Воровское небо

Санктуарий – город искателей приключений и изгоев общества. Здесь люди и нелюди живут по законам мужества и силы, подлости и коварства. Кажется, что все мыслимые и немыслимые пороки нашли себе пристанище в этой обители авантюристов, воинов и магов – Мире Воров.
Содержание:

Воровское небо

ИНТЕРЛЮДИЯ

   Зэлбар зашипел и резко обернулся, когда какой-то увалень толкнул его в спину, чуть не сбросив его тарелку с обедом с причала в воду Но досада цербера пропала даром паскудник потопал дальше, так ни разу и не обернувшись Плотно сжатые губы Зэлбара растянулись в кривой усмешке, он мысленно вздохнул и покачал головой В следующий раз, когда он соберется спокойно отобедать, он поищет более подходящее местечко Раньше, бывало, причалы словно вымирали между утренними часами, когда рыбаки уходили в море, и полуднем, когда они возвращались с лова Теперь же пристань просто кишела торговыми судами Бейсибской империи, груженными товарами, которые продавали прямо с лодок, и потому залив теперь сильно напоминал Базар Обычно Зэлбар не интересовался политикой и не следил за играми самих политиков, которые слетелись в Санктуарий как мухи на мед Он предпочитал оставаться простым солдатом И выполнял приказы, особенно не задумываясь о мотивах и интригах тех, кто их отдавал Но в последнее время ситуация развивалась так, что он не мог больше игнорировать происходящее, и ему все чаще не давали покоя мысли о причинах и следствиях того, что он замечал Во-первых, город быстро богател Возможно, этому способствовали приезжие бейсибцы, которые обосновались в Санктуарий, послужив таким образом залогом мира и спокойствия между их империей и городом воров Как бы там ни было, торговля цвела пышным цветом Вкупе с новым строительством (которое вызвало оживленные споры горожан) такой поворот событий привел к тому, что деньги и рабочая сила потекли в Санктуарий рекой, чего Зэлбар не мог припомнить с тех самых пор, как впервые приехал сюда, сопровождая принца Кадакитиса Понятное дело, цены на продукты и женщин взлетели до небес, сразу сожрав его мизерный солдатский заработок Но более пристального внимания заслуживало то, что происходило в самой Ранканской империи, с политикой которой цербер должен был считаться безоговорочно Зэлбар был приставлен к Кадакитису, и с тех пор выполнял приказы местной власти. Но за последние годы командный состав непотребно сократился, остались только организации, подотчетные каким-то неясным представителям из столицы, минуя принца, да и те пошли коту под хвост, когда Терон узурпировал императорский трон. В настоящее время в империи настолько запахло жареным, что это стало заметно даже Зэлбару, который всегда смотрел на политические перипетии сквозь пальцы.

   Цербер снова покачал головой, припомнив последнее заседание, на котором присутствовал.

   Главный вопрос повестки дня заключался в сообщении, что Терон отзывал Третий отряд и всех оставшихся пасынков обратно в столицу «для реорганизации и содействия в подавлении беспорядков в пределах империи». Но больше Зэлбара поразило обсуждение, которое последовало за оглашением указа.

   Вместо того чтобы разработать план, как сохранить порядок в городе вследствие такой утечки кадров, присутствовавшие ударились в споры – стоит или не стоит подчиняться приказам императора! Даже сейчас, готовясь к отъезду, они продолжали спорить.

   Для простого служаки, каким был Зэлбар, это было немыслимо.., а тут еще пустобрехи на улицах и в казармах, судачащие, что власть уплывает из рук императора. Стоило хоть раз задуматься, как все случайности и странности направили ход его мыслей по запретному пути.

   Он знал, что Санктуарий давненько уже не посылал караван с налогами в столицу, поскольку иначе стражников отправили бы сопровождать его. В другой раз Зэлбар просто бы отмахнулся, решив, что скорее всего император позволил пустить эти деньги на перестройку города. Теперь же он задумался, а не решил ли принц попросту прикарманить эти денежки. Если уж Рэнке не в состоянии собрать налоги…

   Эта мысль пришла Зэлбару в голову, когда он услышал в казарме предположение, будто отозванные части вернутся обратно в качестве эскорта для налогового каравана. Остальные солдаты, конечно, подняли эту идею на смех. Если бы начальство предполагало сделать это, почему же оно не выслало соответствующие инструкции прямо сейчас, вместо того чтобы порожняком гонять караван из столицы и обратно?

   Нет, все говорило о том, что империя рушится, и отзыв войск из Санктуария – это шаг отчаяния.., император бросает город воров на произвол судьбы, пытаясь собрать все силы, какие только возможно. Не считая некоторых землевладельцев, которые подозрительно громко заявляли о своей верности ранканским традициям, империя утратила власть над Санктуарием.., и отзыв отрядов был последним, завершающим шагом.

   И Зэлбар без всякого удивления подумал, что он уже не считает принца.., да и себя.., ранканцами. Они безболезненно влились в ряды обитателей этого странного города. Санктуарий стал им домом, стал частью их, как и они стали частью его. Рэнке остался лишь звуком, словом, которое вызывало раздражение, если им нельзя было пренебречь. А пренебречь становилось все легче и легче.

   Сообразив, что вместо того, чтобы закончить обед и возвратиться на пост, он сидит и размышляет, Зэлбар встал и швырнул тарелку в воду. По серой воде, в которой отражалось хмурое облачное небо, пошли круги.

   Мир и достаток пришли в Санктуарий, подумал цербер, но они накрыли город, словно пелена облаков. Пробьется ли сквозь нее солнечный луч, зальет ли город теплом и светом, или облака сгустятся, превращаясь в грозовые тучи?

   Солдат может лишь смотреть, ждать.., и приспосабливаться.

Эндрю ОФФУТ НОЧНОЕ ДЕЛО

   Ганс мало во что верил, а может, и вовсе ни во что не верил.

   Зато он всегда был готов к любому повороту событий, даже самому неожиданному. Очень удобное качество. Заложник Теней просто обязан быть прагматиком, и он – прагматик. Строгий…

   Мудрость состоит в способности верить только в то, во что нельзя не верить. Око…

***

   Шедоуспан рыскал по Санктуарию, как голодный разъяренный тигр.

   Его настоящее имя было Ганс, и он сходил с ума. Вернее, он был в ярости, но и одновременно сходил с ума. Выражаясь яснее, он сходил с ума от ярости. А Ганса не так-то просто было вывести из себя. За ним числилось немало славных деяний: он вломился в обитель чародея и выкрал серьгу, которая спасла жизнь Надиша и помогла Стрику выкупить «Распутный Единорог» у старого лекаря.

   А еще, по воле богов, какие только есть, или по воле Высшей Несправедливости – этого мерзкого карлика, правой рукой которого выступает изменница леди Случай, – отважного Ганса сковали заклятием оцепенения, а потом отходили кулаками три здоровенных бандита. Накачали наркотиками, связали, заткнули кляпом рот и засунули в большой мешок. Приволокли на пристань, затащили на корабль и бросили в трюм. Его ждала рабская доля на Бандаранских островах.

   Но все повернулось по-другому. Когда Шедоуспана вытряхнули из темного мешка и он снова увидел солнце, оказалось, что он находится в лапах ужасного Джабала. Джабал купил его! Правда, поухмылявшись и поиздевавшись вдоволь, он отпустил Ганса.

   Конечно же, не по доброте душевной и даже не в обмен на те жалкие гроши, за которые он выкупил короля воров. Нет. Он затребовал сумасшедшую сумму, примерно семнадцать фунтов золота!

   Гансу ничего не оставалось, как согласиться. Сумасшедшая, невообразимая цена – пятьсот золотых монет! С ума сойти!

   «Джабал, – размышлял Ганс, – думал, наверное, своей задницей, а не головой. И он еще хочет возглавить охрану правопорядка в Санктуарии. Не смешите меня. Меня тогда нужно поставить следить за всеми ювелирными лавками и магазинами».

   Но, по крайней мере, теперь Ганс знал имя одного из похитителей – Таркл, который занимался в основном разбоем и грабежом. И Ганс был на все сто уверен, что Таркл со своими крохотными мозгами, позаимствованными у пескаря, никак не мог придумать и провести эту операцию в одиночку. Нет, этот хитроумный план мести Гансу сложился в голове колдуна Марипа, под его чудными серебряными кудрями. План, который обрек бы его на жизнь хуже смерти. План жестокий и умный. Скорее всего именно Марип заплатил Тарклу.

   Перед Гансом стояло четыре «должен». Он должен найти Таркла. Он должен найти Марипа. Он должен отомстить им. И еще, неизвестно каким образом, но он должен выплатить Джабалу невероятную, фантастическую кучу денег.

   «Понятное дело, я стою таких деньжищ, но дело не в этом».

   Шедоуспан рыскал по Санктуарию, как голодный разъяренный тигр. Он не мог отыскать Таркла.

***

   Стрик поднял взгляд от своего застеленного синей скатертью стола и посмотрел на молодую женщину, которая стояла по другую сторону стола. Из-под копны вьющихся рыжих волос, закрывавших лоб, брови и даже отчасти глаза, на него устремился тревожный взгляд.

   – У меня есть для тебя интересные новости, – сказал он посетительнице, которую звали Тая. Ее беспорядочная копна рыжих волос была всего лишь иллюзией. – От принца. Он не сердится на тебя. И предлагает маленький домик и приличную сумму. Достаточную, чтобы открыть небольшое дело. А если захочешь, то этих денег хватит, чтобы уехать из Санктуария и обосноваться на новом месте. И это от чистого сердца, Тая. А по поводу твоей просьбы, чтобы я изменил твою внешность… Да, это возможно, но это дело не пяти минут, так что придется подождать. К тому же Цена может не устроить тебя. Правда, тебе лучше всего было бы спрятаться где-нибудь на пару недель. Едва ли ты сумеешь вы брать подходящее укрытие, потому я посоветовал бы тебе спрятаться в одной из комнат на втором этаже «Распутного Единорога».

   Когда он начал говорить, глаза девушки расширились, потом, по мере того как она осознавала его слова, сузились до обычного размера, а под конец его речи – распахнулись еще шире. Она передернула узкими плечиками.

   – В… «Единороге»?!

   Крупный мужчина за столом поднял брови и развел руки в вопросительном жесте «почему бы и нет». Он был похож на гладиатора или на телохранителя могущественного волшебника, но на самом деле сам был могущественным волшебником и другом каждого – принца и вора, знатного ранканца и илсигского банкира, плотника и кузнеца, шлюхи и плантатора.

   – Кто догадается искать тебя там? – спросил он.

   Она сглотнула и уставилась на его голубую облегающую шапочку, без которой Стрика никогда не видели. На ее лице отразилась внутренняя борьба, и наконец она кивнула.

   – Н-но я же не успею там и шагу ступить, как…

   – Спокойно, Тая, – перебил ее чародей. – Хозяин этого заведения я. – Он кивком уверил ее в этом. – Человек, который ждет меня внизу, проводит тебя туда. Потому что я попрошу его об этом.

   Внизу, в гостиной Стрика, сидели двое. Одна – закутанная в дорогую шаль благородная дама, которую можно было бы назвать симпатичной, если бы не уродливая волосатая бородавка, торчавшая на носу. Да, Стрик поработает над ее внешностью и сотворит красавицу из уродины. Второй, от которого дама старалась держаться подальше, – старик с голосом как из бочки. Именно его Авенестра, молодая помощница Стрика, пригласила встать и пройти к хозяину. Он повиновался и пошел за ней, громко стуча посохом. И был очень удивлен, увидев, что Стрик в кабинете не один. Присмотрелся. А поскольку глаза всегда служили ему верно – особенно по ночам, – он узнал эту всхлипывающую девчонку, стоящую рядом с белым магом. Она в ответ подняла глаза и содрогнулась, увидев морщинистые коричневые руки, которые выглядывали из рукавов видавшей виды старой хламиды.

   Капюшон лежал бесформенными складками на спине и плечах гостя. А лицо было неразличимо в тени от широкополой шляпы со смешным пером какой-то заморской птицы. Было похоже, что черты лица старика полустерты то ли временем, то ли болезнью, то ли еще чем похуже. Хотя что может быть хуже времени и болезни для прекрасной молодой женщины, бывшей любовницы принца из правящего дома Рэнке? Бывшего правящего дома…

   – Скарт, – начал Стрик, – этой даме необходимо на некоторое время спрятаться в Лабиринте.

   Шляпа кивнула в знак согласия, и удивительное желтое перо мотнулось взад-вперед.

   – Она напоминает мне одну девицу, с которой я грубо обошелся. Я заткнул ей рот и связал, когда она была в некой кровати в некоем большом доме.

   Тая задохнулась и пристально посмотрела на старика. Он вошел в комнату прихрамывая, сжимая в старческой немощной руке посох или, вернее, палку. Теперь Тая разглядела большие черные усы, обвисшие как перо и такие же длинные, как невероятные светлые усы самого Стрика.

   – Тая сейчас в личине. Тая, этот человек тоже. Пожалуйста, выйди на минутку, хорошо? Я должен растолковать ему, как именно следует тебя содержать и охранять.

   – А.., э-э.., ладно, – выдавила Тая, которую неоднократно просили выйти и подождать, пока ее царственный любовник не уладит более важные дела. Она была приучена не заноситься высоко.

   Тая встала, кутаясь в пышные и нелепые одежды С'данзо, которые никак не гармонировали с ее растрепанной шевелюрой рыжих волос. Молодая помощница-секретарша-служанка белого мага, совершенно невероятных размеров дама, улыбнулась Тае и повела по коридору, мимо хмурого человека, который походил на легионера или телохранителя могущественного колдуна, каковым, собственно, и являлся. Как и пышная Авенестра, он был облачен в одежды, цвет которых уже получил название «синее в стиле Стрика».

   – И что мне с ней делать? – тут же спросил Стрика человек, которого тот назвал Скартом. Он махнул в сторону, куда ушла Тая. Его хромота вдруг куда-то исчезла, и он с неожиданной грацией облокотился о спинку стула, с которого недавно встала молодая женщина.

   Маг в синих одеждах, за столом, устеленном синей скатертью, объяснил.

   – Гм. – Еще один взмах морщинистой коричневой руки. – Никаких проблем. А если дамочку попытается завалить кто-нибудь из этих молодых жеребцов, я сам завалю его вот этой дубинкой, даю слово!

   Стрик поморщился.

   – В следующий раз выбери более подходящую личину и возьми парочку уроков у Фелтерина.

   – Э-э.., у актера, что ли? Гм, а что, это идея. Ты что-нибудь узнал о Таркле?

   Стрик вздохнул и помрачнел.

   – Пока ничего.

   Человек по имени Скарт прорычал неожиданно молодым и звучным для такой дряхлой внешности голосом:

   – Др-рянь!

   – Подожди. – Легкая улыбка тронула губы Стрика, когда он вложил в дряблую коричневую руку небольшой тигровый глаз в желтую и черную полоску.

   – Стекляшка! – удивленно бросил Скарт. Стрик рассмеялся.

   – Да. Но на сегодня это – условный знак. Отдашь его Эбохорру и расспросишь того обо всем, что тебе нужно. К полуночи либо он, либо Ахдио узнают, где прячется Таркл.

***

   Выйдя из дома Стрика, Скарт предложил руку девушке в дурацкой личине. Она отшатнулась. И быстро засеменила вперед, а он двинулся следом неверной походкой, пошатываясь, как моряк, и стуча своим посохом по утоптанным улицам города.

   За все время путешествия по тихим улочкам Санктуария, куда не задувал ветер, Тая смогла добиться от спутника только одной фразы. Она спросила, почему в таком преклонном возрасте у него черные усы.

   – Краска, – прохрипел Скарт. – Это единственный способ для С'данзо получить рыжий цвет волос.

   Тая поджала мягкие чувственные губки и больше не заговаривала со своим грубым проводником.

   Когда они наконец вступили в район, прозванный Лабиринтом, в уши хлынул лай собак и крики дерущихся и спорящих людей, а в нос ударил крепкий аромат пищи, пота и собачьей шерсти. Тая вздрогнула и сжалась, стремясь спрятаться в складках своих одежд, а может, даже внутри себя. Что-то ударилось о ее плечо, и она схватила за руку Скарта. Но тот отдернул руку.

   – Еще краску сдерешь,» – проворчал он и повел ее дальше, к таверне с шутливой и бесстыдной вывеской, на которой невероятное животное совершало с самим собой невероятное действо.

***

   Марип, бывший учеником мага Маркмора до его недавней кончины, стоял и смотрел на небольшую кучку белого пепла на дне серебряной вазы. Лицо Марипа было спокойно, брови чуть приподняты, а глаза расширены и задумчивы.

   – Ты прожил короткую и достойную жизнь, но слажал под конец, а, Марип? – бормотал он. – Как только я убрался с дороги, ты отобрал этот чудесный дворец у хитрого торговца кррфом, навсегда попавшегося в ловушку не-жизни.., втянул в дело эту идиотку Эмоли, даже не зная толком планов своего господина.., и все ради того, чтобы серьга старого прохиндея уплыла в лапы самого необыкновенного из всех обыкновенных воров! Да, потом ты вспомнил, чему я тебя учил: вернул меня обратно, хитроумно отомстил этому ворюге.., и все же подставил нас обоих под удар чародея, у которого брюхо с добрый бочонок пива. Подставил и опозорил меня.., и! И заставил меня выдать свое истинное имя этому чародею и еще двум. А потом удивлялся, почему это твоя сущность покидает твое тело, Марип. Почему я занял твое тело, а тебя засунул в свое и не успокоился, пока не убедился, что ты мертв, мертв бесповоротно.., так-то вот. Эти трое колдунов унизили и опозорили меня, они посмеялись надо мной. И до сих пор смеются. А этого, дорогой мой ученик, я никогда не прощу и впредь прощать не намерен.

   Глядя на то, что некогда было Марипом и Маркмором одновременно, Марип, который был отнюдь не Марип, глубоко вздохнул. Он все не сводил глаз с кучки пепла, в которую превратилось его тело и душа его ученика. Рядом, в золоченой клетке, обедал маленький веселый мышонок. Он на миг оторвался от кормушки, быстро умыл мордочку и усы и вернулся к еде.

   – Твой первоначальный план, мальчик, был недурен. Ранканская империя слабеет и клонится к закату. Борьба двух властолюбивых женщин едва не разрушила город, а Кадакитис слаб.

   Поздно, слишком поздно, он не удержится у власти! Чего проще – окружить его ядовитыми речами и отравить его мысли. Чего проще – увидеть его бывшую жену мертвой и объявить о его полном поражении. А потом взять власть в свои руки! Например, в Фираке правят волшебники, и неплохо правят… Почему бы волшебникам не встать у руля в Санктуарии?!

   Прекрасное лицо Марипа озарила улыбка. Он перевел взгляд на другой из трех рабочих столов кабинета, где возвышалась золоченая клетка. В ней резво расправлялся с тщательно отобранными деликатесами маленький серый мышонок с коротким хвостиком. В этом бесценном грызуне скрывалась душа Маркмора, в противном случае он не смог бы завладеть телом своего ученика. Маркмор был мертв давно, Марип вернул его к жизни только для того, чтобы избежать преследований клеевара Чолландера.

   Теперь Марип был мертв, а мощный интеллект Маркмора захватил его тело. Что было ненормально, поскольку тело не в состоянии вместить сразу две души, а без души Марипа оно не могло существовать. Маркмору вовсе не улыбалось наблюдать, как чудесное юное тело, которое он занял, будет разлагаться на глазах, превращаясь в вонючие останки.

   Разум Маркмора повелевал теперь телом своего ученика и сына своего бывшего главного соперника, который уже много лет покоился в могиле. А в тельце мыши пребывала теперь душа Марипа. Это была счастливая, беззаботная мышь, которая жила в холе и неге под неусыпным надзором в этом магически защищенном кабинете.

   – От этого бродяги Ганса мы уже отделались, – сказал Маркмор, останавливаясь перед зеркалом, чтобы посмотреть на лицо Марипа и понаблюдать, как шевелятся его губы. – Без денег город не захватить, а деньги поплывут ко мне благодаря твоему плану.

   Он улыбнулся, и отражение Марипа улыбнулось тоже.

   Давным-давно Маркмор нашел способ изготовления золота.

   Хорошего, настоящего золота. Он не верил, что другой чародей когда-либо преуспел в этом деле. Но если он просто создаст груду золота, способную помочь ему подмять под себя Санктуарии, ему понадобится еще и еще, и рано или поздно вся экономика города пойдет прахом. Нет, деньги нужно не создавать, деньги нужно делать. Выкачивать из других мест, завозить в Санктуарии, чтобы не разрушить экономику, а, напротив, – поднять ее. В этом и состоял великолепный план Марипа. Хоть он и поступил глупо, но невеждой не был, и в известной смекалке ему не откажешь.

   «Как и Гансу», – подумалось колдуну. И остальным из постоянно пополняющегося списка людей, которые пропали из Санктуария. Они не пропали. Они просто переселились на Бандаранские острова, чтобы укреплять достаток самого Маркмора.

   Маркмор двинулся к двери, стройный и юный, с длинными ногами, обтянутыми черными лосинами, в черных сапожках и подпоясанной тунике цвета старого золота.

   – Таркл!

   Появился неуклюжий парень. Маркмор знал, что тот и снаружи и внутри – верх уродства. Копна спутанных каштановых волос была похожа на разросшийся куст ежевики. Под таким жутким кустом должен прятаться довольно жуткий кролик. Тут Маркмор вспомнил, что и его собственная красота – только внешняя.

   Впрочем, это неважно.

   Голос и поведение Таркла были вполне пристойными, как и его реплика:

   – Сэр?

   – Сегодня ты со своими помощниками отправишься на ночное дело в Низовье.

   – В Низовье?

   – Лабиринт мы на время оставим в покое. Кто хватится живущих в Низовье? После…

   – Никто.

   – Черт возьми, это был риторический вопрос! Молчи и слушай меня После дела в Низовье возвращайся сюда. Настало время тебе выбраться из той грязной дыры, в которой ты живешь. Ты вернешься туда, заберешь все ценное и переселишься ко мне.

   – К вам?

   Маркмор поборол раздражение, которое всколыхнул в нем этот придурковатый ублюдок.

   – Да, сюда. Зеленая комната – твоя.

   Глаза Таркла вспыхнули счастьем.

   – Да, сэр! О, не знаю, как вас благодарить, сэр!

   – Я хочу, чтобы ты был поближе ко мне, Таркл.

   Таркл тотчас же придвинулся на шаг.

   Маркмор отскочил и вскинул руку, останавливая его.

   – Нет-нет, не сейчас! – Он запнулся и вздохнул. – Приготовься к новой личности.

   Таркл завертел головой, словно ища взглядом эту новую личность.

   Волшебник пожалел, что не умеет добавить ума дуракам. Или Перенести в человека, скажем, ум кота. Что, несомненно, удвоило бы, а то и утроило умственные способности Таркла.

   – Приготовься к новой личности, – произнес Маркмор голосом Марипа, слетающим с губ Марипа, небрежно накручивая на палец длинный серебристый локон Марипа. – Надоели эти патлы. Сегодня же подстригусь и покрашусь в другой цвет. И не прими меня завтра за кого-нибудь другого!

   Таркл улыбнулся и кивнул.

   – Ни в коем случае, сэр!

   Марип кивнул ему в ответ, махнул рукой, и осчастливленный Таркл ускакал прочь.

   Маркмор запер дверь и вернулся к зеркалу.

   – Эта здоровая тварь полезна, но его мамаша, должно быть, горько сокрушается, что ей пришло в голову завести ребенка. Мы отделались от Шедоуспана, – повторил он низким сдержанным голосом, которым Марип говорил крайне редко. – За ним должны последовать еще трое. Трое, знающих мое тайное имя. Белый маг, которого считают героем.., этот самозванец в кольчуге из «Кабака Хитреца» и тот клеевар. – Маркмор захихикал, и кругленькая мышка снова оторвалась от кормушки. – А лучше будет засунуть его в его же собственный котел. Какой изумительный клеит получится из него для добрых жителей моего города!

***

   Скарт показал тигровый глаз новому бармену «Распутного Единорога». Шмурт с трудом оторвал глаза от Таи и сказал:

   – А че надо-то?

   И потянулся за камешком.

   Скарт быстро отдернул руку.

   – Нет уж. Мне его еще показывать Эбохорру сегодня, чтобы узнать последние новости.

   – Так не пойдет, – возразил Шмурт. Когда-то он работал в меблированных комнатах, теперь уже непригодных к жилью, потом некоторое время болтался без работы, потом – рабочим на стройке. Новый владелец «Единорога» взял его дневным барменом совсем недавно.

   – Стрик просил сказать тебе словечко, – проговорил Скарт, понизив голос так, что Шмурту пришлось перегнуться через стойку, чтобы разобрать слова.

   – Будувагуларунда, – прошептал Скарт.

   Бармен улыбнулся и потряс головой.

   – И где ты подцепил такое словечко? Так че надо-то?

   Скарт пояснил.

   – Она хочет остановиться здесь?!

   – Именно.

   – Точно?

   – Шмурт…

   Шмурт поспешно закивал, примирительно замахал руками, и вскоре Таю устроили – хорошо или не очень – в одной из свободных комнат на втором этаже таверны.

   – Самая крутая комнатка во всем доме, – заметил Шмурт, когда они со Скартом спускались вниз. – И хошь верь, а хошь не верь, но я тебя что-то не припомню. Живешь неподалеку?

   – Меня звать Скарт. Ты меня тут частенько видишь. А живу по улочке Красной Масти. Ты точно меня не помнишь?

   – Извини, не помню.

   Скарт хмыкнул и заказал кружку пива. Пока Шмурт возился с заказом, старик удивленно разглядывал странную парочку в темном углу главного зала кабака, и без того не отличающегося ярким освещением. Обладатель менее зорких глаз мог бы не заметить сидящих рядом Фуртвана, менялу и торговца наркотиками, и Менострика по прозвищу Недоучка, самого дешевого мага в городе. Тем не менее брал он за свои услуги немало.

   – Присматривай за той парочкой, Шмурт, – сказал Скарт, направляясь к выходу и изо всех сил гремя своим посохом. – Они сопрут у тебя глаза, и ты заметишь пропажу, только когда задумаешься, а с чего это так темно?

   Двое мужчин в углу посмотрели ему вслед.

   – Что это за старый пердун? – презрительно спросил Фуртван.

   – Это Скарт, – ответил Шмурт. – Вы что, не знаете старину Скарта?

   Потом повернулся к пустому проему двери, мучительно пытаясь сообразить, кто был этот старый пердун Скарт и почему он кажется ему смутно знакомым.

   Старикан Скарт прошаркал вдоль улицы, потом через площадь, уже не стуча, а просто грохоча своим посохом. Здесь была такая толчея, что даже стало душновато. В эти дни Базар удался на славу: все, кто мог копать, дробить камни, поднимать и носить камни, замешивать, переносить и класть известковый раствор или махать молотом, киркой или топором – все получили работу.

   Он увидел Хамми с дочерью, они покупали мясо, хорошее мясо.

   Скарт обрадовался – это значило, что муж Хамми, как и многие другие, устроился работать на стройку. Они строили новый Санктуарий, красивый и безопасный. По крайней мере, так гласили официальные воззвания, расклеенные тут и там, чтобы каждый, умеющий читать или притворяющийся, что умеет, смог ознакомиться с ними. Отстроить город, после того как природа и две злобные маньячки, а с ними кое-какие недалекие боги и сорвиголовы Темпуса плюс силы, которые некоторые относили к силам мироздания, сделали все возможное, чтобы от города осталось лишь бледное воспоминание. Еще Скарт увидел Ламбкин, которая покупала еду для братьев и отца. Это означало, что последний вместо случайных подработок также получил, как говорят в народе, «постоянное место» на стройке.

   Скарт проталкивался мимо всех этих людей, выбивая дробь своей палкой, окруженный гулом голосов, разговорами, руганью.

   Он весь сосредоточился на том, чтобы не забыть сгибаться пониже и усиленно хромать, когда чей-то голос на миг перекрыл все остальные:

   – Ганс!

   Скарт не отличался сообразительностью, а потому принял самое неудачное решение в его положении: он замер и обернулся.

   Потом спохватился, хотел скрыться в толпе, но понял, что поздно. Дело в том, что именно голос застал его врасплох. Голос Мигнариал. После того как они хорошенько узнали друг друга и прожили достаточно долго в Фираке вместе, они оба пришли к заключению, что различия их характеров непреодолимы. Кроме того, она нашла себе хорошую работу и была вполне счастлива.

   Она осталась в Фираке. И хотя за то время, пока он чудом освободился и сумел добраться до Санктуария, могло случиться многое, Ганс твердо знал, что Мигнариал не могла приехать сюда.

   Голос был так похож, что он забылся и невольно выдал себя.

   Он был готов ко всему, когда поворачивался, но, увидев девушку, облегченно вздохнул. Да, ее голос был похож на голос Мигнариал, и понятно почему. Перед ним стояла Джилил, ее младшая сестра, которая когда-то робко смотрела на него, выглядывая из-за широких юбок матери, а теперь вымахала на пять футов в высоту и разглядывала его огромными глазищами, которые казались еще больше, подведенные сурьмой. К тому же она успела обзавестись двумя очаровательными наливными яблочками, выпирающими из-под блузки.

   Скарт пошарил глазами по толпе и, убедившись, что никто не обратил внимания на ее возглас, приложил палец к губам. Чуть качнув головой, он подошел к ней.

   – Тс-с! А я-то думал, что в личине. Как ты догадалась?

   – Ну, я тебя всегда узнаю, Ганс, – ответила она, едва дыша, словно он был прекраснейшим существом на свете. Шедоуспан подошел к ней, склонив голову так, чтобы огромная фиракская шляпа с пером скрывала движения его губ.

   – А почему ты надел личину, Ганс?

   – Не упоминай это имя! – Он опасливо огляделся – Меня зовут Скарт, детка, Скарт и никак иначе. Кое-кто засунул меня в мешок и продал работорговцам. Я бы уже был черт знает где, в вонючем трюме какой-нибудь вонючей шхуны. Никто не знает, что я сумел бежать. И мне не хотелось бы, чтобы об этом стало известно, по крайней мере, пока я как следует не подготовлюсь.

   А сейчас я ищу главного похитителя.

   – О! О, Ган… Скарт, какой ужас! – Она прижала руку к сердцу чисто девичьим жестом, и когда ее ладошка коснулась груди, Ганс мог побиться об заклад, что наливные яблочки под блузкой заколыхались. – Тебя чуть не.., чуть.., вот это да!

   Ганс закатил глаза, что никак не украсило его нынешнее лицо, и кивнул.

   – А то! Еле жив остался, притом потерял кучу времени и влип в большие неприятности. А для полного счастья, еще и задолжал одной жирной гадюке целый мешок золота.

   – Золота?!

   Ганс снова закатил глаза. Ему позарез нужно было избавиться от нее.

   – Знаешь, как меня называют?

   Джилил гордо кивнула, всем своим видом показывая, что она далеко не ребенок и все понимает:

   – Конечно. Заложник…

   Он быстро перебил ее:

   – Правильно. Вот посмотри на ту тень за спиной и поймешь, почему.

   Она повернулась, чтобы взглянуть, куда он показывал, а Ганс немедленно шагнул назад, потом в сторону, хрюкнул, влепившись в чью-то задницу, повернулся и побежал прочь по узкой улочке. Пара поворотов – и он очутился на улице Красной Масти, где он на самом деле жил в уютной комнатке на втором этаже, где на стене висело большое тележное колесо из прочного дерева.

   Переступив порог своего убежища, Ганс сразу распрямил спину и прошелся по комнате обычной походкой – легкой и плавной.

   Ярко-рыжий кот невероятных размеров встретил его яростным, явственно укоризненным мявом. Глаза котяры смотрели на Ганса не менее укоризненно. Мяв упал на несколько октав и исполнился невыразимого любовного трепета, когда ищущий взгляд животины упал на маленькую бутылку в руках хозяина.

   Ганс пошел на кухню и вылил пиво в оранжевую чашу, такую большую, что никто не заподозрил бы, что это – кошачья мисочка. Все это время кот не переставая терся о ноги хозяина.

   – Прости, что я так долго не возвращался. Нотабль, – сказал Ганс. – Но Скарта никак не должны увидеть в обществе рыжего чудовища, о котором говорят, что он – тень Заложника Теней.

   А потому.., черт возьми, Нотабль, расслабься, ты что, собираешься проглотить и меня вместе с пивом?

   Ему пришлось одной рукой поднять чашу повыше, а второй придержать рвущегося к пойлу кота, чтобы тот дал спокойно поставить чашу на пол. Операция отнюдь не из простых: Нотабль был котом большим и тяжелым, при этом он извивался и выворачивался, словно огромный мохнатый червяк. Когда Ганс отпустил его, кот ринулся к пиву, как целый табун одуревших от жажды лошадей, наконец-то достигших оазиса после долгого перехода по пустыне.

   Ганс, которого чаще называли Шедоуспан, а в последнее время – Скарт, попятился, замер, определяя направление, и потянулся левой рукой к правому плечу. Он крутнулся на месте, дернул левой рукой за спину, куда-то за ухо и тут же выбросил ее вперед. Длинная плоская полоска стали с глухим стуком вонзилась в деревянное колесо на противоположной стене. Затащить эту штуковину наверх оказалось непросто, но это было превосходное, прочное деревянное колесо, скрепленное не гвоздями, а деревянными костылями. Ганс сам сбил с него железный обод.

   И сейчас колесо пестрело бесчисленными дырами и царапинами – результат тренировок Ганса со звездочками и метательными ножами. Ступица была особенно изуродована, но на стене вокруг не было ни одной отметины.

   – Проклятье! Я так сосредоточился на том, чтобы раздобыть тебе пива и одновременно строить из себя хромого старика, что позабыл купить что-нибудь поесть. У нас что-нибудь осталось или ты уже все сжевал? Надеюсь, что к нам не забралась парочка здоровых крыс и не обчистила кладовку, а?

   Нотабль оторвал от чашки мокрые усы и наградил Ганса холодным взглядом.

***

   Стрик сидел один, как всегда – в синем. Перед ним, на столе с синей скатертью, красовались небольшой ящичек и лист пергамента, на котором лежали несколько человеческих волосков. Волосы и урну передал ему Ганс, который добыл эти предметы из личного кабинета колдуна Марипа. С волосами вышла загвоздка.

   Для такого сильного мага, как Стрик, распознать их ауру было проще простого. И эта аура принадлежала не кому иному, как Марипу, хотя волосы были не темными и не седыми, а серебристо-белыми. Исследовав их, и Стрик, и Авенестра убедились, что волосы были живыми. Волосы Марипа. А истинным их владельцем.., вероятно, был Маркмор.

   – Невероятно, – пробормотал чародей. – Той ночью я видел его вместе с Марипом, в подсобке у Ахдио. Он был жив, он разговаривал, рычал на своего ученика и даже раскрыл нам троим свое тайное имя – весьма ценный подарок, если бы он остался жив.

   Но мы-то чувствовали, что он умер, и Марип временно вернул его к жизни. Это не мертвые волосы. Они взяты не у трупа и не у зомби. Это волосы Марипа. И Маркмора…

   Голубые глаза мага уставились в стену невидящим взглядом.

   Он углубился в свои мысли, не переставая поглаживать прядь волос, которую держал в пальцах. С тех пор, как Стрик появился в Санктуарии, он неустанно узнавал и выведывал все возможное о городе и его жителях, об их прошлом и настоящем. Маркмор приехал сюда раньше, как раз перед прибытием ранканского правителя, и стал самым могущественным и опасным волшебником в этом несчастном городе. Маркмор был, несомненно, талантлив, и, насколько Стрик успел разузнать, его ученику было ой как далеко до знаний и способностей своего наставника.

   Огромные соломенные усы Стрика встопорщились, когда он шевельнул губами. Зазвучали едва слышимые слова. Может, проговаривание вслух способствовало размышлениям, перетасовке известных фактов и возведению на их основе гипотез и заключений. А может, это была просто привычка.

   – Марип зачем-то вернул Маркмора. Это известно – я, Ахдио и Чолли видели их вдвоем, и верховодил у них не Марип.

   Так о чем это говорит? Что они теперь – одно целое?

   Он покачал головой.

   – Нет.

   И снова уставился в стену. Потом его водянистые глаза моргнули и оживились.

   – Если только Маркмор не захватил тело своего ученика! Ну что за чудовище! Еще один Корстик, губящий юную жизнь! Но что самое мерзкое – он не убил его, а занял его тело, чтобы использовать… Пламень Чистый, какой страшный человек! Наш несчастный измученный город должен избавиться от него!

   Время от времени глубокий вздох вздымал могучую грудь мага, размерам которой позавидовал бы любой борец. Стрик из Фираки разрывался между двумя желаниями. Его бремя – Цена, которую он заплатил за свое могущество, – было двояким. Первая половина навсегда скрылась под шапочкой, которую он носил, не снимая. А второй половине Стрик всегда неукоснительно следовал, потому что был обязан поступать именно так. Обязан. Он должен помогать людям и не вредить никаким способом. Другими словами, он использовал заклинания, которые причислялись к белой магии, и только их.

   – Но., разве, не причиняя вреда Марипу-Маркмору, я помогаю людям? Разве не ради служения добру.., стоит попытаться – может, Ахдио мне поможет – попытаться лишить Марипа-Маркмора колдовской силы?

   Торазелен Стрик из Фираки сидел один, облаченный в синюю тунику, синие лосины и синюю шапочку, и боролся сам с собой.

***

   – Ганс, это ты, что ли?

   – Спасибо, что не крикнул во всю глотку, Эбохорр. Слушай, ты, пожалуй, самый тощий из всех барменов в Санктуарии, а то и во всей стране!

   – Снова начинаю полнеть, – пожаловался Гансу мужчина за стойкой «Распутного Единорога». – На такой работе скорее расползешься во все стороны, чем умрешь с голоду. Так что мне еще повезло. А ты как? Это же личина, так ведь?

   В тени широкополой шляпы Эбохорр не видел, как его собеседник закатил глаза.

   – По идее да. Вот, держи.

   Морщинистая коричневая лапка вложила в четырехпалую руку Эбохорра фальшивый тигровый глаз.

   Бармен покосился на камешек.

   – По-моему, Скарт, у тебя кусок кожи слез.

   – Чертова краска! Стрик просил тебя отыскать, где живет один тип. В общем, он хочет, чтобы ты рассказал мне.

   Эбохорр кивнул, но непохоже было, чтобы это заявление привело его в дикий восторг.

   – Понятно. Но я не нашел его. Этот парень сюда не заглядывал, и все мои попытки отыскать его логово ни к чему не привели.

   Мне очень жаль, Ганс.

   – Дьявол! А мне-то как жаль!

   Скарт осмотрелся и остановил взгляд на моложавой женщине, которая скользила мимо столиков, разнося кружки, чашки и собирая плату.

   – Силки неплохо выглядит. Чудно – я никогда еще не видел, чтоб на ней было столько надето! Как она работает, Эб?

   – Хорошо работает. Многие посетители просто пищат от нее.

   А она спокойно относится, если похлопают по заду, но терпеть не может, когда щиплются. Когда Харми недавно ущипнул ее, она расколотила об его башку почти новый кувшин. Залила его пивом с ног до головы и сшибла на пол, вот она какая! Потом заявилась ко мне и высказала все, что думала, – довольно громко, можешь мне поверить. Я сходил к боссу, и он вывесил вон то объявление.

   Эбохорр указал подбородком на соседнюю стену. Ганс повернулся и удивленно охнул.

   «ОТ ЩИПКОВ БОЛЬНО. УЩИПНИ – И ТЕБЕ БУДЕТ ЕЩЕ БОЛЬНЕЕ. ГАРАНТИРУЕМ.

   Администрация».

   – Эб…

   – Умм?

   – Чего там написано?

   Эбохорр оторвал локти от стойки и повернулся к объявлению.

   – От щипков больно, – раздельно и внятно прочитал он. – Ущипни – и тебе будет еще больнее. И подпись: «Администрация». – Он снова обернулся к Гансу, который не удержался от смешка. – То есть Стрик. Ну, и я, наверное. Надо спросить у него… Как ты думаешь, вхожу ли я в эту самую администрацию?

   Длинное обвисшее перо закачалось на огромной шляпе.

   – Лучше спроси у него самого. Эб, а Гралиса ты видел?

   – А ты разве не слыхал? Он попытался нагреть не того человека. Он и еще несколько его друзей, хотя Гралис клялся, что он шел на дело в одиночку. Одним словом, свернули ему шею.

   – Черт! Я-то думал попросить его мне помочь. – Ганс щелкнул коричневым дряблым пальцем по стойке бара. – Мне пора, Эбохорр. Спасибо. Ущипни от меня Силки.

   Эбохорр уставился на пятно коричневой краски на стойке, потом поднял глаза на Скарта, который пробирался к входной двери, громыхая своей палкой по полу. Качнув головой, новый бармен протер стойку салфеткой, стирая свидетельство визита Ганса.

***

   Двое юнцов привязались к старому калеке как раз тогда, когда он выползал из переулка на Серпантин. Молодцы оскалились в ухмылках, узрев несчастного старого придурка, который из последних сил цеплялся за свой посох, но все же ковылял на хромых подкашивающихся ножках.

   – Эй, дядя, а шляпка-то у тебя недурная!

   – Я заберу это перышко себе, ку-ку! Тебе оно ни к чему.

   – Эта шляпа – все, что у меня осталось в этом мире, – проскрипел голосок из-под полей шляпы. – Она не продается. Славные мальчики, не трогайте меня.

   Юнцы заржали.

   – А никто и не собирается ее покупать, – заявил тот, что стоял слева, и шагнул вперед.

   – Представь себе, дядя, какой ужас, – добавил второй, что хихикал, тонко подвизгивая, – ведь мы вовсе не славные мальчики!

   И тоже шагнул вперед.

   – Не может быть! Ты – Хакки, сынок Синаба. А ты – Ахаз, младший братишка Саза, разве нет?

   Парни замерли и переглянулись.

   – Он нас знает! – громко прошипел Ахаз.

   – Заткнись! – приказал Хакки. – Значит, добавим работы Чолли-клеевару.

   Оба перевели дух, скрестили взгляды на калеке в огромной шляпе и бросились на него. Хакки выхватил нож.

   Их жертва осталась полусогнутой, не распрямляя спины, но словно вдруг исцелилась от всех болячек. Ни один из хулиганов не распознал в его позе боевую стойку, пока старик не подцепил Хакки посохом между ног и изо всех сил не рванул его вверх.

   Хакки с громким болезненным всхлипом втянул воздух, а жертва уже проделала танцевальное па и так врезала своим посохом по колену Ахаза, что тот, взвизгнув, рухнул наземь. Сперва, правда, с размаху врезавшись в каменную стену.

   Когда через несколько минут они смогли собрать ноющие от боли части тела воедино, их добыча испарилась, словно растворилась в тенях.

   – Старая тварь! – взревел Ахаз. – Вот это номер! Отделал нас, как последних сопляков!

   И тогда Хакки пнул его по второй ноге.

   И сам завыл, когда резкое движение отдалось невыносимой болью в распухших гениталиях.

***

   Пару минут спустя старая тварь вновь пустила в ход свой посох – раздвинула бахрому из тридцати одной сирезской веревки, которыми был занавешен вход в низкосортный кабак под названием «Кабак Хитреца». Шаг вперед, стук посоха об пол. Старик оглядел плотную толпу выпивающих и балагурящих завсегдатаев. Еще один шаг, снова стук посоха – и он спустился в шумный, переполненный густыми ароматами главный зал.

   Оуле, сражавшая мужиков наповал одним своим взглядом, уже сидела у кого-то на коленях, ее пышные формы распирали блузку, а в это время некая женщина в устрашающего вида юбке подавала им на стол. Длинноногий юноша в штанах с лампасами тащил поднос с пустыми кувшинами и глиняными кружками к стойке, за которой огромный человек в длинной кольчуге пытался водрузить тарелочку с большой поджаренной сосиской на миниатюрный подносик, пристроив ее между двумя бокалами с пивом. Его глаза так и стреляли во все стороны – по стойке, по заказчикам и официантам и, конечно же, не пропустили появления скрюченного старичка в дурацкой шляпе. К тому же старичок так гремел по вощеному дереву половиц своим посохом-переростком, что хотелось заткнуть уши.

   Еще один шаг и один «бах!» – к стойке.

   – Ахдио – это вы?

   Человек в кольчуге оскалился.

   – Ага. А тебя нынче как звать – Нотаблем?

   Под шляпой зашевелились черные усы, но они были так густы, что не выдали невеселой улыбки.

   – Тебе все известно, правда? Ты что, действительно колдун, Ахдио?

   Ахдио приложил кусок мяса, который служил ему рукой, к затянутой в кольчугу груди и скорчил самую невинную и честную физиономию, на которую только была способна его бандитская рожа.

   – Я? А ты, часом, не из церберов ли?

   Ганс хмыкнул, качнув шляпой.

   – Зови меня Скарт. Я живу в Лабиринте. Ты же меня знаешь столько лет. Нацеди-ка пива, а что не допью, отдам твоему Любимчику.

   – Как пожелаешь, – заметил Ахдио и занялся пивом. – Этот кошак задавил сегодня в обед здоровую крысу и обглодал всю, остались только кишки со всем содержимым. Он всегда оставляет их, наверное, лично для меня. Как бы там ни было, он уже проспался и переварил крысу до последнего кусочка, и ждет не дождется, чтобы засунуть морду в плошку с пивом. А как там Нотабль?

   – Он не такой соня, – заверил Ганс. – И всегда начеку! Спасибо.

   Его рука вцепилась в ручку кружки из необожженной глины, которую водрузил перед ним Ахдио. Заметив несколько содранных морщинистых лоскутков кожи, Ганс спросил скрипучим старческим голосом:

   – Ты узнал то, что просил тебя Стрик?

   – Да. Эта личность проживает в Низовье. – Ахдио наклонился над стойкой и понизил голос, хотя это было уже лишним – понижать голос в самой шумной таверне во всем городе, а то и на всей планете. – Дом кирпичный, лет двадцать назад его выкрасили в голубое, четыре этажа, улица Счастья. Черный ход с переулка, как раз напротив находится небольшой амбар, похожий на хлев, а скорее всего это хлев и был. Бьюсь об заклад, что клиент засыпал под блеянье коз. Его комната на четвертом этаже, окна выходят на задний двор.

   – Прррекрасно, – промурлыкал Ганс. – Последний этаж, говоришь? Глянь, Ахдио. Тут есть кто-нибудь, кому можно доверять?

   Начав было озирать зал, Ахдио вдруг выкатил глаза и снова уставился на старичка в шляпе.

   – Ты что, сдурел? Думаешь, в «Золотой Оазис» попал?

   Ганс рассмеялся.

   – Думай, как знаешь. Но мне нужен парень, который согласился бы помочь мне в одном ночном дельце и смог удержать язык за зубами хотя бы до завтрашнего утра.

   Ахдиовизун нахмурился.

   – Уж не задумал ли ты убийство, а, Ганс?

   – Да что ты! – Из-под стойки вынырнул морщинистый коричневый палец и поманил бармена. Ахдио сильнее налег на стойку, вслушиваясь в голос Ганса, излагающего свой план. Вдруг вся громадная туша этого высокого и крепкого человека заколыхалась в приступе гомерического хохота. С минуту он в голос хохотал, ослабляя пояс и утирая набежавшие слезы.

   – Скарт, это.., это отличный ход! – Ахдио огляделся и подозвал юного помощника, которого все называли Тощий. Предполагалось, что он сын двоюродной сестры Ахдио и из Тванда.

   – Трод! Поди-ка на минутку, мальчик. – Ахдио поднял голову. – Фраке! И ты иди сюда!

   Вот так вышло, что телохранитель Стрика на несколько часов остался заправлять «Кабаком Хитреца», Оуле и Нимси помогали жене Ахдио готовить, а Ганс вместе с Ахдио и Тродом, которые закутались в плащи и нахлобучили шляпы по самые брови, направились в Низовье – в самые гнусные изо всех гнусных трущоб, сквозящие нищетой и вонью. Там спутники обнаружили, что под хламидой Ганс прятал черные, черные, черные одежды и ножи, много ножей. Рабочее снаряжение вора, прозванного Шедоуспаном. А еще у него был припасен добрый моток крепкой веревки.

   Ганс и Трод, оба прекрасные верхолазы, должны были выполнять основную часть операции. И хотя Ахдио был силен как бык, его они оставили «на стреме» у черного входа.

***

   За всю свою жизнь Таркл не встречал никого лучше Лицсы.

   Он никак не мог взять в толк, отчего он не пользуется успехом у представителей обоих полов. Еще никто не называл его симпатичным или милым. Черт! Допустим, его внешность оставляет желать лучшего. Зато он такой большой, больше всех! А силища-то какая; он легче легкого положит на лопатки любого, да, любого! К тому же он так старается понравиться хоть кому-нибудь!

   Сколько раз он покупал и пиво, и эль, а то и вино для девушек, а пару раз и для зрелых женщин, но, как только подступал «именно тот час», они всеми правдами и не правдами избавлялись от Таркла, давали от ворот поворот и смывались домой. Но сегодня вечером Таркл чувствовал себя на седьмом небе. Вот уж повезло так повезло! Правда, брови Линсы сходились над переносицей, совсем как у этого ублюдка Ганса, а один глаз у нее явственно косил… зато со вторым все было в порядке. И нос кривоват.., так это если смотреть на нее сбоку. И, похоже, она давненько не мыла голову и вообще не очень-то заботится о своей внешности. И голос у нее – далеко не райское пение. Но в конце концов, это всего-навсего мелкие недостатки. Зато тело у нее было что надо и она была не прочь допустить к нему Таркла. И это – самое главное.

   К тому же у нее не было ни гроша и она не знала, где сегодня заночевать.

   И вот они поднимаются по лестнице бок о бок. Это позволило Тарклу облапить ее пухлый и мягкий зад, а локтем прижаться к колыхающейся теплоте. Он вел ее через три лестничных пролета, в свои апартаменты. Они почти не разговаривали, но Таркл был не силен в болтовне, а Линса за его счет накачалась пивом в «Распутном Единороге» по самые брови. «Вот это ночка! – думал он, затаскивая девицу на площадку. – А дальше будет еще круче. Ух, и покувыркаемся мы в постели!» Он уже тонул – с ума сойти! – в этом податливом и мягком колыхании.

   Он знал, что Линсе понравится его комната. Таркл был молод и силен, а потому ничего не боялся, даже своих сомнительных соседей. А девушку должно успокоить то, что его комната находится на четвертом этаже. У него есть один расчудесный стул и еще один, не совсем чудесный, и два коврика, и кусок красивой деревянной панели на стене, и большое окно – со шторами, между прочим – и великолепный, широкий, плотно набитый тюфяк. А еще стол, и даже таз для умывания. Вся эта роскошь дополнялась бочонком из-под пива, который он когда-то стянул и разрубил пополам. Одна половина служила столиком для лампы, а вторая могла играть роль табурета, подставки для ног, да всего, чего хочешь! Одежду и кое-какие ценности Таркл держал в массивном тяжелом комоде, который стоял в дальнем углу.

   – Ага, замок на месте, – провозгласил он. Линса хлопнула рукой, которой обнимала Таркла за талию, ему по спине и издала звук, похожий то ли на хихиканье, то ли на хмыканье, то ли на писк. Таркл мысленно поздравил себя с удачным вечером и снова порадовался, что ему удалось затащить ее сюда.

   Он отомкнул замок, барским движением распахнул дверь настежь и широко махнул рукой, приглашая ее войти.

   Линса шагнула в комнату, залитую лунным светом, и, задрожав, прижалась к Тарклу.

   – Ну и сквозняк из окна! – сказала она. – Ты хоть бы шторы повесил, что ли.., эй! Это че такое, шутка? Или как?

   Таркл уставился на свою собственную комнату. Желудок ухнул куда-то вниз, к горлу подкатил здоровенный ком, и, несмотря на сквозняк из распахнутого окна, на котором штор не было и в помине, его прошиб пот.

   Комната была пуста.

   Ни штор. Ни ковриков, ни половинок пивного бочонка. Ни стола, ни стульев. Ни тюфяка. Ни щепочки от чудесной деревянной панели. Лампа и тазик для умывания пропали тоже. И что самое невероятное, исчез комод. А ведь ему пришлось кланяться в ножки двум здоровякам, чтобы они помогли затащить широкий и тяжеленный комод наверх, в его комнату. И где тот комод?

   Невероятно! Этого просто не может быть! Таркл пялился на пустую комнату, в которой не осталось ни единой пылинки. Комната казалась даже больше, чем была, – такая неприкрытая, жалкая и голая, просто сверкающая пустотой. Похоже, кто-то даже специально подмел пол!

   Все, что осталось от былой роскоши, – это то, что было надето на нем, плюс кое-какая мелочь в кармане. На полулежала пара зимних гамаш, аккуратно размещенных так, чтобы носки указывали на дверной проем, где стоял сейчас Таркл. Штанины лежали порознь – гамаши были разрезаны пополам.

   «Этого не может быть», – подумал Таркл. Колени у него подогнулись.

   В задней комнате «Кабака Хитреца», кем бы ни был этот самый Хитрец, в узком кругу лиц шло тихое празднество. Джодира, жена Аадио, выслушав рассказ о похождениях своего супруга и его двоих приятелей, в восторг отнюдь не пришла. Время от времени она бормотала: «Дети, просто дети малые!» и бросала на мужа мрачные взоры. Остальным было указано, чтобы они поменьше поддавались дурному влиянию Ганса по прозвищу Шедоуспан. И все же она не могла удержаться от смеха вместе с трио ночных ворюг, которые и так и этак перемалывали события последней ночи.

   – Мы чуть не померли под этакой тяжестью, – фыркнул Ахдио, хлопнул себя по брюху и потянулся за еще одной кружкой своего лучшего пива.

   – Я же говорил, что тот комодище нужно было переносить сразу, как пришли, пока мы еще не устали! – проворчал Ганс.

   Трод захихикал.

   – Жаль, что ты не видела, – сказал Ахдио. – Эх, какая жалость, что ты не видела этого цирка!

   – И слава богу. Зато наслушалась больше некуда! – парировала Джодира.

   – Есть куда! – воскликнул Ахдио и снова захохотал. – Еще как есть!

   – А мне хотелось бы посмотреть на толстую рожу этого придурка, – признался Трод, мечтательно уставившись в очередную кружку пива.

   – Мы чуть дуба не дали, – повторил Ахдио, – пока волокли и выпихивали этот громадный комод через окно и затаскивали его на крышу! Они вдвоем толкали снизу, я слышал, как они кряхтели и ругались, а я вытягивал наверх, весь взмок. Ну, и конечно, тоже кряхтел и ругался, пока тащил эту дуру на веревке… Чертов комод будет побольше меня самого.

   – Ты же мог надорваться, – заметила Джодира.

   – И-эх, дорогая, твой муженек еще достаточно крепок, чтоб подсобить друзьям передвинуть мебель! – ответил Ахдиовизун, трясясь и перейдя к концу фразы на фальцет, сменившийся новым раскатом смеха.

   Ахдио все хохотал и хохотал, содрогаясь всем телом, пока его бесхвостый кот Любимчик не ударился в бегство, одарив хозяина негодующим взглядом, отчего тот разошелся еще пуще, да так, что чуть не свалился со стула.

   – Мне на ноги намазали липучего клея, – наконец сказал он. – Ганс взял его у Чолли. Так что по стене я забрался в один момент, почище этих верхолазов. – Он окинул лучезарным взглядом своего работника и своего друга, вора. – Иди сюда, Любимчик. Иди, я налью тебе рюмочку.

   – А что, если кто-нибудь вас видел? – спросила Джодира.

   – Кто-нибудь… А кто, по-твоему, мог нас увидеть?

   – Ну, гулял кто-нибудь… – начала она. Ганс хмыкнул. Джодира запнулась и посмотрела в его сторону.

   – Мы были в Низовье, – пояснил Трод. – Сидели на стене, над переулком. В Низовье никто и никогда не гуляет по переулкам, ни днем, ни ночью!

   – А, – выдохнула Джодира. – Мне не приходилось бывать… ладно. Грубая шутка над грубияном, – добавила она, снова невольно улыбнувшись. – Как ты думаешь, Таркл когда-нибудь разыщет свои вещички?

   – А как? – усмехнулся Трод. – Только мы с Гансом можем забраться на ту крышу, к его шмоткам!

   Наступило молчание. Только Любимчик шумно лакал пиво из своей плошки. Все посмотрели на Ганса, который до сих пор покачивал в руках первую кружку пива. Он один не смеялся, даже не улыбнулся ни разу, и разговаривал только со своей кружкой.

   – Таркл свое получил, – угрюмо сказал он. – Теперь очередь свиньи Марипа.

   Ахдио сразу стал серьезен.

   – Мне нужно рассказать тебе то, что Трод услышал прошлой ночью от маленького засранца Хакки.

   Темные глаза Ганса выжидающе уставились на Трода.

   – Кто-то гавкнул, что, похоже, ты слинял куда подальше, – начал Трод. – А Хакки сказал – тихо так, с ухмылкой, – что Таркл рассказал ему, что его наняла Эмоли, хотела избавиться от тебя и даже сказала, как это лучше сделать.

   Ахдио хмыкнул:

   – Он сказал, что она сказала, что он сказал, что я сказал, что она с…

   – Кто такая Эмоли? – перебила его излияния Джодира, и Ахдио снова рассмеялся.

   – Едва ли тебе захочется познакомиться с ней, любовь моя.

   Это хозяйка борделя «Сад Лилий».

   Джодира, женщина скромная, заморгала. Перевела взгляд на Ганса.

   – Но почему… Что ты такого сделал, Ганс, что настроил против себя хозяйку борделя?

   Но Ганс все еще смотрел на Трода. На лице его отражалось изумление, а может, и озарение неожиданной догадкой. Что бы ни было написано на его лице, но взгляд его стал отсутствующим, направленным внутрь себя – Ганс крепко задумался, что-то прикидывая и просчитывая.

   Внезапно он встал и вышел. Трое оставшихся озадаченно посмотрели на дверь, за которой скрылся их товарищ. Ахдио покачал головой.

   – И тебе спокойной ночи, Ганс, – пробормотал он.

   Ганс заскочил домой, натянул стеганый жилет, подхватил возликовавшего Нотабля и, выбежав на улицу, нетерпеливо подождал, пока кот решит свои кошачьи проблемы. И двинулся по улице прежде, чем Нотабль закончил обряд обнюхивания свеженапущенной лужицы. Кот в негодовании хлопнул хвостом по боку и засеменил вслед за хозяином, недовольно пыхтя.

   – Успокойся, Нотабль, – буркнул Ганс. – Мы идем надело.

   Нотабль в ответ издал низкий горловой рык. Потом зашипел и распушил шерсть, заметив приближающуюся к ним фигуру в плаще. Когда Нотабль вздыбил шерстку, он тут же стал в два раза больше, так что мог бы до судорог напугать любую собаку, а то и человека. Но невысокий незнакомец в плаще не обратил на него никакого внимания, он шел прямо на Ганса. Шедоуспан тоже увидел незнакомца, и в его руке незаметно появился нож. Но пустить его в ход Ганс не успел.

   – Ганс, – позвал его голос Мигнариал. – Ганс!

   – Спокойно, Нотабль! Джилил.., что ты делаешь здесь так позд… – запнулся он, и волосы зашевелились у него на затылке.

   Он слышал голос Мигнариал, но знал, что перед ним Джилил.

   И все же что-то было не так: Мигнариал говорила таким странным тоном всего несколько раз. Он всякий раз тогда собирался на дело, и всякий раз Мигнариал об этом не подозревала. Ганс шагнул в сторону, и ей пришлось повернуться к свету, падающему из окна. Он увидел ее глаза. Так и есть! Ему стало нестерпимо жутко. Она смотрела застывшим, невидящим взглядом, словно статуя, а не живой человек.

   – Ганс.., проверь, захватил ли ты с собой кинжал с серебряным лезвием.

   Ганс вздрогнул. О отец Илье! Значит, Джилил такая же! Дар С'данзо. И проявился этот дар так же, как и у ее старшей сестры, сильней, чем у их покойной матери, да и любой другой женщины С'данзо, которых и о которых знал Ганс. Джилил и Мигнариал это не стоило ни малейших усилий. Они просто Видели. Ганс спрятал нож и сказал, вернее, начал говорить дрожащим голосом:

   – Я взял его…

   Но тут к ним подошла высокая фигура в плаще, ее капюшон был поднят, а позади маячила парочка незнакомцев, и нож снова очутился в левой руке Ганса.

   – Ты видишь мои руки, в них ничего нет, поэтому ты можешь спрятать свой нож, юноша. И успокой свою собаку.

   – Мегера! – воскликнул Ганс.

   – Мегера? – переспросила Джилил уже нормальным, но слабым голосом. Она пошатнулась, и высокая женщина придержала ее за талию.

   – Мррррмау…

   – Это кот?!

   – Нет, Нотабль. Они не опасны, – успокоил его Ганс и обратился к уважаемой старейшине рода С'данзо:

   – Что вы здесь делаете?

   Старая карга оторвала глаза от удивительного кота.

   – Давайте объяснимся, юноша.

   – У меня есть имя, старуха. Меня зовут Ганс.

   – Его зовут Ганс. Что ты здесь делаешь, Ганс?

   Мегера удивленно и несколько сконфуженно моргнула и повернулась к девушке.

   – Нет, Джилил, вопрос должен звучать не так. Что здесь делаешь ты?

   – Аа.., на улице… Наверное, мы с вами гуляем? Я чувствую себя немного.., странно.

   – Мегера, это ваши телохранители? – тихо и твердо спросил Ганс командирским голосом.

   Она расправила плечи.

   – Сопровождающие.

   Он кивнул.

   – Ага. Джилил, ты только что попала под действие дара ясновидения. Ничего страшного, но не могла бы ты постоять в сторонке, вместе с.., сопровождающими? – Он метнул взгляд на пожилую даму. – Мне нужно перемолвиться парой слов с Мегерой.

   Смущенная Джилил позволила одному из телохранителей увести себя, а Ганс не сводил темных глаз со старейшины С'данзо.

   – Ты живешь здесь, Ганс?

   – Да.

   – А откуда Джилил знает, где ты живешь?

   – Мегера, я голову даю на отсечение, что она не могла об этом знать. Она спросила, что я здесь делаю. Она пришла предупредить меня, хотя не знала ни где я живу, ни что я собираюсь сделать.

   Видя, что Мегера собирается возразить, он поднял руку.

   – Постойте. Выслушайте меня.

   Он поведал ей о Мигнариал, о том, как она неоднократно предупреждала его об опасностях, о которых не имела ни малейшего представления.

   – Она не знала, но говорила, Мегера, – сказал он. – Джилил тоже не знает, совсем как ее сестра.

   Казалось, Мегера удивилась, но не слишком.

   – Я знаю, что с Мигнариал бывало такое, – ответила она. – Мне рассказывала ее мать. Я занимаюсь с Джилил не только потому, что она – юная девушка и дочь моей подопечной. Девочка, девочка, – поспешно поправилась она, слишком поспешно.

   Ганс понимал, что она напомнила себе напомнить Гансу, что Джилил – всего лишь девочка. «И держи свои загребущие лапы подальше от нее, бродяга», – мысленно добавил он, но вслух ничего не сказал.

   – Она сказала тебе что-то важное?

   – Совсем как Мигнариал. Однажды она нашла меня – как сейчас Джилил – и предупредила, чтобы я захватил с собой горшок, помеченный крестом. У меня и правда был такой горшок, с известью. Но Мигнариал никогда его в глаза не видела. Если бы я не захватил с собой известь, я бы погиб от заклятья Керда.

   – Керд!

   – В следующий раз она подпрыгнула на месте и приказала «взять с собой большого рыжего кота». Она никогда не видела Нотабля, вот этого котяру.

   – Да, он и вправду большой.

   – И если бы я не взял его с собой, меня бы укусила змея.

   Такая, из Бейсиба…

   – Бейнит, – подсказала она. – А ты живешь далеко не скучно, молодой чело… Ганс. Бейсибское чудовище, Керд. Наверное, мне не стоит расспрашивать об этих приключениях. И ни разу Мигнариал не знала, куда ты направляешься?

   Не совсем поняв, что имела в виду С'данзо, Ганс покачал головой. По крайней мере, он пресек ее попытки назвать его «юношей» и «молодым человеком», ответив ей «старуха».

   – Оба раза она ничего не знала. Да и потом, уже в Фираке, тоже.

   – А сегодня…

   – Уверяю тебя, Мегера, никто не знает, где я живу. Один нехороший человек едва не продал меня работорговцам. Сдается мне, он немало заработал на продаже людей в рабство. Я собираюсь остановить его.

   – Пожалуйста.., пожалуйста, повтори то, что она тебе сказала сегодня. Я имею в виду Джилил.

   – Только после того, как ты объяснишь мне, как ты здесь оказалась. Наверное, ты следила за ней? Или вы гуляли, а потом она куда-то пропала, а ты пошла за ней? Ведь так?

   Мегере потребовалось не меньше минуты, чтобы примириться с мыслью, что этот человек умеет разговаривать приказным тоном не хуже ее самой. Даже с ней, Мегерой. Может, ей и не удалось смириться с этой мыслью, но она затолкала ее куда-то подальше, в самый темный уголок сознания.

   – Я была у них в гостях. Потом Джилил внезапно встала и вышла из комнаты, не сказав ни слова. Это было так непохоже на нее! Когда мы увидели, как девушка быстро выскользнула на улицу в плаще, я попросила ее отца остаться на месте, а сама вместе с двумя сопровождающими последовала за Джилил. Мы бежали за ней не как шпионы, а как защитники, мы даже не прятались. Но, казалось, она ничего вокруг не замечает. Она спешила, очень спешила. Теперь-то я знаю, почему… Мне кажется, что знаю. Сила Джилил и ее сестры превосходит даже мою.

   – Шпионы частенько выдают себя за защитников, – сказал Ганс, давая ей понять, что почувствует любую фальшь, даже в словах Мегеры. А потом ответил на ее предыдущий вопрос:

   – Она выглядела очень странно, совсем как когда-то Мигнариал.

   Два или три раза произнесла мое имя и спросила, захватил ли я с собой кинжал с серебряным лезвием.

   – У тебя есть такой кинжал?

   – Я бы показал его тебе, но боюсь встревожить твоих «сопровождающих».

   Губы ее даже не дрогнули, но в глазах отразилась улыбка.

   – Ладно, Ганс… Как ты полагаешь, он тебе может сегодня понадобиться?

   – Он понадобится мне. Мегера, обязательно понадобится, если Джилил действительно обладает такой же силой, как и ее сестра. Ты знаешь о серебре и магии.

   Мегера подавила легкий вздох, но волнение прорвалось в ее голосе:

   – Да, я знаю о серебре и магии, Ганс.

   Он промолчал. Она заговорила снова, но на этот раз ее глаза сверкнули и сузились:

   – Только не говори мне, что тот нехороший человек – колдун.

   – А я и не собирался ничего тебе говорить. Мегера.

   Она молча смотрела на него, и Ганс признался:

   – Да, колдун.

   Она тяжело вздохнула, качнула головой, потом посмотрела на Джилил и вновь перевела взгляд на молодого мужчину, одетого во все черное.

   – Ганс. Несколько дней назад я кое-что разузнала о тебе. Возможно, это чуть больше, чем следовало.., или чуть меньше…

   А может, тот, кто говорил о тебе, знал Ганса далеко не до конца.

   – Никто не знает его до конца. Можешь мне поверить. Мегера.

   – Обещаю, что не буду пытаться узнать о тебе больше, чем тебе хотелось бы. Ты не навестишь меня, Ганс?

   – Сегодня?

   – Нет-нет, не сегодня. Когда провернешь сегодняшнее ночное дело, выбери подходящее время в течение следующей пары-тройки дней и приходи ко мне в гости, хорошо?

   – Я приду. Мегера.

   – Договорились, – сказала она и тряхнула головой. – Когда вздумаешь навестить меня, Ганс, захвати с собой вот это.

   Ее длинные пальцы скользнули под плащ, и через мгновение она надела ему на шею шнурок. Что-то стукнуло его по груди, и Ганс присмотрелся к подарку повнимательней.

   – Ты дала мне амулет. Мегера? – удивленный сверх меры, спросил он.

   – Я одолжила тебе защиту, Ганс.

   – Ну, спасибо тебе. Э-э.., ничего, если я спрячу его под тунику?

   – Ничего страшного, Ганс, – хихикнула Мегера.

   Он коротко кивнул.

   – Отлично. Спасибо. Я рад узнать, что Мигни.., что Джилил находится в хороших руках. О ней заботится сама Мегера и двое ее больших и сильных сопровождающих.

   И снова Мегера хихикнула, хотя ей не понравилось, что последнее слово в беседе осталось за ним. Очень нервный и решительный молодой человек, который любит опасность и приключения. Может, он только ради этого и живет. Ей не понадобилось никаких особых приемов, чтобы распознать его сущность. Ее способности основывались не только на возможностях С'данзо, но и на интуиции и наблюдательности.

   – Доброй ночи, Ганс. Удачи тебе.

   – Нотабль, нам пора в путь. Доброй ночи, Мегера. И тебе, Джилил. И вам, парочке здоровых и сильных сопровождающих!

   С высоко поднятым хвостом Нотабль побежал рядом со своим хозяином, который быстро и привычно растворился в тени, как всегда во время ночных прогулок. Нотабль не видел ничего странного в таком поведении и даже не задумывался, а с чего это закутанный в черное человек ступает так решительно и уверенно.

   Собственно, Ганс шел, почти ничего не видя перед собой. Он был занят, переваривая сведения Джодиры и соотнося их с тем, что с ним уже произошло.

   В любом городе, таком, как Санктуарий, есть своя сеть домов терпимости: хороших, терпимых – средненьких, значит, – и совсем поганых. Действительно, в Санктуарий было видимо-невидимо разномастных увеселительных заведений, в основном плохоньких и средненьких. «Сад Лилий», принадлежавший упомянутой Эмоли, был расположен неподалеку от Лабиринта, и все же не в самых трущобах. Таким образом, он мог считаться одним из самых респектабельных борделей Мира Воров. Эмоли водила дружбу с пропавшим торговцем наркотиками Ластелом. Ганс знал о туннеле, связывающем дом забав Эмоли и хорошенький «домик, когда-то принадлежавший Ластелу, а теперь приобретенный, а может, и захваченный магом Марипом. Собственно, Ганс собирался им воспользоваться. Его ночной визит в убежище Марипа когда-то спас жизнь клиенту Стрика; в благодарность тот продал Стрику „Распутный Единорог“ за вполне приемлемую цену. К несчастью, этот визит так разозлил Марипа, что маг крупно отомстил лучшему вору из воров всего „воровского мира“. Шедоуспан ни на минуту не сомневался, что за всеми его неудачами стоял именно Марип. Одно только не давало покоя его мыслям: как Марип догадался, кто именно проник в его логово?

   «Значит, именно Эмоли подослала ко мне Таркла. Получается, Таркл работает на нее? Или они с Тарклом оба работают на Марипа.., она и этот драный колдун – партнеры, любовники или и то и другое вместе. И я был настолько неосторожен, что рассказал ей обо всем. Черт возьми! Глупо, Ганс, как глупо! Не прошло и двух минут, как я ушел, а она уже скакала во всю прыть по туннелю, чтобы предупредить Марипа!»

   – Первое, что надлежит сделать, – пробормотал он, – это натянуть толстую задницу Эмоли ей на уши!

   – Мрррмау?

   – Тише, Нотабль, черт, я же просил тебя быть потише… Ох, я что же, начал думать вслух?

   Нотабль удержался от комментариев. Он был всего лишь необычайно большим и необычайно смышленым котом, хотя когда-то и был человеком.

   Вдруг его хозяин исчез, и сбитому с толку коту потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить его. Его вертикальные зрачки расширились и сделались круглыми, как голубиное яйцо, когда он заметил-таки худощавого человека в черном, карабкающегося по каменной стене, словно испуганный котенок. Нимало не испугавшись, Нотабль последовал за ним. Он взбирался тихо и осторожно, почти как искусный скалолаз. Почти.

   Ганс остановился на выступе, на уровне второго этажа.

   – Быстрее, – прошептал он. – Ты слишком медлишь. Давай ко мне на спину.

   Нотабль начал доводить до внимания хозяина, что предпочитает путешествовать по стенам, полагаясь на собственные силы, но тот повернулся и снова начал подъем. Кот мгновенно запустил когти в спину Ганса, тот даже не дрогнул – недаром же он надел черный стеганый жилет. Вместе с Нотаблем, который восседал у него на спине, не издавая ни единого звука, Ганс продолжил свое восхождение и наконец выбрался на крышу.

   Нотабль мог решиться, а мог и не осмелиться на прыжок через зияющую черную пропасть между крышами домов, на дне которой лежал переулок, но Ганс не оставил коту ни малейшего выбора. Он собрался, припал к крыше и примерился, прикинув центр тяжести с котом на спине. Потом Ганс завел руку за спину, потрепал кота, прижал покрепче, проворковал что-то утешительное и прыгнул.

   Нотабль даже не пикнул. Он только поглубже запустил когти в спину хозяина. Если бы не стеганый жилет, Гансу пришлось бы напяливать на себя кучу лохмотьев, чтобы на спине вырос горб высотой не меньше фута. Он снова ободряюще потрепал кота и в порыве чувств даже попытался потереться носом о нос животного.

   Нотабль отвернул мордочку.

   – Хоро-о-оший котик, – прошептал Ганс.

   Обиженный всадник не снизошел к ответу на эти слова, которые он хорошо знал и любил. Он начал изворачиваться, намереваясь спрыгнуть вниз. Шедоуспан прижал его посильнее.

   – Подожди, Нотабль, – пробормотал он. – Видишь, мы уже на другой крыше… – Он замолчал на мгновение, пока кто-то прошествовал по улице внизу. – Теперь мы еще немного попрыгаем…

   И прыгнул снова, вцепившись в кота так, что сам Нотабль не мог бы закогтить кого-нибудь сильнее. Почти бесшумно Ганс приземлился на соседнюю крышу, его колени почти коснулись груди. Крыша была наклонная, и вор ухватился за нее обеими руками и прижался к скату. Он оставался в такой позе, пока не убедился, что ему не грозит падение.

   Нотабль немедленно втянул коготки, собрался, одним огромным прыжком перемахнул через голову своего сумасшедшего хозяина, проскакал по всей крыше и остановился только на гребне, который был пошире обычных. Усевшись там, кот сделал вид, что всецело поглощен вылизыванием собственного хвоста. Потом словно невзначай поднял голову и обнаружил, что Ганс умостился верхом на гребне крыши и разматывает с запястья тонкую и прочную веревку.

   – Если ты не залезешь на меня, – бросил хозяин через плечо, – тебе будет чертовски трудно спуститься самому.

   И слегка причмокнул. Хвост Нотабля нерешительно дернулся, но кот тут же заметил на лапке какое-то нежелательное пятнышко, которое необходимо было немедленно слизать. Когда он снова скосил глаза, хозяин уже закрепил веревку и начал спускаться на другую сторону крыши. Протрусив по гребню, словно по бульвару, кот остановился и наклонил голову, чтобы заглянуть в глаза Ганса. Шедоуспан снова причмокнул. Удивительно мягко для своих размеров кот перебрался на черное плечо господина, растянулся у самого лица и сполз за спину.

   Уже близко. Эмоли обожает жариться на солнышке, поэтому пристроила рядом с окном небольшой балкончик. Ночью он ей, конечно, ни к чему. А Гансу в самый раз. «Добрались», – прошептал вор и изготовился забраться в темную комнату. Все складывалось очень удачно…

   Но только он собрался перелезть через поручни балкона, как дверь в коридор отворилась, на пол упала полоса света и в комнату вошел кто-то с потайным фонарем.

   – ..Пока мы не получим достаточно денег от работорговли, – произнес голос Марипа, который вошел следом за Эмоли.

   В руках у Эмоли мерцал фонарь. Эти несколько слов сказали Гансу все, что он так стремился узнать, ответили на все его вопросы.

   Кот и ночной вор притаились в тени за окном. Рука в черной перчатке сжала рыжую шерсть в молчаливом приказе сохранять тишину. Следуя давним наставлениям своего учителя Каджета, опытный вор по кличке Шедоуспан даже не пытался заглянуть в окно или задержать дыхание, он просто слушал, тщательно контролируя каждый вдох. Дверь закрылась. Ему не пришлось подсматривать, чтобы убедиться, что фонарь остался в комнате. Он не слышал, как открывался сундук, но слышал звон и хлопанье крышки сундучка. Потом щелчок, с которым ключ повернулся в замке.

   – Сплошное удовольствие, – сказала Эмоли.

   – ..Работать с Тарклом, – добавил голос Марипа, потом снова отворилась и захлопнулась дверь. Свет остался гореть. Ганс не двинулся с места. Он застыл с запрокинутой головой, так что мог наблюдать за темно-серыми облаками, медленно плывущими по ночному небу. Наконец он решил, что выждал достаточно.

   Встал и вошел в личные апартаменты Эмоли.

   Она сидела за маленьким туалетным столиком, в нескольких футах от кровати, держа одной рукой зеркальце, а второй поправляя высоко взбитые волосы. Когда Эмоли увидела в зеркальце отражение высокой фигуры в черном за своей спиной, ее глаза сделались размером с золотой империал. Левой рукой незнакомец придерживал что-то за ухом, так что его локоть был нацелен прямо на Эмоли. Ее глаза полыхнули, рот начал открываться.

   – Начнешь орать или двинешься с места – и я брошу, – спокойно предупредил он. – Я знаю, кто навел на меня Таркла.

   Я знаю, кто заплатил ему. Я знаю, чем занимаетесь вы с Марипом. Я знаю, что ты рассказала ему, кто побывал у него в ту ночь, притом сразу, как только я отсюда ушел. И я слышал ваш разговор. Эмоли, открой сундук.

   Она не сводила с него глаз.

   – Я.., он забрал ключ.

   – Значит, мы сломаем замок. Мне это не впервой.

   Она медленно обернулась. Медленно встала, вся с головы до ног в мягких шелках и кружевных оборках алого и розового цвета, увешанная драгоценными камнями и влажно блестевшими нитками жемчуга. И только сейчас заметила огромного рыжего котяру.

   – Ой!

   Нотабль ответил низким горловым рыком.

   – Спокойно, Нотабль. Она достаточно сообразительна, чтобы выкинуть какую-нибудь глупость, когда мы вооружены такими острыми штуками. – Он прожег Эмоли пронзительным взглядом. – Помнишь, я рассказывал тебе о бойцовом коте? Ты думала, я пошутил?

   – Ты хочешь забрать мои деньги, Ганс? Ограбить меня?

   – Забыл предупредить. Не болтай зря языком, – все так же спокойно произнес он. – Мы оба прекрасно знаем, что это за деньги. Здесь и плата за меня.., деньги, которые Тарклу заплатили за меня работорговцы. Я должен отвалить Джабалу еще больше, чтобы снова считать себя свободным человеком. Он купил меня, Эмоли, дружище!

   Она затрепетала, и глаза ее стали уже размером с золотые кольца в ушах.

   – Я дам тебе…

   – Ты отдашь мне свои жемчуга, Эмоли, и шестьсот золотых монет. Всего-навсего шестьсот.

   – Нет, только не жемчуг!

   Ее рука дернулась к ниткам жемчуга.

   Ганс с первого взгляда оценил их, это был действительно хороший жемчуг, и он значил для Эмоли больше, чем целая куча золота. Ганс повеселел.

   – Именно жемчуг, – сказал он.

   Эмоли всхлипнула. Увидев его непреклонный взгляд, она горько вздохнула и сдернула покрывало с невысокого столика рядом. На нем оказался продолговатый вместительный сундучок. Чуть помедлив и снова вздохнув, склонилась над шкатулкой Ганс наблюдал, как она достала из декольте большой черный ключ.

   – Он заставил меня, Ганс. Я не…

   Он сделал пару шагов, чтобы очутиться между ней и дверью.

   Опустил руку, но прежде убедился, что она заметила мертвенный блеск метательного ножа в его пальцах.

   – Радуйся, что не валяешься сейчас на полу, с этим вот «ключиком» в глотке, пока я занимаюсь шкатулкой, – сказал он. – Хватит квакать и не беси меня, ясно? Вас с Марипом не должно быть в этом городе. Надеюсь, ты не втрескалась в него, Эмоли.

   Я решил тебя отпустить.

   Она уловила легкий нажим на словах «решил» и «тебя», и снова ее шелка затрепетали.

   – Я не люблю его, – ответила она. – Это даже не М.., но, черт возьми, я очень люблю свой жемчуг!

   Он усмехнулся. Ее слова и голос показали, что Эмоли смирилась со своей участью и готова на все, лишь бы остаться целой и невредимой. Шедоуспан следил, как она подняла крышку шкатулки, начала доставать оттуда разнообразные мешочки и ссыпать в один из них золотые монеты. Звон монет ласкал слух вора, словно сладкий шепот возлюбленной.

   – А тут поболе, чем пятьсот империалов, не так ли? – мимоходом осведомился он.

   Но либо Эмоли мудро решила воздержаться от ответа, либо находила неприятной тему для разговора – сколько здесь монет и сколько их уплывет из ее рук.

   – Как по-твоему, сколько весят пятьсот империалов?

   – Не так много, как хотелось бы, – огрызнулась она.

   – Эмоли, – повторил он, опасно понизив голос, – я спросил…

   – Пять фунтов. Или три, или четыре.

   – Когда отсчитаешь пятьсот монет в этот мешочек, снимешь жемчуг и отсчитаешь остальные в другой.

   – О, Ганс, мой жемчуг… Мне так жаль…

   Она начала рыдать.

   – Ну, я, конечно, мог бы оставить тебе жемчуга, но ведь все равно их у тебя отберут.

   – К-кто?

   – Ребята на первом же корабле до Бандары, которым я тебя продам На этот раз она завыла во весь голос, а ее бюст затрясся от рыданий.

   – Или стража Кадакитиса, когда я передам тебя в их лапы, – добавил Ганс тем же ровным и спокойным тоном. – Ты знаешь, что я провел целую ночь скрюченный в три погибели в большом – но не очень – мешке, в трюме этой проклятой шхуны? А, Эмоли?

   О, я так много передумал за это время… А времени у меня было завались, Эмоли!

   Подвывая, она потянула с себя нитки жемчуга. Словно безутешная мать, посылающая последнее «прости» ненаглядному дитяте, безвременно отдавшему богу душу, она медленно поднесла ожерелье к столику. Бережно и прощально опустила его в мешочек с золотом. И громко шмыгнула носом. Искушенному глазу Ганса показалось, что она вздрогнула либо приготовилась к какому-то внезапному движению.

   – Я так рад, Эмоли, что ты решила вести себя, как умная девочка, – напомнил он. – Терпеть не могу убийств, но если уж я бросаю нож, то обычно целюсь в самое приметное место. Ну, ты понимаешь – в глаз.

   Бриллиантовые подвески в серьгах мелко затряслись. Она снова шмыгнула носом, дернула головой, чтобы стряхнуть слезы с ресниц и снова вздрогнула, когда ей на глаза попался рыскающий по комнате невероятно большой котище, судя по виду, способный задрать любого демона. Она смахнула слезы рукой и вытерла ее о платье, туго облегающее бедра. И начала отсчитывать золотые монеты в другой мешочек из мягкой кожи – Если ты прекратишь строить планы, как отдать меня в лапы стражей или работорговцев, – тихо произнесла она, не поднимая головы, – то получишь все деньги.

   – Тогда я стану богатым, и мне начнут приходить в голову дурацкие мысли – например, подгрести под себя весь Санктуарий.

   Что это за вор, если ему незачем гулять по ночам? Для меня это – самая большая радость в жизни. Нет, у меня есть лучшее применение этому золоту.

   – ..девять, сто, – наконец сказала Эмоли. – Все. – Она подняла голову. На пухленьких щеках остались темные дорожки из слез, перемешанных с тушью для глаз. – А почему два мешочка?

   – Один дай мне. А я возвращаю его тебе обратно. За эти деньги, за сотню полновесных золотых империальчиков, я покупаю у тебя «Сад Лилий». Пиши расписку, Эмоли. Держу пари, что чеки для банков лежат в твоем декольте, угадал?

   – Сотня… – Она забыла закрыть рот.

   – Да, я знаю, – сказал он. – Я стою больше, чем ты получила за меня. Собственно, я стою больше, чем пятьсот золотых, которые я швырну в окно Джабала однажды темной ночкой! Давай, Эмоли, пиши расписку.

   Она запустила пальцы, все в перстнях, в золото, осторожно пошарила и выудила небольшой кожаный пакет, развернула бланк. Она уже начала писать, когда кто-то постучал в дверь.

   Эмоли дернулась, потом посмотрела на Ганса. Он поднял левую руку, с преувеличенным тщанием нащупывая нож, а правой легко махнул в сторону двери.

   Эмоли повернулась на своем стуле без спинки и громко рявкнула:

   – Я не хочу, чтобы меня беспокоили! И скажи это всем. Всем, Висси!

   – Но, мадам… – начал голос, голос одной из ее девочек.

   Ганс придал своему голосу глубину и хриплость и постарался сказать с ноткой сонливой ленцы:

   – Может, возьмем ее в нашу игру с колотушками, дорогуша?

   Или ты хочешь, чтоб я выдрал маленький язычок этой трещотки и принес его тебе?

   За дверью сразу стало тихо. Эмоли вернулась к расписке. Подписалась. Поставила свою печать. Развернулась на стуле и посмотрела на Ганса.

   – Готово. Хочешь поставить крестик?

   – Встань вот здесь на колени, Эмоли. И постой спокойно, пока я поставлю подпись на документе.

   Она знала, что Ганс не умеет ни читать, ни писать, но не посмела надуть его. И даже не фыркнула в ответ. Эмоли приняла позу, которую принимала частенько по роду занятий, и подождала, пока он выводил слишком много значков для простого крестика, около дюжины, а то и поболе. Она чрезвычайно удивилась, когда увидела, что он начертал на расписке четыре кривые, но вполне различимые буквы:

   ГАНС – А теперь я вот что скажу тебе, Эмоли, – сказал Ганс, засовывая документ обратно в кожаный пакетик, а тот – под свою тунику. – У меня должны быть гарантии. Я собираюсь нанести визит Марипу. Ты заведешь руки за спину и скрестишь их, а я обещаю, что вернусь и освобожу тебя. И ты вместе с сотней империалов по-быстрому смоешься из Санктуария.

   – Ку… Куда же я поеду-у-у! – завыла она, пока он рвал ее платье и связывал ей руки, обматывая запястья полосами шелка.

   Над ее плечом нависло смуглое горбоносое лицо ночного разбойника по кличке Шедоуспан. На нее глянул черный и бездонный, как полночное небо, глаз, всего в каком-то дюйме от ее лица.

   – Можешь проваливать ко всем чертям, дрянная торговка людьми, – произнес он дрожащим от злости голосом. – Или пораскинешь мозгами, прикроешь пасть и направишься в Суму, или куда там идет ближайший караван. У тебя будет пятьсот добрых ранканских империалов, чтобы начать дело, с которым ты лучше всего справляешься.

   Она сглотнула и щелкнула зубами, едва не откусив себе губу.

   – Вот и прекрасно. А теперь раскрой пасть пошире. Шире, я сказал!

   Он оставил Эмоли, скорчившуюся на боку на кровати, лицом к стене. Ее руки были связаны за спиной, полоса материи тянулась до лодыжек, сведенных вместе и обмотанных до колен. Во рту торчал целый ворох шелковых лоскутов, не давая сжать челюсти, а широкая бархатная лента удерживала кляп на месте.

   Глаза были завязаны хлопчатобумажным платком. Ганс погромче захлопнул крышку сундучка.

   – Отлично, Нотабль, – сказал он, поднимая кота. – А теперь ты посидишь вот здесь, на этом сундуке, и не будешь спускать глаз… короче, присматривай за этой старой драной шлюхой. И если только эта толстая задница шевельнется, задай ей жару и когтями и зубами!

   И пока новый приступ дрожи сотрясал спеленутый, безгласный и слепой ворох шелка, Ганс вышел. И унес с собой Нотабля.

   Он спустился по потайной лестнице, которой пользовалась только Эмоли или доверенные клиенты, до уровня первого этажа, потом ниже, и вскоре спешил по темному тоннелю, соединяющему дом Эмоли и дом Марипа – тот, который когда-то принадлежал Ластелу.

   – Когда мы шли здесь в прошлый раз, на нас напала здоровая крыса, – заметил Ганс. – Просто здоровенная крысища, а я, дурак, подумал, что это иллюзия. Помнишь, Нотабль? Нотабль?

   А, помнишь.., вон какой у тебя стал мечтательный вид, даже отстал от меня фута на три!

   В ответ раздался низкий горловой рык.

   Они шли осторожно. Шедоуспан любил темноту, но только не темные тоннели. На этот раз тоннель был пуст. Ничего угрожающего, ни обычного, ни магического происхождения. Похоже, Марип уделял больше внимания «работе с Тарклом», чем защите самого тайного прохода в свое убежище. С другой стороны, магическое нападение на Ганса и Нотабля произошло после их прошлого визита в логово Марипа. Возможно, колдун оставил свободным проход для Эмоли или Таркла и приготовил что-нибудь смертоносное для тех, кто решит покинуть дом. Если только, по каким-то своим соображениям, Марип не заманивает их в ловушку.

   Уже во второй раз ожившая тень и тихо урчащий кот вступали в темный дом, которым ранее владел Ластел, а теперь Марип-Маркмор. Они скользили полутемными коридорами. Мягкие мокасины человека ступали по толстым коврам так же бесшумно, как кошачьи лапы. Ганс шел вперед, не задерживаясь, чтобы заглянуть за закрытые двери, которые они проходили. Никого не встречая, ничего не слыша и не производя ни единого звука, человек и кот спешили в комнату, где стоял рабочий стол и было множество вещей, один вид которых заставлял шевелиться волосы на затылке. Нотабль также не выказывал особой радости по мере приближения к заветной двери. И в который раз ночной вор, ожившая тень, не мог избавиться от мысли, насколько ему противна магия.

   «И на этот раз.., на этот раз эта дрянь, торгующая людьми оптом и в розницу, на месте!»

   Более чем веская причина быть настороже. Шедоуспан подошел поближе к большой двери и прижался к стене рядом с ней.

   Прислушался. Услышал шум, явственно исходящий из кабинета Марипа. «Отец Илье и всемогущие боги, как я ненавижу магию и всех, кто ею занимается! – думал Ганс. И еще:

   – Он дома, прекрасно! Теперь мне нужно только…»

   Что-то ткнулось ему в ногу. У Ганса екнуло сердце и волосы встали дыбом. Потом он перевел дыхание и снова задышал равномерно: он просто споткнулся о Нотабля. Вор ласково дотронулся до кота ногой.

   «Почему я пошел на это? Почему не оставил все как есть? – удивлялся он. – Мы могли бы заняться чем-нибудь более веселым и менее опасным: например, взобраться на крышу дворца губернатора и спрыгнуть вниз, или улечься вздремнуть в стойле необъезженной лошади, или…»

   Щелкнула ручка, и дверь тотчас же распахнулась внутрь. В коридор хлынул свет. Впервые Ганс пожалел, что взял на дело Нотабля. Ганс собирался замереть на месте и дать магу пройти мимо.

   Но испуганный кот решил иначе. Нотабль зашипел и прыгнул.

   Не менее испуганный Марип рефлекторно отреагировал – выругался и пнул кота. Его ботинок врезался в пушистый бок такой большой мишени с мягким шлепком и отправил кота в полет по коридору. Нотабль зарулил хвостом и взмахнул лапами, извернувшись в воздухе, чтобы упасть на все четыре.

   Марип – уже не сереброволосый – замер возле Ганса, не замечая вора, потом снова выругался, уставился на кота, поднял руку, начал что-то бормотать…

   Шедоуспан изо всех сил ударил его в живот, потом добавил слева, отскочил на три шага, крутнулся и встал в стойку. Мягкие бесшумные мокасины едва не отдавили Нотаблю хвост. Кот снова зашипел и отскочил. Ганс молниеносным движением протянул руку назад. Колдун со стоном хватал воздух, раскрывая рот для крика. Для вора это была идеальная мишень. Его правая рука вылетела вперед, с ладони сорвался метательный нож. И попал прямо в распахнутую дыру между носом и подбородком Марипа. Серебряный клинок пригвоздил его язык к гортани. Марип булькнул и прижал обе руки ко рту. И отшатнулся обратно в магическую комнату.

   – Стой! – крикнул Ганс, но Нотабль уже ринулся за человеком, который посмел его пнуть и, что еще хуже, ухитрился застать врасплох.

   – Нотабль! – Шедоуспан бросился следом за котом.

   В кабинете устрашающее рычание огромной кошки слилось с отвратительным клокотанием крови в пронзенном горле Марипа. Ганс кинулся на выручку другу. Кот вздыбил шерсть, отчего сделался в два раза больше. И замер, пригвожденный к полу еще одним жестом мага и неразборчивым бульканьем. Распушенный хвост Нотабля казался рыжим гребнем, ощетинившимся острыми зубьями.

   – Получи еще один подарочек, колдун!

   Раненый, испуганный Марип не сумел увернуться от сокрушительного клинка. Отшатнувшись вбок, он толкнул большой стол и опрокинул его. Все, что было на столе, покатилось по полу. Марип отпрянул и, стремясь довести до конца ужасное заклинание, которое никак не мог произнести, вырвал нож изо рта.

   А по полу продолжали катиться разнообразные инструменты и всякие мерзости, необходимые в его ремесле.

   Включая и очень симпатичную клетку с маленькой мышью внутри. Клетка со звоном ударилась о паркет, прутья из мягкого металла погнулись. Громко дребезжа, клетка завертелась на полу.

   Маленький зверек, вне себя от страха, проскользнул между погнутыми прутьями решетки и бросился бежать. Зверюга, которую уже не сдерживало заклятие мага, поступила как истинный кот – прыгнула, и через мгновение Нотабль уже хрустел добычей. Изо рта у него торчал кончик мышиного хвоста!

   Марип, который был Маркмором, издал пронзительный, быстро оборвавшийся вопль. Марип был давно мертв, но Маркмор мог жить в его теле, лишь пока его собственная душа находилась в теле мыши. Мышь съели. И тело Марипа освободилось, перестало жить. Оно начало распадаться, быстро приближаясь к состоянию полуразложившегося трупа.

   Зрелище было ужасающим. В воздухе повисла невыносимая вонь.

   – Фу! – Шедоуспан зажал нос так, что он жалобно заныл. – Нотабль! Уходим! Фу-у!

   И он выбежал из кабинета. Огромный рыжий демон потрусил следом за ним. Вздыбленный хвост торчал рыжей щеткой. Они достигли замаскированного входа в старый тоннель, промчались по нему и ни разу не остановились, пока не добежали до выхода в «Сад Лилий».

***

   Освобождая Эмоли от пут, кляпа и повязки на глазах, Ганс рассказывал ей о том ужасе, который они со Нотаблем только что пережили.

   – Марип взял и.., и…

   – Это был не Марип, – сказала она, хлебнув вина, чтобы промочить пересохшее горло, и непрерывно облизывая сухие губы. – Марип умер. Ему хватило ума вернуть Маркмора, а тот вместо благодарности убил Марипа. Твой кот прикончил Маркмора, и ты увидел, что бывает с мертвецом, пролежавшим несколько недель. И вот что я скажу тебе, Ганс по прозвищу Шедоуспан, вор и погибель чародеев, а может, еще и герой, – сегодня ты оказал мне огромную услугу. Ты дал мне жизнь, свободу и сотню империалов, и я рада, чертовски рада убраться из этого драного города!

   И она ушла.

   На следующий день Ганс, уже безо всяких личин, наведался к Стрику и сообщил, что нашел превосходное прикрытие и неплохое дело для Таи. Стрик поработал над ее внешностью, а потом отправил к Ахдио, чтобы тот наложил на нее более длительное заклятье. Она так и осталась пышной и красивой дамой, но отнюдь не Таей, бывшей возлюбленной принца. Она стала Алтаей, хозяйкой «Сада Лилий» и компаньонкой Стрика.

   В тот же день двое человек в синих одеждах «в стиле Стрика» передали во дворец звонкое содержимое сундучка Эмоли и Марипа-Маркмора, в качестве вклада на строительство городских стен. В сопроводительной записке, подписанной Стриком и Гансом, значилось: «Для Санктуария, свободного от Рэнке».

   Ганс же преподнес отцу Мигнариал и Джилил сумочку с первоклассным и очень дорогим жемчугом, который он не украл, а заработал. Он настоятельно посоветовал Теретаффу заказать дочерям серьги из нескольких жемчужин, «а остальное где-нибудь прикопать».

   Ганс покинул дом Теретаффа, не потрудившись сообщить ему, что спрятал в его лавке мешочек с золотом. Целее будет.

   Некоторое время спустя в «Распутном Единороге» Ганс отдал порядочную горсть империалов служанке Силки, да еще прикупил выпивку на вынос, поскольку в «Единорог» начала набиваться шумная и пьяная толпа, которая выводила его из себя. Ганс вышел и направился в «Кабак Хитреца». Там он вновь закупил выпивку, и ушел, как только публика в кабаке стала шуметь – это выводило его из себя. Он вернулся домой с большим бочонком пива и с радостью смотрел, как Нотабль набросился на хмельной напиток. Никогда еще зрелище лакающего кота не доставляло вору столько удовольствия.

***

   А через неделю он торговался с мастером Чолли за нож, который он узнал с первого взгляда – прекрасную и полезную штучку. Правда, рукоятка у него была сломана, но смертоносный серебряный клинок был выше всяческих похвал!

Джон ДЕ КЕС НЕКОМПЕТЕНТНЫЕ ЗРИТЕЛИ

АКТ ПЕРВЫЙ

   – Да мне плевать, что он двоюродный брат самого императора! – разорялся Фелтерин, размахивая листком бумаги, который он отодрал от стены, пока еще не высох клей. – Если бы он был императору по душе, черта с два он выслал бы его в Санктуарий!

   – Дорогой мой, – сказала Глиссельранд, порхая пальчиками над клубками разноцветной шерсти, – есть большая разница между неприязнью к кому-нибудь из родственников и желанием навредить им. Вспомни, император Абакитис отослал душечку Китти-Кэта в Санктуарий вовсе не оттого, что желал ему дурного.

   Все прекрасно понимали, что Абакитис просто убрал Китти-Кэта с дороги, как прекрасно понимали и то, что он готов был снести голову любому, кто осмелится пролить королевскую кровь.

   – Я, собственно, и не собирался убивать Вомистритуса, – пробормотал Фелтерин, расстроенный твердостью своей супруги.

   Глиссельранд рассмеялась.

   – Да ну, зайчик? Тогда он первый критик, который избежал угроз после того, как ты получил такую рецензию!

   Святая истина! В город пробрался злейший злодей из когда-либо существовавших. Перед ним блекли все его предшественники – за исключением разве что Роксаны. Задолго до падения Рэнке и Илсига, еще до того, как первые поселенцы обосновались на берегах рек Белая и Красная Лошади, было замечено, что критика свидетельствует о становлении какой-либо отрасли искусства. Но сам Фелтерин считал, что появление критиков свидетельствует скорее о деградации общества, потому что люди перестают полагаться на собственный ум и вкус и предпочитают доверять мнению других.

   – Вот именно! – нахмурился Фелтерин. Потом наставительно произнес:

   – Критик придерживается теории, согласно которой он обязан отвлечься от эмоционального восприятия данного произведения искусства, чтобы вычленить неизменные стандарты этого вида творчества и оценить индивидуальное произведение согласно этим стандартам. Но ведь ценность произведения как раз в нестандартности! Притом любое искусство по определению должно затрагивать чувства и эмоции зрителей по однойе-динственной причине: это нить, связующая сердце давно умершего мастера и сердца ныне живущих зрителей!

   Глиссельранд оторвалась от вязания, которое пока представляло собой чередование небольших красно-оранжево-фиолетовых квадратиков, но скоро должно было превратиться в чудное покрывало в народном стиле, от одного взгляда на которое можно будет получить головную боль. Женщина приподняла изящную бровь, поощряя мужа продолжать.

   Лет тридцать назад, когда Фелтерин только начал за ней ухаживать, он всегда задавался вопросом: действительно ли она так живо интересуется ходом его рассуждений или просто насмехается над ним? Теперь это его не волновало, тем более она просила его продолжать, да он и сам хотел высказаться о наболевшем, а потому – какая разница?

   Он набрал полную грудь воздуха и вывел заключение:

   – Отсюда следует, что критик никоим образом не способен верно оценивать искусство! Он попросту некомпетентен!

   Глиссельранд прекратила вязать и на мгновение задумалась над этим тезисом. Потом улыбнулась, и ее пальцы снова задвигались в замысловатом проворном танце.

   – То, что ты сказал, – ответила она, – в полной мере присуще Рэнке. Критики постоянно распространяются о форме, структуре и стиле произведения, но я еще не встречала ни одного критика, о котором могла бы с уверенностью сказать, что он действительно понимает то, о чем говорит. Дым без огня, как сказал поэт. Но, оглядываясь на прожитые в Рэнке годы, я не устаю радоваться, что в Санктуарии есть только один критик, пусть даже самый поганый, пусть даже и двоюродный брат императора.

   Фелтерин снова нахмурился, и Глиссельранд показалось, что он вспоминает пьесу «Первоцвет», в которой его превращали в верблюда.

   – Несмотря на все недостатки этого города, – продолжил Фелтерин, – несмотря на все творившиеся здесь ужасы, по крайней мере одно пророчество относительно Санктуария оказалось неверным. Не все в нем плохо. Санктуарии высоко держит голову и, по-моему, прекрасно мог бы обойтись и без такой гадости, как критики!

   – Да, дорогуша, – сказала Глиссельранд, – я вполне с тобой согласна. Меня даже удивляет, что жители города опустились до этого.

   – Все упирается в экономику, вот в чем дело! – ярился Фелтерин. – Билеты стоят недешево, ведь на подготовку спектакля уходит масса средств, хотя спонсоры и оказывают нам в этом значительную поддержку. А Вомистритусу тут и карты в руки! Немного остроумия, немного яда и злословия, потом нанять переписчиков, которые аккуратно скопируют статью. Затем расклеить пачку этих пасквилей по всему городу, чтоб никто не прошел мимо. Естественно, что жители предпочтут заплатить медяк за право прочитать рецензию, чем выложить серебро за билет на спектакль. Но что самое отвратительное – это самодовольство тех кретинов, которые никогда не видели наших постановок, зато спорят о них до хрипоты!

   – И как давно висит это дерьмо? – спросила Глиссельранд, снова прекращая работу и бросая на мужа взгляд хромого судьи из финальной сцены суда в спектакле «Цена купца».

   – Клей еще не высох, когда я отодрал вот этот, – ответил Фелтерин. – Похоже, не так уж и давно.

   – Прекрасно! Тогда мы попросим Лемпчина пробежаться по городу и посрывать их все. А заодно предоставим ему возможность потренироваться в актерском мастерстве (он так рвется на сцену!) – загримируем его, чтобы никто не заподозрил, что это наших рук дело. Вомистритусу придется попыхтеть, его переписчики не смогут строчить статьи с той же скоростью, с какой мы будем сдирать их со стен. Может, ему надоест быть критиком, и он изберет какой-нибудь другой способ допекать добрых людей.

   Позвали Лемпчина. Глиссельранд помогла юноше как следует загримироваться, чтобы послужить интересам и благополучию театра, и Фелтерин со спокойной душой принялся за сценарий «Венчание горничной», новой пьесы, которую собиралась ставить труппа.

   Их последняя постановка – «Падающая звезда» – прошла неплохо, но Фелтерину не нравилось играть злодея, а Глиссельранд каждое утро просыпалась с ломотой и болью, поскольку в финале пьесы отчаявшаяся героиня (собственно, «звезда») бросалась со стен башни, чтобы кровью смыть несправедливое обвинение в убийстве, которое выдвигалось против нее во втором акте.

   Конечно, в роли злодея были свои преимущества. Например, великолепная сцена во втором действии, где он произносит длинный монолог о плотских радостях. Следующая тоже тешила душеньку трагика, когда он приказывал подвергнуть пыткам (стрррашным, но закулисным) Снегелринга, который скоро нарвется на настоящие пытки, если не прекратит шастать по будуарам некоторых высокопоставленных санктуарских дам. Палача играл Раунснуф, их комедиант, и вполне справлялся с ролью.

   Правда, его нужно постоянно держать в ежовых рукавицах, ибо этот негодяй имеет тенденцию так коверкать роль, что зрители покатываются со смеху. А это, конечно, недопустимо в трагедии такого накала страстей и драматизма.

   Без сомнений, спектакль был хорош! Но Фелтерин был бы не против отсрочить свою безвременную кончину до самого последнего действия. А так ему приходилось валяться в луже свиной крови в конце второго акта, а потом околачиваться за кулисами в сценическом костюме и гриме, чтобы выйти на финальный поклон. При том его терзали подозрения, что на его долю пришлось бы больше аплодисментов, если бы публика не успела забыть, как здорово Глиссельранд перерезала ему горло столовым ножом.

   Ну, хватит об этом! Пора показать зрителям комедию, а «Венчание горничной», несомненно, лучшая из всех известных комедий. Трагедия – вещь хорошая, она исправно собирает полный зал, но в Санктуарии полным-полно и своих, настоящих трагедий.

   Санктуарию не повредит малая толика смеха, и Фелтерин решил этому поспособствовать.

   Правда, была одна загвоздочка. Труппе недоставало еще одной, третьей женской партии. Глиссельранд, понятное дело, будет играть графиню, а Эвенита получит главную роль – горничную.

   Оставалась еще Серафина, школьница, на которую требовалось поставить сильную актрису, поскольку на нее было завязано множество интриг, одна песня, к тому же большую часть пьесы школьница действовала, переодевшись в школьника. Дело в том, что школьница была без ума от графини и, по-детски невинно и непосредственно, стремилась завоевать ее любовь.

   Они пробовали ставить пьесу с юношей в этой роли, но из этого ничего не вышло. (Тогда с ними еще не было Лемпчина. Но отдать эту роль Лемпчину было бы еще хуже – это был бы полный провал!) Ведь зрители обожают, когда на сцене появляется стройная девушка в облегающих лосинах, которая притворяется мальчиком. Во-первых, это вполне в духе традиций, а во-вторых, довольно эротично.

   «Нет, – сказал себе Фелтерин, сидя за кухонным столом и глядя на рукопись, – это должна быть женщина, иначе никак нельзя». А лучшее место для поиска женщин, чем Дом Сладострастия на Улице Красных Фонарей, трудно придумать. Миртис уже не раз помогала ему, значит, поможет и сейчас.

   Он поднялся наверх, к Глиссельранд, которая готовилась вздремнуть пару часиков после обеда, осторожно изложил свой план и получил ее благословение. Что бы там ни думали о «Венчании горничной», это была чуть ли не единственная пьеса, где вся любовь и симпатии публики были на стороне старшей дамы, а не молодой горничной. А Глиссельранд по возрасту вполне соответствовала роли графини.

   Фелтерин, ясное дело, будет играть графа, тоже вполне законченного злодея, зато останется на сцене до самого финального занавеса.

***

   Прогулку к Дому Сладострастия испортили только белевшие по стенам домов обидные рецензии, вышедшие из-под пера Вомистритуса. Вероятно, Лемпчин в своих странствиях по Санктуарию еще не добрался до Улицы Красных Фонарей. Фелтерин посдирал несколько листков, попавшихся на пути, клей уже начал подсыхать и актер перепачкал в нем все руки. Когда он наконец добрался до борделя, пришлось извиниться и попросить принести воды. Но клей оказался настолько стойким, что Фелтерин был вынужден просить помощи у одной из местных красоток.

   Красота юной женщины, которая пришла ему на помощь, не оставила Фелтерина равнодушным. Равно как и та грация и высокий уровень профессионализма, который проявила девушка, хотя вся ее деятельность ограничивалась таким будничным занятием, как мытье рук. Еще во времена своей ветреной и бурной юности трагик понял, что древнейшая в мире профессия почти на восемьдесят процентов состоит из театра. Любая женщина может предлагать себя за деньги, но только талантливая способна превратить секс в желанное и незабываемое представление, на которое зрители будут стремиться попасть снова и снова.

   Это было именно представление: сам любовный акт был лишь последней сценой, которой предшествовали прекрасные костюмы, изысканные ароматы, отточенные движения, двусмысленные воспламеняющие беседы, подходящее музыкальное сопровождение и тонко продуманные детали интерьера. Визит в Дом Сладострастия сулил великолепное представление с неизменным сюжетом, но постоянно сменяющимися персонажами. В этом-то и состояло различие между элегантными куртизанками Миртис и измученными женщинами, дефилирующими вечером по Обещанию Рая.

   – Готово! – заявила девушка, вытирая руки надушенной салфеткой. – Ваши руки чисты, господин Фелтерин. Сейчас я вытру стол, и вы сможете поговорить с мадам. Знаете, как пройти к ее комнате?

   – Боюсь, мне еще не выпадало такого счастья, – ответил Фелтерин самым любезным тоном, вставая из-за стола.

   – Тогда я попрошу кого-нибудь вас проводить, – сказала она, быстро приведя столик в порядок. – Шами! Шами, будь золотцем, проводи господина Фелтерина в комнату Миртис. Я уже сообщила ей, что он пришел.

   Шами, почти дитя, с голубыми глазами, светящимися от гордости, улыбнулась актеру и повела его вверх по лестнице. Уже через минуту он сидел в маленькой гостиной Миртис, хозяйки Дома Сладострастия, прихлебывая смородиновый чай и объясняя цель своего прихода.

   – ..Как видите, милая леди, – закончил он, – она должна обладать талантом и желанием учиться, быть красавицей и с такой фигурой, чтобы свободно могла носить мужское платье.

   Почти всю пьесу она будет переодета мальчиком, и это должно выглядеть естественно. Зрители примут хорошенькую девочку в узких лосинах, но женщину с пышными формами в подобном одеянии они просто поднимут на смех. Мне очень хочется поставить эту пьесу, но без вашей помощи, боюсь, мне не обойтись.

   Миртис засмеялась.

   – Мой дорогой Фелтерин! В городе полным-полно женщин, которые носят одежду противоположного пола. По каким-то одним им понятным причинам они считают, что переодевание – единственный способ защитить свою добродетель. Нет, я вовсе не одобряю мужчин, которые обижают женщин, но ведь существует масса других, более действенных способов избежать насилия! К примеру, вы нигде не встретите столь нежных и женственных созданий, как мои девушки, но любая из них поведает вам множество способов удержать в узде мужчину, который сует руки куда не следует. Те же, кто постоянно думает о такой опасности, которой иногда действительно следует опасаться, далеко не так милы, нежны и женственны. Это грубые и нетерпимые бабы, они только и ждут, как бы ввязаться в драку. Хотя и считают, что просто неотразимы для всех, кто носит штаны. Ха! Им бы поработать у меня, ублажая какого-нибудь мелкого купчика, который думает не об удовольствии, а о том, не выбросил ли он деньги на ветер.

   Кроме того, эти телки идут на любые ухищрения, чтобы сделаться незаметнее для мужчин. Зачастую страх заставляет их заниматься каким-нибудь видом боевых искусств, в результате чего они перенимают такие манеры, что их и близко не подпустили бы к моему дому, будь они мужчинами. И все равно они идут по жизни, уверенные, что за каждым углом прячется насильник.

   А когда они переодеваются мужчинами, то просто трясутся от страха – а вдруг обман раскроется? Обнять и плакать, честное слово! Женщина должна жить полнокровной жизнью, а не прятаться по закоулкам из-за боязни того, что может никогда и не произойти.

   – Но, Миртис, – заметил Фелтерин, – иногда случается и так, что женщин насилуют.

   – Понятное дело, – сказала мадам. – Так же как иногда убивают, грабят, калечат, а некоторых до полусмерти забивают их мужья – такая себе пыточная под фасадом добродетельной семьи.

   А сколько женщин умирает при родах! Но жизнь должна продолжаться, господин Фелтерин. Жизнь – это бытие, а не мимолетное мгновение в конце ее, когда приходит смерть. Ох, некоторые из этих трусих приходятся мне подругами, и я изо всех сил стараюсь их понять. Но ведь глупо так бояться изнасилования в этом городе, где тебя скорее зашибут до смерти или обдерут до нитки.

   То, что нужно насильнику, он никогда не получит, если только сама женщина не отдаст это ему. Не тело, а чувство собственного достоинства. Ей может не понравиться физическая сторона, она может вспоминать об этом с отвращением до самой смерти. Но, честно говоря, никто не смог бы унизить меня через мое тело!

   Я – это не только мое тело, но и кое-что еще. Я женщина, и чрезвычайно горжусь этим, и ни боль, ни унижение не могут отнять эту гордость. К тому же мужчины тоже подвергаются насилию, а значит, переодевание мало что меняет. Собственно, в Санктуарии нельзя чувствовать себя в безопасности, даже натянув личину козы!

   – А я слышал, что козы уже не котируются, – заметил Фелтерин.

   – С тех пор, как город наводнили пришельцы, прибывшие на строительство, – усмехнулась Миртис. – Но вернемся к делу.

   Думаю, я могу предложить вам подходящую кандидатуру. Ее зовут Сашана. Племя рагги вырезало в пустыне всю ее семью. Она спряталась в барханах, хотя была совсем девочкой, а потом прибилась к первому проходящему каравану, прикинувшись мальчиком.

   Весьма разумно в данных обстоятельствах. Но сейчас она одевается, как женщина. Признаться, она так очаровательна, что я частенько жалею, что она была очень добродетельна, когда прибыла в Санктуарий. Она бы могла озолотить мое заведение! Я дам вам ее адрес и рекомендательное письмо. Она больше не носит мужское платье, но ведь у нее пока не было подходящего случая, не так ли?

***

   Когда Фелтерин покинул стены Дома Сладострастия, идти к Сашане было уже поздно. Вечером ему предстоял спектакль, и нужно было наложить грим, а перед этим хоть немного отдохнуть Да, он уже не мальчик. Шагая по Улице Красных Фонарей, Фелтерин отметил, что листки с рецензией если и не сняты со стен, то хотя бы ободраны до такой степени, что едва ли могли привлечь внимание прохожих. Актер вернулся в театр, поднялся наверх, в их совместную с Глиссельранд спальню, и прилег рядом с женой на кровать.

   На мгновение впечатление от посещения волнующего дома Миртис навело его на мысль разбудить супругу и предаться послеобеденному отдыху более активно, но эта идея быстро перешла в мечты, в которых он вытворял такое, что простому мужчине обычно недоступно. С возрастом он открыл истину, которой не смеет взглянуть в глаза молодежь: мечты всегда лучше реальности.

   Леди – именно леди – Сашана проживала в небольшом, но уютном домике, расположенном в лучшем районе Санктуария.

   У нее было несколько слуг, пышущих силой и здоровьем. Ожидающий в гостиной Фелтерин заподозрил, что они, кроме того, выполняют роль телохранителей. В комнате было множество полок, на которых громоздились манускрипты – прекрасные тома, обтянутые кожей превосходного качества. Читая названия, Фелтерин понял, почему Миртис отослала его именно к Сашане.

   В основном это были пьесы, а остальное – волшебные сказки и сборники рассказов и повествований о дальних землях. Некоторые из них даже он не читал!

   Леди Сашана вошла в комнату грациозной, но уверенной поступью. Гордо очерченный подбородок свидетельствовал об уверенности в себе, а зеленые глаза светились умом и сообразительностью. У нее были каштановые волосы, не слишком длинные, но слегка завитые на кончиках, что придавало ее облику впечатление тщательно рассчитанной изысканности. Одета она была в темно-зеленое атласное платье и розовую шифоновую накидку, которая выгодно подчеркивала ее красоту, особенно в окружении мебели красного дерева, кожаной обивки и драпировок розового бархата.

   – Меня заинтересовало письмо Миртис, – произнесла она, усаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая Фелтерина присесть в соседнее.

   У Сашаны был густой, богатый оттенками голос. Трагик уже не сомневался, что она как нельзя лучше подходит для данной роли, если только ему удастся ее уговорить.

   – Я очень рад, – ответил он, – поскольку вижу, что похвалы Миртис не смогли передать и половины ваших достоинств. Буду краток. Я заметил в вашей библиотеке «Венчание горничной» и сделал вывод, что вам знаком такой персонаж, как Серафина.

   Именно эту роль я хотел бы предложить вам сыграть, если вы, конечно, не против того, чтобы появиться перед публикой на сцене театра.

   Леди Сашана рассмеялась звонким, заразительным смехом, похожим на трель лесной птички.

   – Господин Фелтерин, вы не представляете себе, какой скандал поднялся бы в Рэнке, если бы женщина моего положения и моего воспитания вышла на сцену! О, меня перестали бы принимать во всех приличных домах и не подпустили бы ко двору на расстояние выстрела! Но мы не в Рэнке, господин Фелтерин, мы в Санктуарии. И все, что грозит мне здесь, это опасность прожить скучную и замкнутую жизнь, какую вела моя мама до самой своей безвременной кончины.

   Она остановилась и всплеснула руками с силой и точностью гончара, который мнет кусок глины на новый горшок.

   – Конечно, я согласна, если вы обещаете научить меня всему, что мне необходимо знать!

   Она подошла к полкам, и Фелтерин не без удовольствия отметил, что ее походка и телодвижения начали изменяться, приспосабливаясь к новой роли. Ей нужно немного порепетировать, подумал он, когда она сняла с полки голубой том. Сашана повернулась, прижимая обеими руками к груди книгу, словно бесценное сокровище.

   – Как я люблю этот город! – воскликнула она. Ее глаза горели восторгом.

***

   На следующее утро критические статьи появились на стенах Санктуария снова, вот только клей был другой, получше.

   Та дрянь, которую Фелтерин никак не мог отмыть с рук, не шла ни в какое сравнение с новым клеем. Лемпчин вернулся в театр в слезах. Его лицо, руки и одежда были облеплены клочками бумаги, на которых можно было Прочесть оскорбительные фразы.

   Менее чем за час несчастный юноша превратился в ходячую доску объявлений. Клей смыть было невозможно.

   – Да-а, – заметил Раунснуф за завтраком, пережевывая кусок дичи, – ничто так не липнет к актеру, как критика!

   – Раунснуф, в этом нет ничего смешного! – упрекнула его Глиссельранд, переодевшаяся в свой самый нарядный костюм – ей предстояло собирать пожертвования. – Бедный мальчик напуган, разве ты не видишь?

   – Было бы куда хуже, если бы клеем намазали его ночной горшок, – изрек Раунснуф. – А поскольку он не потрудился опорожнить горшки сегодня утром, ему пришлось бы несладко!

   Лемпчин взвыл еще громче и бросился к Глиссельранд за утешением. Но Глиссельранд ловко увернулась, парень налетел на Раунснуфа и намертво прилип к толстенькому веселому комику.

   Получилось нечто вроде большой круглой чаши.

   – Хватит! – прикрикнул Фелтерин. Эта суматоха окончательно отвлекла его от завтрака и бумаг. – Лемпчин, прекрати свой кошачий концерт! А тебе, Раунснуф, поделом: нечего было дразнить парня! Теперь так и будешь ходить с ним в обнимку, по крайней мере, до тех пор, пока я не выберу время отвести вас на Кожевенную улицу. Клей, конечно, мерзкий, но вряд ли он клеит намертво. Наверняка его готовил мастер Чолландер, думаю, у него должен найтись нужный растворитель. Конечно, на это потребуется время, но это не продлится долго, скоро вы оба окажетесь на свободе и сможете вновь причинять мне головную боль.

   Кстати, авось Чолландер даст нам достаточно растворителя, чтобы смыть со стен эти проклятые листки!

   – Ну, слава богам! – Глиссельранд вздохнула с облегчением – по крайней мере, ей самой не придется никого вести на Кожевенную улицу. – Если с этим улажено, я, пожалуй, побегу. Пока, моя радость! Не беспокойся за меня. Если я задержусь, ложись спать без меня.

   Она чмокнула Фелтерина в щеку.

   – Слишком-то уж не задерживайся, любовь моя, – сказал актер, возвращая ей поцелуй. – Отдых тебе нужен не меньше моего – особенно перед этим ужасным прыжком в третьем акте.

   И смотри, избегай улиц, которые выглядят опаснее прочих.

   Помни, что из всех жителей Санктуария пожертвовать деньги могут только те, кто действительно богат.

   – Знаю, знаю, мой дорогой, – усмехнулась Глиссельранд. – Но осталось еще много богатых и знатных людей, у которых я пока не побывала. И я намерена исправить эту оплошность. Ну, пока. Береги себя.

   И удалилась через кухонную дверь.

   Глиссельранд никогда не выходила из комнаты просто так.

   Она именно удалялась.

***

   Если бы Лемпчин прилип к кому-то другому, путешествие по улицам Санктуария было бы ужасным испытанием для парня. Но Раунснуф был великий комик. Он сумел превратить этот унылый поход в развлечение. Люди смеялись и показывали на них пальцем, но Раунснуф не оставался в долгу.

   – А вы-то что смеетесь, госпожа? Посмотрите на то, как она липнет к тому мужику!

   – Вы думаете, мне плохо? Ха! Видели бы вы меня вчера вечером, пока я еще не протрезвел!

   – Я сказал портному, что в этом платье хватит места на двоих, и он посадил сюда кого-то еще!

   – Это совсем не то, что вы подумали! На самом деле я брат-близнец Инаса Йорла! Точнее, мы оба.

   Таким манером они окунулись в миазмы Кожевенной улицы, миновали дубильню Зандуласа и подошли к лавке клеевара Чолландера. Долговязый парнишка с копной золотистых волос попросил их подождать, и минутой позже сам клеевар вынырнул из задней части лавки, стирая с рук кровь.

   Фелтерин, не тратя времени, объяснил, что приключилось с его комиком и слугой, и под конец добавил:

   – А еще эти листки! Мне придется купить растворитель, чтобы отмыть эту дрянь не только с Раунснуфа и Лемпчина, но и со стен нашего прекрасного города.

   Чолландер поморщился и облокотился на прилавок.

   – Мастер Фелтерин, вы, конечно, хороший клиент, покупаете у меня уйму клея и мастики для грима, но… Боюсь, я не смогу продать вам растворитель для этого клея.

   – Это почему? – осведомился Фелтерин.

   – Потому что Вомистритус заплатил мне уйму денег за то, чтобы я его никому не продавал. Заключая с ним сделку, я не предвидел, что могут возникнуть подобные проблемы, – он кивнул на слипшихся в один ком Лемпчина и Раунснуфа. – Но контракт был совершенно недвусмысленным. Вомистритус сказал, что у него возникли проблемы с вандалами, и я решил, что он намерен использовать мой клей для какой-то защиты. Этот клей годится для дерева, металла – всего, чего угодно, – конечно, человеческую кожу он тоже склеивает, хотя я не думал…

   Клеевар погрузился в неловкое молчание, уткнувшись взглядом в прилавок.

   – Быть может, я могу аннулировать этот контракт, предложив вам большую сумму? – предположил Фелтерин.

   Чолландер рассмеялся.

   – Ну, это вряд ли! Он предложил мне такую сумму, что сперва я подумал, не шутит ли он. Тогда он предложил мне проверить его счет у Ренна. Я проверил. И, честно говоря, мастер Фелтерин, задумался, а остались ли в Рэнке вообще деньги. Такое впечатление, что новый император вздумал опустошить казну и набить золотом карманы своих родственников. Сперва сюда приезжает благородный Адабас, бог весть зачем нанимает дом, полный слугилсигов, и дает всем понять, что у императора есть очень славные родственники. А теперь сюда заявился вовсе не благородный Вомистритус, словно затем, чтобы показать, что родственники императора могут быть очень неприятными. На месте императора Терона я отозвал бы домой Адабаса со всем его семейством и срезал бы кошелек старому Отрыжке, как прозвали его слуги. Но я – не император. И я не в том положении, чтобы рискнуть расторгнуть соглашение с родственником императора. Однако было бы жестоко оставить этих бедолаг…

   Тут его рассуждения были прерваны шумом, донесшимся с улицы, и в комнату влетел парнишка, такой же пухлый и маленький, как Лемпчин, но с оливковой кожей.

   – Хозяин, хозяин! – крикнул он. – Сюда валит целая армия!

   – В самом деле, Замбар? – спокойно спросил Чолландер. – Ну что, мастер Лицедей, будем защищать крепость?

   Они вышли из лавки и увидели если не армию, то, по крайней мере, весьма разъяренный военный отряд. Он состоял из пажей, пехотинцев и, что особенно неприятно, немалого числа гладиаторов. Во главе колонны шагал пожилой мужчина с лицом как грозовая туча. Восемь гладиаторов, шагающих в середине отряда, несли занавешенные носилки, откуда слышались испуганные женские вопли. Женщина, похоже, была в истерике.

   – Силы небесные! – тихо сказал Раунснуф. – Это Лован Вигедьс. И он, похоже, не в духе.

   – А кто такой Лован Вигельс? – так же тихо спросил Фелтерин.

   – Сводный брат Молина Факельщика, – пояснил Раунснуф.

   – Тогда почему же мы не видели его в театре? – спросил Фелтерин.

   – Может, оттого, что они не в ладах, – сказал Раунснуф, – а может, оттого, что он живет за городом в своем поместье Край Земли, где натаскивает гладиаторов, может, также…

   Раунснуф не договорил: Лован Вигельс остановился прямо напротив лавки клеевара.

   – А, клеевар! Судя по твоим спутникам, ты уже нарвался на неприятности из-за своего замечательного клея!

   Чолландер тяжело вздохнул и снова принялся объяснять, какую сделку он заключил с Вомистритусом, родичем императора Терона. Но знатный ранканец оборвал его на полуслове.

   – Плевать мне на то, сколько там заплатил тебе родич этого самозванца! Я знаю одно: моя свояченица, леди Розанда, влипла в эту пакость, так же, как эти двое!

   Он откинул занавеску, и взорам собравшихся предстала леди Розанда. Она не была так облеплена бумагой, как Лемпчин с Раунснуфом, но все же достаточно, чтобы дама ударилась в истерику.

   – Так вот, клеевар, сперва ты принесешь бутылку растворителя и мы избавим леди Розанду от этого унизительного положения, а уж потом потолкуем об условиях твоего контракта с Вомистритусом.

   Чолландер развел руками – жест, знакомый купцам всего мира, применяемый в безвыходном положении и указующий на то, что весь барыш пошел коту под хвост. Он направился в свою лавку. Лован Вигельс жестом направил за ним двоих гладиаторов – на случай, если клеевар вдруг вздумает решить проблему каким-то иным способом.

   Не прошло и нескольких минут, как леди Розанда освободилась от клея и бумаги и снова забралась в свои закрытые носилки.

   Чолландер израсходовал некоторое количество растворителя и на Лемпчина с Раунснуфом, освободив их от оскорбительных листков, а также друг от друга.

   Потом произошла длительная дискуссия между Лованом Вигельсом, Чолландером и Фелтерином. Они обсуждали судьбу, постигшую Санктуарий с появлением Вомистритуса. Оказалось, леди Розанда просто хотела сорвать один из листков, чтобы почитать его дома, в кругу семьи. Ранее она была категорически против всех начинаний, которые поддерживал ее бывший муж. Но после этого печального происшествия целиком перешла на сторону театра. Оказалось также, что Лован Вигельс – весьма толковый и трезвый человек, когда его не отвлекают вопли свояченицы, и к тому же неплохо разбирается в законах.

   Увы, тщательно рассмотрев сложившееся положение, Лован Вигельс так и не сумел придумать законного способа расторгнуть контракт Чолландера с Вомистритусом. По крайней мере, такого, который позволил бы клеевару остаться в живых и не в убытке.

   Вопрос о возможном убийстве обсудили с большой деликатностью и наконец решили оставить на крайний случай.

   – В конце концов, – вздохнул Лован Вигельс, – этот узурпатор, Терон, только и ждет повода, чтобы отправить в Санктуарий свои войска, сровнять город с землей и засыпать место солью.

   Ну, довольно. Мне надо отвезти Розанду домой. Чолландер, я позабочусь о том, чтобы всем стало ясно, что у вас не было другого выхода, кроме как предоставить мне растворитель. И все же нам всем стоит подумать – и хорошенько подумать! – о том, как извести Вомистритуса, прежде чем он изведет нас.

   – Быть может, нам стоит еще раз обсудить этот вопрос после представления – возможно, за ужином? – предположил Фелтерин. – Я надеюсь увидеть вас с леди Розандой у себя в театре в самом скором времени!

   – Да, разумеется! – сказал Лован Вигельс. – Всенепременно!

***

   Вернувшись в театр, Фелтерин уже собирался вздремнуть перед спектаклем. Но Эвенита напомнила ему, что он пригласил Лало-Живописца обсудить декорации к «Венчанию горничной».

   Так что Фелтерину пришлось отправиться за своими записями и грубыми набросками, которые он успел сделать. Художник превратит эти наброски в изящные эскизы, а потом в декорации.

   Эвенита также взяла на себя труд в отсутствие Глиссельранд приготовить обед для Фелтерина и Лало. Когда девушка подавала на стол, трагик еще раз поздравил себя с тем, что они с Глиссельранд согласились взять ее в труппу.

   Многие, очень многие юноши и девушки просились к ним в труппу за эти годы. Были среди них и менее красивые, чем Эвенита, и такие же красивые, и даже покрасивее ее. И очень многие хотели поступить в труппу по тем же причинам, что и она: стремились расстаться с невыносимой жизнью и надеялись обрести славу. Но большинство было отвергнуто. Молодым людям хватало амбиций, но в них не было дара, который делает человека актером. А идти работать в театр из одних амбиций так же глупо, как вступать брак по той же причине.

   Конец ознакомительного фрагмента.