычок женщин.

   Мазила Купидон со злости побледнел, из чёрного став серым и, в сердцах переломив лук пополам, полетел за новым инвентарём. Он решил вернуться ночью, когда страшная медсестра наконец-то покинет территорию больницы, и обязательно завершить работу.

   Разговор в сестринской вертелся вокруг волнующей всех темы, а именно: вокруг осиновой болезни, поражающей так избирательно. Заговорило радио. Все умолкли, слушая данные Бюро Статистики.

   Передавали, что болезнь поражает пожилых кровососущих, а так же молодёжь в возрасте от ста пятидесяти до двухсот лет. Она косит наповал домохозяек и слои населения, живущие за чертой бедности или близко к ней, почему-то совершенно игнорируя представителей среднего класса. Техническая интеллигенция, как это ни странно, обладает стойким иммунитетом, а интеллигенция творческая, особенно художники, напротив, образовывают самую многочисленную группу заболевших. Симптомы: острые колющие боли с правой стороны груди, отдающие в спину. Вспухание под правой лопаткой огромного фурункула, прорыв или любое вскрытие которого кончается летальным исходом. Лечению болезнь поддаётся с большим трудом – на этой фразе брызгающий оптимизмом голос диктора закончил передачу.

   Кирпачек высказал предположение, что болезнь вызвана психосоматическими причинами, за что был немедленно осмеян инфекционистом Тлибзюзюком. Инфекционного врача коллеги не любили. Он был из рода зомби, неопрятный и потный, от него всегда плохо пахло. Инфекционный врач так же был постоянным автором доносов и докладных записок, регулярно ложившихся на стол главного врача.

   В эту минуту дверь открылась, и администратор, просунув в проём лицо (он был по национальности каменный великан, и целиком бы просто не вошёл) сообщил, что тем, кто вызван в авральном порядке, разрешается уйти домой. Сердце Кирпачека дрогнуло от радости. По графику через три дня дежурными в приёмном отделении будут он и Сервиза. Это значит, что он сможет провести целый день, видя её издалека, а целую ночь рядом с прекрасной вампиреллой, не опасаясь присутствия страшной медсестры. Влюблённый вампир ощутил прилив бодрости, усталость будто рукой сняло.

   Беседа утихла сама собой. Врачи быстро допили жиденький чай, который стоил дёшево и назывался «Принцесса Нюра», и разошлись.

   Кирпачек заглянул в отделении токсикологии. В палате, где лежали привязанные к кроватям любители святой воды пропущенной через крест, страдающие от алкогольного психоза, он услышал голос одного из них.

   – Дяденька, – слабо позвал молодой оборотень, совсем мальчишка. Он лежал на койке у окна, к руке больного от стойки с капельницей тянулся тонкий шланг.

   – Что-то беспокоит? – спросил врач, отметив, что алкоголики и наркоманы никогда не попадают в группу риска. Будто святая вода, чеснок и прочие наркотические вещества укрепляют иммунитет и делают их организмы, утомлённые асоциальным образом жизни, невосприимчивыми к осиновой болезни.

   – Дяденька доктор, а кто рыбок в капельницу напустил? – спросил больной, пристально вглядываясь в стеклянную ёмкость, из которой в его ослабленный психозом организм сочилось лекарство.

   – Каких рыбок? – растерянно спросил Кирпачек, чувствуя, что решение проблемы осиновой болезни снова ускользает от него.

   – Пираний… – прошептал алкоголик, и опешившему врачу на миг показалось, что в растворе действительно плавают крупные блестящие пираньи.

   Только на один миг, но этого было достаточно. Кирпачек фон Гнорь укрепился во мнении, что видение по ту сторону шкафа, имевшее место быть три дня назад, было вызвано переутомлением.

   – Всё думал, почему наркоманами и алкоголиками становятся именно оборотни, – Кирп вздрогнул от неожиданности, услышав голос Гундарго. Он обернулся и вопросительно посмотрел на входящего в палату коллегу. – Тут всё дело в скорости реакций. Им порой трудно бывает удержать форму.

   – Странно, я думал, что смена формы – их суть, – растерянно произнёс молодой врач.

   – Суть-то она суть, только вот последнее время заметил одну закономерность. Смотри, – и хирург подошёл к одному из страдающих наркотической зависимостью пациентов.

   Он, встав рядом, пристально посмотрел в безумные глаза наркомана. Кирпачек почувствовал, как от Гундарго пошла волна любви, однако поразиться такой мощи излучений вампир не успел. Оборотень стал меняться. Его тело на глазах распадалось и собиралось, переходные формы меняли друг друга, и уже перед врачами, растянутый на кровати, лежал не зверь, готовый перегрызть глотку за глоток воды, пропущенной через крест, а юный, чистый эльф.

   Тут же Гундарго сменил частоту, и волна благородной тёмной ненависти выплеснулась из его глаз. Реакция не замедлила себя ждать. Вытянутое эльфийское лицо перекосила вурдалачья гримаса, изо рта вылезли клыки. Гундарго снова сменил чувственную волну, теперь это была тяжёлая энергия зависти. Больной завыл, тело его рассыпалось песком, который стремительно собрался в образину тролля, однако фигура наркомана приобрела очертания демонические, уже угадывались крылья. Но то, что произошло дальше, настолько выбило молодого вампира из колеи, что потом он без содрогания не мог заходить в эту палату. Приготовившись к тому, что сейчас перед ним появится песчаный тролль, а потом демон, он с ужасом смотрел на следующую метаморфозу. Теперь на кровати лежал ЧЕЛОВЕК. Он извивался, пытаясь освободить привязанные конечности, и выл – дико, потусторонне.

   – Всё, больше он не выдержит, – и Гундарго, прямо на глазах изумлённого Кирпачека, поднёс к губам больного склянку с водой, пропущенной через крест. Тот, сделав несколько торопливых глотков, принял свой нормальный вид оборотня – полувампира, полузверя. – Дело, как я думаю, именно в том, что невозможно ненавидеть то, что любишь. Завидуют почему-то всегда тем, кто дорог, кем восхищаются. И тогда тот, кто завидует, выворачивается наизнанку, совсем не осознавая этого. У оборотней меняется внешняя форма, когда они находятся рядом с теми, кто изменяет внутренние волны – вот так резко, без переходов.

   Хирург вздохнул, нагнулся над больным, поправил подушку, устраивая жертву своих опытов поудобнее. Потом выпрямился и серьёзно посмотрел на коллегу.

   – Скорость их телесных реакций превышает внутренние пороги восприятия. Смена обличий идёт так быстро, что выгорает мозг. Как я уже сказал, они принимают внешнюю форму любого, кто рядом с ними меняет внутреннее излучение. Знаешь, Кирп, я много думал о них, но так и не нашёл решения проблемы. Единственное, что пришло в голову – это непроницаемые стены вокруг.

   – Но такие стены только в отстойниках, – прошептал Кирпачек, с ужасом вспоминая свой единственный визит в место, где содержались опасные для общества члены. Те, кто встал на путь безумия.

   – Да, только туда не проникают волны чувств, но те, кто там находятся, никогда не станут полноправными гражданами. Они распадаются так быстро, что порой невозможно определить, какой была задумана их форма в первоначальном варианте. У этих, – он кивнул на привязанных к кроватям больных, – есть шанс.

   – Святая вода?

   – Да. Святая вода, чеснок, токсичные розы – всё это снижает скорость внешних реакций, позволяя несчастным какое-то время не просто жить, но и сохранять стабильность. Мне кажется, что алкоголь и наркотики блокируют каналы восприятия чужих состояний, позволяя несчастным хоть какое-то время сохранять свой естественный внешний вид. Идите, друг мой, – Гундарго вздохнув, отвернулся к окну. – Я ещё понаблюдаю.

   Кирп вышел из палаты, присел на ободранную коридорную кушетку, каким-то чудом ещё не занятую – скорее, освободившуюся по причине высокой смертности. То, что ЧЕЛОВЕКАМИ не рождаются, ЧЕЛОВЕКАМИ становятся – было для него страшным откровением. Он уже не относил этих монстров в разделы мифов и сказок. Вампир понял, что каждый их тех, кого он видел ежедневно, с кем сталкивался на улицах, в транспорте, может встать на путь ЧЕЛОВЕЧНОСТИ.

   Тело гудело, хотелось забыть и этот разговор, и самого Гундарго, и ещё – никогда не вспоминать о ЧЕЛОВЕКЕ.

   Мысли впервые за день сменили направление. Кирпачек вдруг вспомнил о том, как он оказался в этой, существующей вопреки всем санитарным нормам, больнице.

   После того памятного дня в родительском поместье, когда ему впервые привиделся ЧЕЛОВЕК, в жизни молодого вампира произошли такие изменения, что порой он задумывался, а было ли всё это на самом деле: Чертокуличинск, визжащие порося в поместье отца, и всё остальное? Настолько его теперешняя жизнь отличалась от всего, к чему он привык, что знал о мире вообще и о людях всех национальностей в частности. Теперь и гномы, и бесы, и черти, и каменные великаны, и даже деревенские ведьмы уже казались ему похожими – одной слившейся людской массой. Так город перемалывал видовые особенности, усредняя, подгоняя под неизвестную никому норму, добиваясь одинаковости всех и вся.

   Последний день в родном провинциальном захолустье был таким, какими были бы все предыдущие и, наверняка, все последующие дни тоже, если бы Кирп остался в Чертокуличинске, как того хотел отец.

   Глинни понесла на кухню бешенку, собранную в лесу, пообещав вкуснейшее жаркое из припасённого кусочка поросячьей грудинки. Кирпачек улыбнулся ей вслед, и направился в город. Решил встретиться с фельдшером Тобом, старым, лысым гномом, лечившим всех жителей и города, и окрестных деревень уже много веков.

   Медпункт находился недалеко от здания муниципалитета. Кирпачек с удовольствием прошёлся пешком, пристально разглядывая знакомые с детства дома родного Чертокуличинска. Он жадно вглядывался в витрины магазинов, рассматривал клумбы, и удивлялся своей внимательности. Но, только подойдя к медпункту – маленькому, в две комнаты с приёмной, домику, Кирп понял, что так жаждал обнаружить в городе. Он просто хотел найти хоть что-то, что изменилось здесь за время его отсутствия, но всё оставалось прежним, даже клумбы возле одинаковых, безликих домов были такими же, какими он их помнил.

   Зайдя в кабинет, Кирпачек увидел фельдшера Тоба, тот сидел в кресле, за большим столом, и что-то писал. Он поднял голову и его морщинистое лицо осветила добрая улыбка.

   – А, Кирпачек, заходите, мил вампир! – приветствовал его фельдшер Тоб, протягивая обе руки к высокому юноше. Он обнял бы его за плечи, но по причине малого роста дотянулся только до локтей Кирпа. – Дайте-ка я на вас посмотрю!

   И фельдшер развернул практиканта, недавно получившего синий университетский дипломом, лицом к свету. Видимо, осмотр удовлетворил старика – гном одобрительно хмыкнул. Шаркая огромными ногами по полу, выложенному самой дешевой рубиновой плиткой, Тоб прошёл к столу, грузно плюхнулся в кресло, и кивнул Кирпачеку:

   – Ну-с, начнём приём. Запускайте по одному.

   И Кирпачек запустил… Запустил нечто такое, что даже рассмотреть не смог – так оно стремительно оно влетело в дверь и пронеслось по кабинету, опрокидывая стулья, роняя вазы и стаканы с градусниками, сметая со столов и полок аккуратные стопочки карточек. Если бы буря в стакане чая «Принцесса Нюра» была возможно в самом принципе, подумал оторопевший Кирпачек, то она наверняка выглядела бы так. Маленький кабинет фельдшера показался ему сейчас именно таким стаканом, в который по какому-то невероятному недоразумению залетел смерч или торнадо. Но старый гном был невозмутим, он прекратил это, занесённое в список пациентов, безобразие, одним хлопком большой волосатой лапы. Просто поднял руку и прихлопнул к столу маленького троллёныша – тот как раз нёсся к противоположной стене через стол. Троллёныш заверещал высоким, режущим уши, голоском.

   – Ну-с, молодой тролль, на что жалуетесь? – спросил фельдшер, не поднимая руки с извивающегося детёныша песчаных троллей.

   – Он что-то ослаб последнее время, – утирая слёзы, ответила проявившаяся в дверях троллиха. Она стояла, одной лапой прижимая сумочку к тощей, впалой груди, а другой утирая обильно льющиеся по сморщенному лицу слёзы. – Так плохо ест, – пояснила мамаша хулигана и громко всхлипнув, высморкалась.

   – Так, а что же это у нас с аппетитом, юноша? Есть не хотим-с? – Поинтересовался гном, быстро ощупывая впалый животик троллёныша и заглянув ему в зубастую маленькую пасть. Тот заверещал, и с удовольствием включился в игру, искусав пальцы фельдшера. Старый гном, закончив осмотр, взял гиперактивного детёныша двумя пальцами за шкирку, поднимая малыша над столом. Так, держа пациента на весу, он обратился к рыдающей мамаше:

   – Мальчик здоров, и я не понимаю, чего вы от меня хотите, дорогая.

   Троллиха шмыгнула носом, ещё раз высморкалась и пропищала:

   – Рецептик бы нам… или таблеточку…

   – Рецептик? – Гном на мгновенье задумался, потом, передав Кирпачеку извивающегося мальчишку, достал из кучи бумаги лист и что-то коряво нацарапал.

   – Вот-с, получите-с, милейшая, – сказал он, протягивая мамаше рецепт. Она, стуча когтями по твёрдой плитке пола, подошла к столу, взяла рецепт и, пробежавшись по нему взглядом, растерянно спросила:

   – Тут написано: футбол, гимнастика, лёгкая атлетика и танцы. Это новое поколение лекарств?

   – Это лекарство для нового поколения, – усмехнулся старый фельдшер. – Таблетки только усилят активность вашего малыша, девушка. Так что все те спортивные секции, что мною рекомендованы, посещать обязательно. И танцы лучше тролличьи народные, ни вампирских бальных, ни ведьминских хороводных не рекомендую.

   – Но малыш переутомится, – попробовала возразить троллиха, на что фельдер Тоб с нажимом в голосе ответил:

   – Малыш будет хорошо кушать, а переутомление скорее грозит всему Чертокуличинску, если это шило не найдёт мирного применения своей энергии.

   – Вы удивлены, юноша? – спросил гном, когда мамаша выволокла своё визжащее чадо за дверь. – Не стоит. С троллями иначе нельзя. У них сильно выражена невидимость. На внешнем плане они проявляются только тогда, когда на них смотрят – пристально, внимательно и непременно с восхищением. Иначе такие вот разрушения обеспечены, – он хмыкнул, разглядывая погром, устроенный в кабинете маленьким хулиганом. – И ведь рушится всё, а не знаешь, что явилось причиной таких вот разрушений, пока не вспомнишь о том, что в нашем мире сразу невозможно заметить только троллей.

   – И всё же, Тоб, меня смущает рецепт, – сказал Кирпачек, собирая с пола разбросанные карточки.

   – Ну, мил вампир, а где же на троллей будут смотреть с восхищением? Только на спортивной арене, на сцене театра, ну – и ещё в том замечательном приборе, который называется жуткохрусталлическим телевизором. – Гном улыбнулся, немного помолчал, и громко крикнул:

   – Следующий!

   Следующим был тот самый каменный великан, что привлёк внимание Кирпачека ещё в вагоне поезда. Молодой врач поставил ему тогда диагноз: камнеедка. Сейчас он с жалостью смотрел на то, как каменный великан, едва переступая больными лапами порог, вваливается в кабинет.

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?