Тень колдуна

Санктуарий – город искателей приключений и изгоев общества. Здесь люди и нелюди живут по законам мужества и силы, подлости и коварства. Кажется, что все мыслимые и немыслимые пороки нашли себе пристанище в этой обители авантюристов, воинов и магов – Мире Воров.
Содержание:

Тень колдуна

Глава 1

   С кухни в большой зал «Скучающего Грифона» доносились такие отвратительные запахи и дым, будто повара из экономии готовили жаркое на сапожной мази. Кабак был наполнен запахами дешевого цветочного масла, сальных волос, застарелого пота. В зале стоял гвалт. Сегодня вечером притон был забит едоками и выпивохами всех мастей. Некоторые, конечно, предпочитали держать рот на замке. Но единственным действительно молчаливым посетителем был огромный рыжий кот. Он разлегся на высокой скамье так, будто это была его личная собственность, равнодушно разглядывая таверну и ее завсегдатаев полуприкрытыми глазами зеленее изумруда.

   В двух посетителях по форменным туникам и сапогам можно было сразу узнать людей из городской стражи. Их кожаные кирасы лежали в стороне, пока их владельцы, свободные от дежурства, упивались вином из простых глиняных кружек и поцелуями ярко накрашенных красоток.

   Толстый человек с копной волос на голове и замасленной бородой, торчащей в разные стороны, довольно удачливый купец, тоже забрел сюда, хотя, будь он чуть рассудительнее, он выбрал бы для своей трапезы место поприличней «Скучающего Грифона» на улице Торговцев, что на западной окраине Фираки. Он уселся подальше от ребят из стражи, которые весьма быстро накачались вином и явно уже не могли быть защитниками в случае какой-либо потасовки. С торговцем прибыл крупный, крепкого сложения мужчина, очевидно, телохранитель. Он был вооружен топором, кинжалом приличных размеров, имел злобный вид и сверкал голым черепом. Он уселся в стороне, подозрительно оглядывая присутствующих. Его руки напоминали огромных беспрерывно шевелящихся пауков, а лицо украшал большой шрам.

   В центре сумрачного зала, под раскачивающейся лампой, своей непонятной формой напоминающей какой-то пыточный инструмент из латуни и чугуна, сидели развалившись четыре медитонезских воина в ярких туниках и блузах в складку явно чужеземного происхождения. Они сбежали сюда от старой карги – своей королевы, чтобы предложить этому городу единственное, в чем он не нуждался, – услуги наемных убийц. Вид у них был такой зверский, что, казалось, их любимое занятие – жевать гвозди. Большинство же посетителей являлись коренными жителями Фираки, мирными людьми, скромно одетыми, хотя более половины из них носили желтые туники. Они сидели, потягивая разбавленное вино и ничуть не лучшее пиво, делая вид, что не замечают распоясавшихся чужестранцев, которых они называли «медами».

   Один из медов уже начал заметно раздражать окружающих, когда кто-то из сидевших вокруг горожан тихо заметил, что обладает небольшим колдовским даром. Наемник из Медито не поверил. Постукивая пальцами по черному камню на рукоятке меча, он спросил:

   – Что же ты тогда не правишь этим городом? Ведь здесь правят колдуны!

   – Ты зарабатываешь клинком, а я – искусством, – спокойно сказал ему фиракиец. По его лицу нельзя было определить, что он думает. – Я не всемогущий маг; так, имею некоторые способности. Ну, знаешь, навести дрожь в руках, бородавки на ногах, в таком вот духе.

   Мед решил не связываться с фиракийцем.

   Внезапно голоса стихли, головы одна за другой стали поворачиваться в сторону двери – люди рассматривали двух новых посетителей, появившихся в дверном проеме.

   Неизвестной парочке явно было не место в этом притоне, особенно это касалось вызывающе разряженного франта, который, по всей видимости, был главным. В дополнение к яркой, щегольской одежде на лице у него застыло выражение превосходства, даже надменности. У другого, одетого более просто, но далеко не бедно, цвет лица был серовато-оловянным. Густо заросший затылок контрастировал с блестящим голым скальпом. Природа, словно издеваясь, показывала, какую шевелюру он мог бы иметь.

   Отделанная золотом туника франта была того же цвета тутовых ягод, что и плащ с шелковой каймой. Из-под коротких, до локтя, рукавов туники выглядывали серебристо-блестящие рукава рубашки. Мягкие сапоги из красной кожи охватывали ногу до середины икры. Лицо заострялось книзу коротко подстриженной седоватой бородкой, однако верхняя губа под огромным хищным носом оставалась безволосой. Портрет завершали кустистые брови и шляпа в тон сапогам с большим желтым пером. На бедре он носил меч с небрежным видом человека, относящегося к этому оружию лишь как к предмету мужского туалета. Глаза над острым клювом носа оставались равнодушными к множеству устремленных на него взглядов, во всяком случае, так казалось.

   Он сразу заполнил собой таверну, этот здоровяк ростом выше среднего. Он выступил вперед, оставив своего вассала позади, и начал осторожно пробираться между столами к двум мужчинам и женщине, сидевшим у задней стены. Посетители, словно сговорившись, провожали его глазами.

   Когда он приблизился, женщина подняла голову. Ее лицо было скрыто под сиссэнской вуалью цвета старого вина, покрывавшей ее от макушки до груди, оставляя открытыми лишь гладкий лоб и глаза, темные, как ночь после дождя. Вопреки моде, принятой среди фиракийских женщин, ее грудь была полностью скрыта.

   Она слегка толкнула обоих своих спутников. Один из них, тонкий и гибкий, очень молодой с виду мужчина, с носом, который мог бы посоперничать с хищным клювом подошедшего, резко обернулся. В тот же момент в правой руке у него звякнули два ножа, касавшихся друг друга рукоятками. Он был одет во все черное. Черными были его волосы и глаза. Брови над этими пронзительными полночными глазами тщетно стремились друг к другу, словно разлученные влюбленные.

   Третий член компании был истинным гигантом с нечесаной шапкой черных волос и многочисленными шрамами на огромных волосатых руках. На нем были кожаные штаны и шнурованные сапоги, как принято у варваров. Жест, которым он схватил рукоятку меча под плащом, был неуловимым.

   Вошедший остановился подле их стола, и его глазки, разделенные огромным носом, скошенным влево, уставились на сидящих. «Выглядит так, будто его мамаша провела жаркую ночь с картофелиной», – подумал смуглый молодой человек.

   – Я всегда спрашиваю имена лишь после того, как представлюсь сам, – сказал незнакомец довольно высокопарным тоном. – Я Катамарка из Сумы. Я ищу чужеземца, южанина, который, насколько мне известно, видел изнутри жилище некоего покойного мага этого города.

   Все трое молча смотрели на него. Женщина перевела) взгляд на своих компаньонов.

   Наконец ровным голосом, исходящим из глубин могучей груди, сидевший великан произнес всего одно слово: «Интересно».

   Катамарка направил на него острый, откровенно изучающий взгляд. Какие бы выводы он для себя ни сделал, это не отразилось на его бесстрастном лице.

   Некоторое время спустя гигант за столом отпустил еще одну реплику: «А что?»

   – Справедливый вопрос. Этот южанин, несомненно, обладает великим талантом к некоторого рода деятельности. Я ищу человека, владеющего подобными способностями.

   На лице здоровяка не дрогнул ни один мускул. Взгляд его голубых глаз, холодных, как зимний ветер, застыл на бороде Катамарки. Еле шевеля губами, он повторил свои слова:

   – Интересно. А что?

   Слуга Катамарки раздраженно метнулся вперед, и тут же несколько рук схватились за оружие. Настороженные взгляды скрестились, словно мечи, еще не извлеченные из ножен, вернее, не извлеченные до конца. Рука хозяина, затянутая в стального цвета перчатку, остановила слугу, хотя Катамарка не сводил глаз с сидевшего гиганта.

   – Не надо, Йоль. – Катамарка смотрел на великана, не меняя выражения лица. – Интересно, это моя одежда, мои манеры или твой характер заставляют тебя грубить, дружище?

   Верзила пристально смотрел на него, стискивая кулачищи так, что костяшки пальцев побелели. Он поднялся, разгибая огромное могучее тело, горой возвышавшееся над столом. Лицо оказалось в тени единственной лампы, освещавшей зал.

   – Ты говоришь, что думаешь, приятель. Может, это все от того, что я из Барбарии?

   При этих словах его молодой стройный товарищ нахмурился.

   – Ага, – продолжал огромный человек, – слушай, твой фанфаронский вид мешает мне пригласить тебя присесть. Тебе здесь не место, и мы тебе не компания. И лучше бы тебе не называть своего имени.

   Гул разговоров в «Скучающем Грифоне» прекратился внезапно, словно летний дождь. Множество глаз уставились на пятерых у задней стены, а те, кто не смотрел, лишь притворялись, что не смотрят. Они, конечно же, тоже насторожились.

   Рука, обтянутая серебристым рукавом, сделала тщательно выверенный жест.

   – Я Катамарка, граф Рокуэлла, что возле Сумы. Я пришел в это место сам, а не послал слугу, по той причине, что не люблю, когда мне отказывают.

   – Хорошо сказано. Я Ганс из неважно где, далеко на юге. – Великан улыбнулся, не показывая зубов; варвары, подобно животным, обнажали зубы лишь в знак злобы или предостережения.

   Катамарка посмотрел на их кружки.

   – Если вы и ваш друг не откажетесь сопроводить меня в «Сломанное Крыло», Ганс из неважно где, я угощу вас вином, которое не будет ни кислым, ни разбавленным.

   – Мы пьем пиво.

   Катамарка пожал плечами и махнул рукой.

   – Ну, разумеется, тогда вы оцените качество тамошнего пива.

   Гигант склонил голову. Приняв это за согласие, граф Катамарка повернулся и вышел из притихшей таверны. Его плащ цвета тутовых ягод прихотливо обвивался вокруг щиколоток. Телохранитель Йоль поспешил обогнать его и открыть перед ним дверь. Великан за столом повернулся к товарищу.

   – Идем.

   Девушка или молодая женщина было вскочила, но тут же остановилась, глядя на молодого человека, хранившего молчание в продолжение всего разговора.

   Он вскинул черные брови, которые почти встретились у переносицы:

   – Ему нужен ты, Ганс.

   Здоровяк из Барбарии пожал плечами:

   – Ты со мной, так же, как и она, Бримм, – сказал он, так же делая упор на имени. – Пойдем.

   Он вытащил из старого кошелька монету и не без сожаления оставил ее на столе. Тот, кого назвали Бриммом, и женщина встали и не торопясь пошли вслед за ним к выходу из таверны. Она была на четыре дюйма пониже него; он был на фут ниже того, кто назвался Гансом. Тот, кто пониже, взял широкополую шляпу с большим развевающимся зеленым пером и водрузил ее на свою черную, как ночь, шевелюру. Когда они подошли к двери, он заметил, как его огромный компаньон слегка пошатнулся, перешагивая через порог.

   Четверо медитонезских воинов уже ушли. Правда, недалеко.

   Примерно в полуквартале от таверны они тут же напали на сумезского дворянина и его спутника. Это происходило в небольшом тупике, ответвлявшемся от плохо освещенной части улицы с домами, выкрашенными розовой краской, однако луна, высокая и полная, заливала всю сцену серебром. Все шестеро были отлично видны. Стальные клинки ярко вспыхивали лунным блеском. Ганс хмыкнул, и его огромная левая ручища отбросила назад плащ, в то время как правая вытянула меч в целый ярд длиной, не считая медной рукоятки, которая целиком скрылась в его кулаке.

   – Эй, старый друг, – подал голос его товарищ, – ты сегодня маленько выпил.

   – Ррр-г-ммм, – промычал великан. – Несколько чаш наполняют смыслом руку, держащую меч!

   – Подожди немного, ты слишком торопишься, их там четверо, – начал было молодой и стройный, но гигант шел, не оглядываясь, в возбуждении от предстоящей схватки.

   Солдаты обернулись на крик варвара. Один из них махнул рукой:

   – Остановите его, Ортил, Бленк! Мы позаботимся об этих двоих!

   Двое медов развернулись, чтобы отразить сумасшедшую атаку великана, явно предпочитая быть на месте тех, кто остался драться с Катамаркой и Йолем. Катамарка доказывал, что умеет использовать свой меч не только как аксессуар костюма. Стройного Йоля было трудно застать врасплох; он одновременно орудовал мечом и кинжалом, извиваясь, как змея.

   Ганс не опешил даже при виде двух профессиональных вояк, надвигающихся на него с обнаженными мечами в руках. В последний момент Ортил дрогнул перед бесшабашным, на грани безумия, нападением огромного варвара. Взгляд великана был сосредоточен на Бленке, но от него не ускользнули колебания Ортила, и меч Ганса молнией метнулся в сторону меда. Огромный кулак мелькнул в двух дюймах от горла несчастного.

   Ортил выглядел очень удивленным. Он захрипел, и кровь, булькая, забила одновременно из шеи и рта. Мед бросил оружие, пытаясь обеими руками зажать горло и остановить фонтан. Но тело его уже оседало на мостовую.

   Длинный меч, подаривший ему смерть, метнулся обратно как раз вовремя, чтобы с громким звоном отбить атаку Бленка. Удар высек искры, которые заплясали в воздухе, словно возбужденные зовом природы светлячки. Скрежет металла о металл был далек от музыкальной гармонии. Ни один из сражавшихся не имел при себе щита, который, впрочем, терял смысл при такого рода неистовой схватке. Бленк споткнулся, но все же удержался на ногах, следя за тем, как его клинок скользит вниз по клинку великана со скрежетом, способным разорвать барабанные перепонки, ударяется об эфес и легко устремляется прямо в объемистый живот варвара. Дюйм за дюймом блестящая сталь скрывалась в теле человека, называвшего себя Гансом, и Бленк счел за лучшее на время выпустить из рук свой меч. У него оставалась еще пара добрых длинных кинжалов, а проклятый варвар агонизировал. Вцепись в этот меч и, чего доброго, последуешь вслед за ним в какой-нибудь варварский ад.

   Здоровяк изрыгнул проклятие, рухнул на колени, содрогнулся и тяжело повалился вперед. Первым ударился о мостовую круглый камень на рукоятке меча Бленка, а секунду спустя кончик клинка показался из спины Ганса. По мере того, как гигант сползал вниз, пронзивший его клинок выступал сзади. Ноги его дергались. Один сапог судорожно бил по мостовой.

   Бленк посмотрел мимо него на молодую пару, сопровождавшую покойного, и тут же забыл о мече, который собирался высвободить из трупа. Гибкий юнец бежал прямо на него, бросая что-то.

   Глаза Бленка чуть не вылезли из орбит, когда он понял, что происходит. Он попытался пригнуться. С чавкающим звуком лезвие ножа застряло у него в горле. Всего мгновение он стоял, широко открыв глаза и шевеля губами, не подозревая о том, что он так же мертв, как и великан у его ног. Бленк упал поперек убитого им варвара.

   – Хах! – болезненно выдохнул Катамарка, принимая удар, рассекший ему предплечье вместе с тонким дорогим плащом, которым он обмотал руку для защиты.

   Его противник внезапно окаменел и тоже издал утробный звук, но не такой громкий. На его лице появилось удивленное выражение. Граф рубанул его мечом по лицу, не встречая сопротивления. Вторым взмахом он счел за лучшее ударить по руке, которой мед держал меч, просто на всякий случай, и отступил в сторону, чтобы дать противнику упасть. И только после того, как это случилось, увидел, что из спины бедолаги торчат острия двух метательных шестиконечных звездочек.

   Противник Йоля услышал шум. Боковым зрением он понял, что дело плохо. Полуобернувшись, он негромко выкрикнул имя, прозвучавшее как «Туп», и в тот же момент меч Йоля рассек ему лицо. Он отпрянул назад, обливаясь кровью, и Йоль рубанул еще раз: повторный взмах пришелся низко, по бедру. Мед упал.

   Йоль нанес упавшему наемнику еще один сокрушительный удар по затылку, выдернул лезвие и занял боевую позицию, готовый разить еще, если того потребуют обстоятельства.

   Стройный и гибкий юноша в черном, казалось, просто появился из тени, словно он не бежал, не несся, как ветер, на помощь другу. Катамарка с удивлением и некоторой тревогой рассматривал орлиный профиль зловещего ночного странника. Быстро взглянув в глаза Катамарки, он подошел к лежавшему великану и рухнул перед ним на колени.

   – У-у, проклятие, парень, проклятие! Мы столько времени провели в этой вонючей дыре и там, в Суме, и я даже полюбил тебя! Теперь ты ушел, о, проклятие! – И он гладил и гладил плечо мертвеца, словно гладил мертвую собаку.

   Он с горестным вздохом поднялся, сделал несколько шагов к графу Катамарке, который задумчиво следил за его действиями, и гибко присел на корточки, чтобы извлечь метательные звездочки из спины мертвого меда.

   Катамарка сказал таким тоном, будто ничего не произошло:

   – Что-то я не слышал о том, чтобы он был великаном, тот южанин, который видел изнутри жилище некоего покойного колдуна из этого города. Зато я слышал, что он силен в метании ножей.

   – Это верно, – отозвался молодой человек, присевший на корточки. – Черт! Эти штуки застряли! У вас был серьезный противник, Катамарка, – у этого шакала не спина, а одна сплошная мышца. – Он вытащил кинжал и с его помощью выковырял звездочки из трупа.

   Катамарка часто заморгал и отвернулся.

   – Черт, – вновь пробормотал его спаситель, скорее самому себе. – Убивать становится слишком легко. Помнится, я говорил не так давно одному принцу крови, что убийство – это дело принцев и им подобных, а не воров, ну не таких людей, как я. Я хорошо помню, как это случилось впервые! Это тоже было не так давно. Тоже ночью, в переулке. Нападавшие были похожи: трусливо выследили ничего не подозревавшую жертву, так же, как эти четверо. В тот раз, помнится, я помогал другу. Ну, вроде как другу. Ну, то есть мы тогда действовали как друзья. Я бросил звездочки, а потом все ходил вокруг да думал об этих мертвецах несколько дней. Это меня по-настоящему зацепило. Черт! С тех пор я через столько всего прошел и столько трупов повидал!

   Южанин покачал черноволосой головой.

   – На этот раз я мстил за друга, за человека, которого едва успел узнать. Но мне нравилась эта ходячая гора, черт возьми. Илье знает, почему я пошел дальше и положил еще и этого для вас.

   Катамарка сказал:

   – Потому что вы прирожденный герой. Об Ильсе я слышал. А кто же этот гигант?.. – спросил он и, оглядев валявшиеся трупы, поправился:

   – ..Был.

   – Его звали Митра, – сказал Йоль, – из Барбарии.

   – Черт, – сказал смуглый юноша. – Я провел с ним последние две недели, и он говорил мне, что он Бримм Киммериец. – Он с величайшей тщательностью вытирал сюрикены краем плаща убитого, где было поменьше крови. – Ну почему люди лгут!

   Катамарка хмыкнул.

   – И это в мою честь вы решили сегодня поменяться именами, – сказал он, дав понять смуглому юноше, что тот сам солгал.

   – У-гу, – молодой человек не стал развивать тему. Он снял свою большую шляпу, провел рукой по иссиня-черным волосам и торопливо надел ее опять, чтобы граф не принял это за подобострастный жест.

   Но вопрос почестей занимал сейчас Катамарку меньше всего. Он заметил глаза, которые смотрели, словно со дна колодца в полночь, зловещие, парализующие глаза, взгляд которых мог выдержать не каждый; правда, эти глаза были так глубоко посажены, что даже придавали лицу некоторое простодушие. При этом граф понимал, что за этим простодушным выражением крылись не мягкость и тупость, а уверенность в себе и сила. Этот молодой человек, весь в черном, знал, что делает, и делал хорошо.

   А заговорил он вновь тихо и мягко:

   – Я решил прийти в эту сомнительную часть города нынче вечером, потому что мне казалось, это будет забавно. Встретил в кабаке Бримма, то есть Митру, и эту как ее там. Он и впрямь варвар – из Барбарии, да! – и очень веселый. Был веселым. Мы отлично провели время, рассказывая небылицы, когда вы пришли и все испортили.

   Он выпрямился, заставив при этом свои звездочки куда-то исчезнуть, и гордо встретил взгляд Катамарки своими не правдоподобно черными глазами. Тьма и тени, несомненно, породили этого искусного метателя ножей, одновременно угрожающего и внушающего доверие.

   – Меня зовут Ганс, я с дальнего юга. Это я неделю с чем-то назад побывал в жилище Корстика.

   – Рад встрече, Ганс с дальнего юга!

   – Мы еще посмотрим. Йолю это не понравилось.

   – Ночь вероломных убийц и надменных союзников, мой господин.

   – Замолчи, Йоль, – сказал Катамарка, заметив, как Ганс повернулся оглядеть слугу. – Этот человек, похоже, все-таки спас нам жизни. Кроме того, он безупречно владеет оружием, болван, и крайне быстро отвечает на оскорбления! Ганс, я подозреваю, что нам все равно предстоит объясняться со стражей, но я не в силах понять, зачем нам оставаться здесь. Не убраться ли нам восвояси?

   Ганс с одобрением заметил, что граф Рокуэльский оставался столь же хладнокровным, как и в трактире. Он решил еще немного испытать его хладнокровие.

   – У меня много друзей в фиракийской городской страже. Катамарка оглядел его более чем скептически. Но Ганс не улыбался. Напротив, он сделал большие глаза, придав лицу невинное и бесхитростное выражение.

   – Я хочу сказать, что пять мертвых тел – это многовато, – сказал он. – Кроме того, я отослал ту женщину обратно в трактир, когда я.., э-э.., приступил к работе.

   – Женщина? – переспросил Катамарка. – О, вы имеете в виду девушку под вуалью.

   – Женщину под вуалью, – сказал Ганс. – Она недурна. Ах! – Он резко дернулся и посмотрел вниз. – Черт! Напугал меня, проклятый кот!

   Не правдоподобно большой, красно-рыжий кот из «Скучающего Грифона», казалось, материализовался из темноты позади молодого человека в черном. Он тут же стал тереться о его ногу, изгибаясь всем телом. Ганс смотрел на него сверху вниз.

   – Пропустил драку, дуралей. Не надо было лакать вторую кружку пива! Граф Катамарка, это мой кот Нотабль. Нотабль, граф Катамарка из Сумы. Он вроде ничего. А это его.., э-э.., человек, Воль.

   Кот отозвался низким раскатистым «р-р-р».

   – Йоль, – поправил Йоль сквозь зубы.

   – Нотабль, – сказал Катамарка, повторяя это престранное имя с преувеличенной почтительностью. Невообразимый кот, как заметил граф, отозвался на звук своего имени.

   – Это не я его так назвал, – заметил Ганс, однако это не прозвучало как оправдание.

   – Ваш.., кот?

   Молодой человек, назвавшийся Гансом, пожал плечами.

   – Я никогда не любил котов, а с Нотаблем мы настоящие друзья, поэтому он не может быть просто котом. Кроме того, он повсюду следует за мной, куда бы я ни пошел. – И он вновь пожал плечами. Катамарка кивнул.

   – Я.., понимаю, – сказал он, задаваясь вопросом, был ли этот юнец сумасшедшим или просто пребывал вне себя после пережитого.

   – Простите меня, Катамарка, Нотабль. Мне нужно отойти в сторонку…

   «Ага, – подумал Катамарка, – его рвет. Ну, тогда все в порядке. Он действительно потрясен… Убийство для него не такая уж повседневная вещь. Уж лучше иметь дело с ним, чем с прирожденным убийцей, вроде того огромного варвара».

Глава 2

   Катамарка не без некоторого удивления убедился в том, что этот Ганс с далекого юга и в самом деле знал «людей в красном», ребят из городской стражи Фираки. Хотя они уже много лет не носили красного, фиракийскую охрану продолжали именовать Красными. Для Ганса же любой стражник по-прежнему оставался охотником.

   Сержант, которого Ганс, приветствуя, назвал Римизином, вернулся в сопровождении четырех человек в сверкающих шлемах. На них были те же желтовато-зеленые туники, как и у предыдущих посетителей «Скучающего Грифона», – которых, кстати, нигде уже не было видно, – но поверх туник они надели кожаные доспехи, защищавшие грудь и спину. На этих кирасах, так же как на щитках, прикрывавших бедра, ремнях и сапогах, отсвечивали маленькие квадратные пластины из матового металла, который не походил на сталь. Все были до зубов вооружены мечами и кинжалами, а трое несли еще и копья. На шлемах и кирасах виднелись значки в виде символического пламени – символа Фираки. На сержанте был темно-синий плащ и шлем без навершия.

   За отделением сержанта Римизина следовала повозка с кучером, предположительно для перевозки арестованных или трупов, или того и другого вместе.

   К тому времени как Катамарка, Йоль, Ганс и кот вернулись в «Скучающий Грифон», большинство его покровителей уже исчезли, и женщина, которую подцепил Митра-Бримм, торопливо выбежала, чтобы обобрать трупы. Вернулась она со злыми глазами: кто-то умудрился опередить ее.

   Ганс встретил эту новость с легким подобием улыбки, окрашенной ностальгической грустью.

   – Ах, до чего же это напоминает мне родной дом, – пробормотал он растроганно.

   – Мы дождались вас, люди из стражи, только потому, что на этом настаивал мой старый друг Ганс, – проговорил граф Катамарка, вновь обретая свой царственный вид и напыщенную велеречивость. – Мы имели дело с трусливым нападением, четверо против двоих, и оказали сопротивление при дружеском содействии.

   «Сказал бы просто, что мы их спасли», – подумал Ганс, но вслух не вымолвил ни слова.

   Римизин кивнул.

   – Угу. И конечно, ни одного из нас не оказалось поблизости, когда требовалась помощь, да? Хозяин! Что здесь произошло?

   – Вы можете расспросить двоих ваших людей, которые были здесь, – произнес трактирщик сиплым голосом. – Им виднее.

   – Они были в форме?

   – Только в туниках, Рим, – вставил Ганс. – Они были не на дежурстве. Я их не знаю.

   – Пьяные?

   – Ну, они пили не больше других.

   – Вот почему ты предпочел не узнавать их. Ганс пожал плечами и изобразил улыбку. Это не вполне получилось. Сержант повернулся к трактирщику. У того на жирной шее висел кусок витой проволоки с нанизанными на него квадратными медными монетами, который фиракийцы называют «искорками».

   История трактирщика оказалась недлинной.

   – Эти четверо медов сильно буянили, и я прикинул, что они сюда приехали, в Фираку, работенку себе поискать, с оружием в руках, да не нашли ни черта. Я с ними говорил вежливо и тихо; только так и можно себя вести с вооруженными людьми, которые злы и недовольны. Они попытались приставать к вон тем достойным людям – ой, они уж ушли.

   Всегда так бывает, когда что-то случается. Даже у мирных граждан терпение лопается. Так или иначе, один из них что-то там сказал да и пригрозил меду – ну, то есть солдату из Медито. Навряд ли теперь они покажутся у меня завтра вечером.

   – Кто такой? – спросил Римизин.

   – Один клиент, – сказал трактирщик с невинным видом. – Да вот имя-то его я подзабыл.

   – Ну да, конечно.

   – Так вот, как уж я говорил, этот молодой парень вошел да и подсел к здоровенному варвару и девчонке вон там, и они там тихохонько сидели у стеночки. Кот тоже никому не мешал, и варвар, уходя, расплатился чин-чинарем. А до этого этот господин и его человек сюда вошли и прямиком к ним направились. Ну поговорили маленько. Я было подумал, варвар вроде как злиться начинает, но потом успокоился, и по всему видно, поладили они. Тут гляжу – четверо медов головы-то сдвинули и о чем-то толкуют тихонько, а до того некоторое время молча сидели. Потом они смылись, быстро и по-тихому. Оставили мне только что за выпивку причиталось. Ничего для заведения, понимаете ли.

   – Почему вы все вместе не ушли, Ганс?

   Ганс пристально посмотрел в глаза полицейскому.

   – Может, вы хотите разделить нас и посмотреть, совпадут ли наши истории, серж-жант? Римизин казался уязвленным.

   – Черт возьми, Ганс, не надо так. Мне приходится задавать вопросы. Мы должны все записать.

   – Граф Катамарка пригласил нас присоединиться к нему в «Сломанном Крыле». Как только Бримм согласился – это тот варвар, Бримм из Киммерии, так он мне представился, но Йоль сказал, что его звали Митра из Барбарии, – Катамарка сразу повернулся и вышел. Мы собрались, расплатились и вышли на улицу. Но не прошли и дюжины шагов, как услышали шум и увидели, что те четверо медов зажали двоих сумезцев вон в том тупичке.

   – Господин Катамарка, – спросил Римизин, – вы знали тех четверых медитонезцев? Почему они на вас напали?

   – Я их не знал. А о причине нападения догадаться нетрудно. Они прибыли в ваш город в поисках работы, ничего не нашли и были раздосадованы. Они сидели здесь и наливались вином. Я привлек их внимание, и они вышли, чтобы напасть на меня и моего человека и отнять у меня драгоценности.

   – Не говоря уж об одежде, – пробормотал Ганс.

   – Они даже не потребовали отдать им кошелек или что-то еще, – продолжал Катамарка. – Они просто напали. Их мечи были обнажены. Все произошло мгновенно; мы увидели блеск стали в лунном свете. Нам не хотелось сражаться с четырьмя мужчинами, тем более пьяными, которых невозможно урезонить. Поэтому мы предпочли бежать. К сожалению, мы оказались в этом глухом тупике. На бегу я вытащил меч и обернул руку плащом.

   – Вижу, он хорошо послужил вам, – сказал один из людей Римизина.

   Катамарка не удостоил взглядом ни его, ни изрезанный плащ.

   – Очутившись в ловушке, мы приготовились защищаться. Почти в тот же момент раздался дикий вопль, и мы увидели приближающегося великана-варвара.

   – С мечом наголо?

   – Совершенно верно. Двое нападавших бросились на него, а двое продолжали теснить нас. Я не видел, что случилось потом – я имею в виду с этими двумя и э-э-э… Митрой. Я был занят.

   – Бримм.., э-э-э… Митра атаковал с ходу и убил одного с первого удара, – сказал Ганс прежде, чем Римизин успел спросить. Он щелкнул пальцами. – Вот так. Другой же проткнул Митре живот – и он упал вперед, прямо на лезвие. Я там был, футах в тридцати позади, и я видел этого проклятого убийцу из-за тела Митры. У Митры ноги задергались, и я понял, что он умирает. Я не помню, кажется, я что-то бросил…

   Девушка кивнула.

   – Нож вошел убийце прямо в шею, – сказала она Римизину. – Я никогда не видела, чтобы кто-то так метко бросал, да еще так далеко и при свете луны! Сама-то я едва различала бледные пятна вместо лиц.

   Она запнулась и взглянула на Ганса. Остальные тоже разом посмотрели на Ганса, который внезапно напустил на себя еще более мальчишески-простодушный вид.

   – Я, ну.., я всегда хорошо видел ночью.

   – Мы знаем, – сказал Римизин. Он вновь обратился к девочке-женщине. – Что еще?

   Она выразительно пожала плечами.

   – Потом он отпихнул меня, велел возвращаться сюда, и это все, что я знаю.

   – Зато я все видел, – сказал Катамарка. – Разумеется, я не сводил глаз с лица человека, с которым сражался. Внезапно он замер, задергался, лицо его окаменело. Я и полоснул его, но, когда он упал, я понял, что Ганс запустил две метательные звездочки ему в спину. Четвертый мед, видя это, отвлекся на секунду.

   – И вы убили его?

   – Нет, это сделал я, – сказал Йоль. Он потрогал царапину на щеке. – За миг до того, как он чуть не искромсал мне, лицо!

   – Сержант, – позвал молоденький полицейский, врываясь в трактир с шумом, который обычно производят незначительные люди, обнаружившие что-то важное. – Ни на одном из тех пятерых нет кошелька, и только у одного на пальце кольцо – совсем дешевое.

   Римизин вопросительно переводил взгляд с Ганса на Катамарку.

   – Не смотри на нас так, Рим! Ты же не назовешь этот округ процветающим? Разве в подобных местечках люди, обнаружившие труп с кошельком на боку, оставят кошелек на месте?

   Сержант вяло улыбнулся.

   – Да нет, пожалуй. Милорд Катамарка не из тех людей, которому нужны деньги или которые стали бы обыскивать труп, а про тебя, Ганс, мы давно знаем, что деньги тебе не нужны.

   В то же мгновение что-то скользнуло по талии Ганса, и маленькая рука с острыми пальчиками вцепилась ему в бок.

   – Ц-ц-ц, – сказал Ганс Риму, оглядываясь вокруг. Он увидел, что рука принадлежала подружке Митры. Он вдруг припомнил ее имя: Джемиза.

   – Я отсюда всю ночь не отлучался, – сказал вдруг чей-то голос, и все посмотрели в ту сторону, где еще сидел один из немногих оставшихся на месте посетителей «Скучающего Грифона». Он ссутулился за столом, наклонившись над кружкой с пивом, словно корова, защищающая новорожденного теленка. Потрепанный завсегдатай выглядел так, словно единственная причина, по которой он не отлучался из трактира, заключалась в том, что он просто был не в состоянии этого сделать. Голос звучал так, словно раздавался из колодца. Или из пивной кружки.

   – Тот, кто не вмешался, чтобы защитить невинных, виноват больше других, – назидательно сказал ему дюжий Красный.

   – Тише, Джад, – сказал Римизин и обратился к Катамарке, Гансу и компании. – Ладно. Я убежден, что все было именно так, как вы рассказываете. Проклятие! Вот что происходит с некоторыми бедолагами-варварами, которые приезжают в город и поигрывают мускулами.., набрасываются на хорошо обученных вооруженных людей вместо того, чтобы остановиться и подумать хорошенько! Граф Катамарка, вы остановились в «Сломанном Крыле»?

   – Да.

   – Я не стану расспрашивать вас о том, что вас привело в Фираку, но мое начальство может заинтересоваться этим. Катамарка величаво посмотрел на него сверху вниз.

   – Я наведаюсь к ним завтра.

   – Спасибо, сударь. Вечный Огонь! Пять иностранцев, и все погибли за какие-то несколько мгновений! О.., мне нужно знать ваше имя.

   Прижавшись к Гансу, девочка-женщина сказала:

   – Я Джемиза.

   – Из Сиссэ? – Он разглядывал ее темно-красное покрывало.

   – Вообще-то из Мрсевады. Но это было.., давно.

   – А недавно из Сиссэ?

   Она пожала плечами, не отрываясь от Ганса.

   – Я предпочитаю ночью носить покрывало.

   – Могу я попросить вас открыть лицо? Прижимаясь к Гансу еще крепче, она вновь передернула плечами.

   – Зачем, сержант? До нынешней ночи я не видела никого из вас – включая вас самих и ваших людей. С Митрой у меня ничего не было; мы просто разговаривали, когда Ганс вошел. Его-то я сразу приметила, – особое ударение на слове «его» указывало, что Ганс был самым привлекательным мужчиной, какого ей доводилось видеть.

   – Угу. Пожалуй, мне не стоит беспокоить вас вопросом о том, чем вы занимаетесь, Джемиза.

   – Вообще-то, я богатая аристократка.

   – Угу.

   – Мы направлялись в «Сломанное Крыло», Рим, – сказал Ганс, – и все, что здесь произошло, случилось не по нашей вине. Можем мы теперь продолжить наш путь?

   – О, сержант, – сказала Джемиза. – Я как раз живу недалеко от «Сломанного Крыла», прямо за углом.

   Римизин посмотрел на нее и сказал «угу» с таким видом, словно съел незрелую хурму. Затем ответил Гансу:

   – Думаю, Ганс, мы с этим покончили, да. Как-то тебе уж очень везет в метании оружия, не так ли? Ты, может быть, собираешься в ближайшее время покинуть Фираку?

   Ганс бесстрастно выдержал его взгляд.

   – Вообще-то, да. Мне нужно домой, на ю.., юг. Домой. Сержант выглядел смущенным.

   – О, прости. Мне как-то неловко, что я об этом заговорил. Это была просто шутка. Угли и Пепел, граф Катамарка.., этот человек – герой в нашем городе.

   – Для меня тоже после нынешней ночи! Римизин кивнул:

   – Угу. Если бы вы знали Корстика. Большой рыжий кот прижал уши к голове.

   – Нет, – сказал Ганс мрачно. – Никому бы не посоветовал знакомиться с Корстиком. Не хочется думать о нем как о человеке. В противном случае мне было бы стыдно тоже считаться человеком.

   – Что ж, спасибо, что избавил нас от него, Ганс. И, веришь или нет, мне жаль, что ты уезжаешь. В любом случае… Синглас, тела погружены?

   В ответ на это последовал кивок старого тучного Красного, к которому обратился сержант.

   – Все в повозке, сержант. Джид готов трогаться.

   – В таком случае в путь.

   – Эй, Гане, – сказал Синглас. – Мы никогда не встречались и все такое, но, э-э-э, Ганс.., я живу в Фираке. Всегда жил. Спасибо. За Корстика. Ну то есть, что избавил от него, в общем.

   Ганс с застывшим лицом посмотрел на дозорного и кивнул.

   – Конечно, – сказал он. – Когда его не стало, Фирака превратилась в безопасное местечко, верно?

   Синглас с энтузиазмом кивнул. Ганс почувствовал, как пальчики Джемизы заплясали у него по ребрам; он знал, что она сейчас беззвучно хихикает под своим покрывалом.

   – Верно, – повторил он. – Что ж, спасибо, Синглас. Приятно, когда тебя ценят. Я знаю, что вам надо идти – отвезти этих чудесных безопасных покойников в какое-нибудь другое чудесное безопасное местечко, верно? Спокойной ночи. Спокойной ночи, Рим.

   Они уехали, а Ганс подумал, что слишком много народу знает о той ночи у Корстика, несмотря на то, что Аркала приложил все усилия, чтобы эти сведения не распространялись. Если он и впрямь прикладывал к этому усилия.

   Ганс взглянул на Джемизу.

   – Эта туника еще совсем новая, Джемиза, и я буду весьма благодарен, если ты перестанешь ковырять в ней дырки своими ногтями. Они так и впиваются мне в бок.

   Она задрожала, но руки не убрала.

   – Я б-боюсь отпускать тебя, Ганс. Ночь обещала быть такой приятной, а теперь я испугана до полусмерти.

   – Сдается мне, что ты свое выпил нынче ночью, Дэрри, – говорил трактирщик замызганному завсегдатаю, который посчитал нужным высказаться, что не покидал заведение всю ночь. Тот по-прежнему сидел за столом, поникнув над своей кружкой, словно увядший цветок.

   – Вроде бы один из этих медов говорил, что у них есть работа, – тихо и невнятно проговорил Дэрри.

   Ганс посмотрел в его сторону, но слова Катамарки показались ему в тот момент гораздо более интересными:

   – Давайте-ка убираться из этого места.

   Йоль всем своим видом показал, что давно готов к этому. Ганс кивнул и двинулся к выходу. Джемиза, как приклеенная, пошла рядом. То же самое сделал и большой рыжий кот.

   – Куда это вы так спешите? – весело окликнул их трактирщик.

   Ответом ему были четыре холодных взгляда, а затем вид четырех удаляющихся спин. Синий плащ графа живописно ниспадал до земли, взлетая от его каблуков.

Глава 3

   В красивой комнате на втором этаже трактира под названием «Сломанное Крыло» Ганс снял свою большую синюю шляпу и осторожно положил ее, стараясь не помять перо. Тем временем Нотабль обследовал комнату на наличие котоядных чудовищ и, не найдя таковых, запрыгнул подремать на высокий красно-коричневый шкаф. Граф Катамарка выказал некоторое удивление, когда Ганс отказался от эля, пива и вина. Он лишь вопросительно рассматривал сумезца своими темными глазами.

   – Я бы предпочел не задавать лишних вопросов, – сказал Катамарка. – Но не расскажете ли вы мне о том, как вам удалось узнать о Корстике и получить доступ в его убежище?

   – Пожалуй, не расскажу, – сказал Ганс. Его взгляд был темным, дерзким и горячим.

   – Ну пожалуйста, совсем коротко. Самую суть. В этот момент Нотабль встал и быстро потянулся. Он спрыгнул на пол, пожалуй, слишком близко от Йоля, так что тот вздрогнул и посмотрел на кота без приязни. Нотабль одарил долговязого зеленым скучающим взглядом. Он походил по комнате еще немного, еще раз обследовал помещение в желтоватом свете лампы, а потом устроился на круглом четырехцветном коврике возле стула Ганса.

   – Мяу, – сладко зевнул он, как обычно, пытаясь имитировать голосок котенка.

   Отвечая на вопрос Катамарки, Ганс заинтересованно рассматривал стену, сделанную, как казалось, из твердого дуба, хотя вряд ли это было так.

   – Этим городом управляет что-то вроде гильдии колдунов. Как ни странно, управляют они хорошо. У магов есть свод правил, когда им разрешается применять свои таланты, а когда нет. Корстик и еще один замечательный маг, Аркала, были самими одаренными из них. Во всяком случае, самыми могущественными. Корстику это не нравилось. Он хотел единоличного правления, и он начал к этому стремиться. Он стал таким могущественным, что нарушил все возможные правила и законы, и никто ничего не мог с этим поделать. Понимаете, это не мой город, и я никакой не знаток этих дел. У меня были другие причины стремиться в убежище Корстика, и я не собираюсь о них рассказывать.

   Катамарка кивнул, давая понять, что удовлетворен объяснением.

   «Опять я это сказал, – думал Ганс с некоторым огорчением. – Это уже настолько вошло в привычку, что я не могу остановиться. Проклятие, мне так надоело твердить, что я не интриган». Он продолжил рассказ, которому, как он знал, предстояло стать очень, очень коротким.

   – Когда я попытался проникнуть к нему во второй раз, он убил нескольких моих друзей такими ужасными способами, что говорить об этом невозможно. Чудовищными, магическими способами. Боги, как же я ненавижу колдовство! Я видел, как человек умирал, нанизанный на древесный ствол толщиной с вашу ногу. А Корстик поддерживал в нем жизнь, чтобы продлить страдания. Остальные трое… – о боги, – он превратил этих бедняг в живые факелы, выбрасывающие языки пламени в три раза выше человеческого роста. Короче, Корстик чуть не погубил и меня, но благодаря этому коту мне удалось одолеть его.

   – Это не кот, а настоящий сторожевой пес. Ганс посмотрел на графа и еле заметно улыбнулся. Он кивнул и запустил пальцы в ярко-рыжий мех кота, посапывающего возле его резного стула с гнутыми ножками. Хвост Нотабля слегка вздрогнул в ответ. Глаза чуть приоткрылись. Сейчас кот был сама кротость. Катамарка кивнул.

   – Полагаю, никому не доведется услышать всю правду о той ночи. Корстик не сможет рассказать, а вы с Аркалой не захотите.

   – Думаю, вы правы.

   – Могу я спросить вас, что вы унесли с собой из поместья Корстика?

   – Это нескромный вопрос, граф.

   – Я готов просить прощения, Ганс, – сказал граф с небрежным жестом. – Просто естественный интерес. Вы совершили великое дело для Фираки в ту ночь, и я хотел узнать, вознаградили ли вы себя.

   – Что ж, я расскажу вам, – сказал Ганс. – Так и быть. К тому времени, когда ужас и возбуждение поутихли, в дом набилось полно народу; там был Аркала, еще один мой знакомый сержант городской стражи Гайсе и толпа их людей. Я не вынес оттуда ни одной проклятой вещички и возвращаться туда не собираюсь.

   Он повернулся и уставился на Джемизу, все еще удивляясь собственной нерешительности, не позволившей ему втолкнуть ее в первую попавшуюся дверь по дороге сюда. Наверное, она затронула в нем какие-то струнки; изящная и привлекательная молодая женщина, проявившая такой повышенный интерес к его особе, не могла не всколыхнуть этих струнок.

   Ганс стряхнул с себя оцепенение и нахмурился: «Привлекательная! Я даже не знаю, привлекательна Джемиза или нет, там, под этим проклятым покрывалом!»

   – Не будешь ли ты так любезна снять это дурацкое покрывало, детка? Никто здесь не собирается нападать на тебя – какие бы ценности ты под ним ни прятала.

   – У меня есть имя! – Ее глаза вспыхнули и заискрились, словно темный нефрит, погруженный в масло. Она сдернула покрывало, и первое, что заметил Ганс, были полные чувственные губы, накрашенные помадой того же оттенка бургундского вина, что и покрывало. Прелестное личико заканчивалось внизу тонким подбородком с ямочкой, а ее носик был.., ее рот был…

   Ганс заморгал и вздохнул. Проклятие! «Созданная для поцелуев» – эти слова напрашивались сами собой. Уличная девчонка Джемиза была на редкость хороша! «А Мигнариал, наверное, ждет меня!»

   – Вам не откажешь в мудрости, дорогая, – сказал Катамарка. – Можно понять, почему вы предпочитаете прятать подобную красоту!

   Интересная вещь, Джемиза даже не пыталась прихорашиваться.

   – Вы пришли в «Грифон», чтобы найти меня, даже не зная при этом, как я выгляжу, – сказал Ганс. – Вы упомянули про мой дар передвигаться ночами и сказали, что ищете такого человека. Вы слышали о моих недавних делах, граф? Каковы ваши намерения?

   – Йолю я полностью доверяю, – сказал Катамарка. – Вы хотите, чтобы и она слышала то, что я собираюсь вам сказать?

   – Я ее не приводил! Она просто прилипла ко мне. Что вы сейчас предлагаете, выбросить ее в окошко?

   Джемиза издала тонкий горловой звук, от которого у Нотабля вздрогнул хвост.

   Граф Катамарка посмотрел мимо нее на задрапированное занавесками сводчатое окно с открытыми ставнями и улыбнулся.

   – Это необязательно. – Он сделал небрежный жест. – Йоль, дай ей несколько монет. Джемиза, спустись-ка вниз в общую гостиную, пока мы немного потолкуем о делах.

   – Хм-м! – Она выразительно посмотрела на мужчин. – Хм-м! – повторила она, не в силах найти слова, выражающие все свое возмущение. Ее недвусмысленно выставляли за дверь как раз в тот момент, когда она решила, что ей удалось утвердиться в потрясающей компании: герой Фираки и богатый аристократ. Она машинально начала натягивать на голову покрывало, когда ей вдруг пришел в голову веский аргумент. – А что, если меня там не будет, когда вам придет в голову спуститься?

   Трое мужчин молча уставились на нее.

   – Хм-м! – Джемиза удалилась, передернув плечиками. Йоль запер за ней дверь.

   – Нет, Йоль, – сказал ему хозяин. – Лучше открой дверь и постой возле нее, хорошо? Открытая дверь не привлекает любителей подслушивать.

   – Очень разумно, – прокомментировал Ганс. – Старая сумезская пословица? Катамарка засмеялся.

   – Нет еще. О, Ганс, кажется она назвала вас просто Гансом?

   – Я это тоже заметил, – равнодушно ответил Ганс. – Похоже, я ей понравился.

   – О да. Ганс… Вам доводилось слышать о кольцах Сенека? Ганс покачал головой. Внутри у него возникло некоторое напряжение, вызвав легкую судорогу, словно на спину ему прыгнула обезьянка. В нем проснулся фанатичный приверженец приключений. Ганс из санктуарских илсигов, как заметил недавно новый магистр Аркала, был авантюристом и искателем приключений по прозвищу Шедоуспан – Порождение Тени. Именно Шедоуспан насторожил сейчас уши.

   – Слово «кольца» всегда звучит интересно, – сказал Ганс. – Кольца, имеющие имя, это еще интереснее. «Кольца кого-то или откуда-то» – это звучит значительно и особенно интересно.

   Вопреки собственным словам он не подался вперед, демонстрируя заинтересованность. Напротив, он развалился, небрежно раскинув ноги. Катамарка подумал с любопытством, как быстро этому юнцу удастся при необходимости вскочить из такой расслабленной позиции. Возможно, очень быстро, если потребуется; южанин двигался с грацией танцора или кошки.

   Граф кивал головой.

   – Вы поняли меня правильно. Драгоценности Сенека очень древние, настолько древние, что для многих они представляются лишь легендой. Это неверно. Они существуют, во всяком случае, три прекрасных кольца, и мне известно, где они находятся.

   – Хм-м, – осторожно хмыкнул Ганс. – И что же, они ценные?

   – О, я бы сказал, что мы могли бы управлять всей Фиракой с их помощью, если бы захотели.

   Шедоуспан внутри Ганса насторожил уши с предельной кошачьей чуткостью. Ганс фыркнул.

   – Фирака! Я мог бы найти лучшее применение этим кольцам, граф! Я не являюсь гражданином этого города и не собираюсь задерживаться здесь. Между прочим, вы узнали обо мне многое из того, чего вам не следовало бы знать. Позвольте в свою очередь спросить: Катамарка, вы маг?

   – Нет.

   – И не имеете отношения к чародейству?

   – Не имею отношения к чародейству. Ганс кивнул, заметно повеселев.

   – Вам известно, где находятся некие древние кольца, и вы хотите их заполучить. При этом вам необходим я. Предположительно, чтобы украсть их для вас.

   – Вы дважды угадали. Для кражи колец требуется личность с вашим талантом и опытом, Ганс! Со способностями, которыми ни я, ни Йоль, смело признаюсь в этом, не располагаем.

   «Потому что вы такие величественные, благородные, честные и достойные», – подумал Ганс, но ничего не сказал. При этом он был невозмутим и знал, что в глазах у него не отразилась эта мысль.

   Граф Катамарка искоса смотрел на него.

   – Не заключить ли нам соглашение прежде, чем я продолжу?

   – Что делает эти кольца такими недоступными, граф? Что их охраняет?

   – Ганс.., я не имею ни малейшего представления. Хорошие люди пробовали в прошлом. Ганс хмыкнул без улыбки:

   – И плохие люди тоже, готов поклясться.

   – Без сомнения. Я имел в виду, что те люди умели проникать туда, куда нет доступа, избегать ловушек, обманывать часовых и уходить с.., ну, с тем или этим, в зависимости от обстоятельств.

   – Угу. Люди эти были не столь хороши, как я, – сказал Ганс утвердительно. – Но…

   – Согласен, – сказал Катамарка. Его вытянутая рука, затянутая отливающей серебристым блеском тканью, медленно, неосознанно вращала бокал. – Так или иначе, я пришел к выводу, что вы прибыли в Фираку, потому что слышали о кольцах.

   – Не слышал, – сказал молодой человек. Он выглядел совершенно расслабленным: развалился на стуле, вытянул ноги в черных кожаных штанах и свесил руку. Пальцы легко касались ярко-рыжего меха. – Я просто.., просто приехал сюда. Вы, кажется, упомянули ловушки и часовых? Какого рода ловушки и какие часовые?

   – Ганс, повторяю и заверяю вас: не имею ни малейшего представления.

   Два человека смотрели друг на друга в молчании, полном раздумий о часовых и ловушках, расставленных вокруг колец. Трех очень, очень ценных колец. Первым заговорил сумезский дворянин:

   – Напоминаю вам, что я спросил, стоит ли нам заключить соглашение определенного рода, прежде чем я продолжу. Ганс пожал плечами, и Катамарка продолжил:

   – Я укажу вам местонахождение безделушек, и мы пойдем туда вместе. Украдем мы их тоже вместе. Разделим их в соотношении семь к трем и разойдемся в дружбе и согласии. И богатстве.

   «Безделушки», – подумал Шедоуспан, мысленно фыркнув. Тем не менее он кивнул. Однако граф, судя по всему, ждал формального ответа. «Должен ли я верить в то, что он мне доверяет? – Ответ пришел быстро и легко – Разумеется, нет. И он осведомлен, что я знаю о его недоверии. Без сомнения, он знает, что я ему тоже не доверяю».

   – Хорошо, – сказал он. – Сделка справедлива. Без меня у вас нет шансов добыть кольца. Совершенно очевидно, что я заслуживаю семь долей к вашим трем.

   Катамарка улыбнулся:

   – Вы меня не правильно поняли. Без меня вы даже не узнали бы о кольцах и без меня не найдете их. Семь долей мои. Ганс выпрямился и пристально посмотрел на собеседника.

   – Давайте удостоверимся, что я правильно понял, чего вы хотите и что предлагаете, граф. Вы хотите, чтобы я отправился в некое исключительно опасное место и украл некие чрезвычайно ценные маленькие предметы, которые находились там в течение очень, очень долгого времени. А находятся они в некоем месте, куда трудно пробраться и которое охраняется бог знает кем в неизвестном числе. Предметы эти нужны вам для ваших целей, о которых вы предпочитаете умолчать, и у меня имеется смутное подозрение, что вы стремитесь завладеть ими не просто потому, что любите украшения или хотите увеличить свое богатство. Стоимость одного из колец составит приблизительно тридцать процентов, но вы же не собираетесь отдавать его мне. Вы что, намереваетесь продать их?

   Катамарке удалось выдержать взгляд собеседника.

   – Ганс, дело не только в кольцах. Просто они – единственное, чего я хочу. Все остальное, что вы найдете и сумеете унести – ваше, распоряжайтесь этим по вашей воле. Нет, я не собираюсь продавать кольца Сенека.

   На Ганса произвела впечатление стойкость графа.

   – И вам остается надеяться, что я не слишком возжелаю их, когда найду, и отдам вам, так?

   Ганс насмешливо фыркнул. Он поднялся со стула одним плавным движением, которое заставило руку Йоля дернуться по направлению к мечу, а Нотабля тревожно открыть глаза. С поразительной грацией юноша в черном сделал пару бесшумных шагов, и собеседникам стало ясно, что это и есть его настоящая походка – скользящее движение, при котором тело оставалось неподвижным.

   Без видимых попыток драматизировать ситуацию он повернулся к собеседникам.

   – Граф Рокуэлл, мне представляется, что дело у нас не выгорит. Я слишком мало знаю. Вы не говорите мне, почему вы так жаждете этих колец и что вы собираетесь с ними сделать, за исключением того, что вы не собираетесь их продавать. Мне же вы предлагаете третью часть. Третью часть чего? Того, что смогу найти там.., куда я отправлюсь, если смогу оттуда выбраться. Это очень одностороннее соглашение. У меня много других дел. Конечно, я не получу колец Сенека, но останусь невредимым.

   Катамарка вздохнул и отринул колебания:

   – То, что я пытался вам предложить, было деловое сотрудничество, а не найм, Ганс. Тем не менее: я вручу вам двадцать золотых фиракийских огников сегодня вечером и еще двадцать после того, как вы передадите мне три кольца. И вам по-прежнему будет принадлежать то, что вы сумеете унести оттуда.

   Ганс сел, опершись локтем о стол. Хвост спящего кота вздрогнул и свился в кольцо, а Йоль притворился, будто у него просто зачесалось бедро.

   – Я редко отказываюсь от второго предложения, граф Рокуэлл, – сказал юноша мягким голосом. – Давайте сойдемся на двадцати пяти и двадцати пяти, – продолжал он, глядя в глаза Катамарке, – только сорок серебряных огников сегодня вечером, а остаток, также серебром, после того, как я вручу вам украденное. – Он торопливо поправился:

   – Я хотел сказать, кольца… Кольца.

   Катамарка выглядел удивленным, однако кивнул. Вместо сорока золотых монет с вычеканенными на них сердечками и пламенем – символами фиракийской святыни – этот затянутый в черное чудак требовал пятьдесят, но не золотом, а серебром.

   – Пожалуй, я соглашусь на это, Ганс.

   – Хорошо. Где кольца?

   – ..трудность заключается лишь в том, что у меня с собой сегодня только двадцать. Но, признаюсь, вы разбередили мое любопытство. Вы отвергаете золото и хотите серебро? Прошу прощения, но почему?

   Впервые граф и его слуга увидели улыбку Ганса.

   – Золото – магическое слово. Золото привлекает внимание и, как правило, требует обмена, – проговорил он тихо и неторопливо. – Дай людям золото, и они приходят в возбуждение, а все вокруг замечают это и долго потом говорят о вас после вашего ухода. А серебро, знаете ли.., любой может истратить все свои медяки и найти серебряную монетку на дне кошелька. Я, безусловно, не люблю привлекать внимание, Катамарка, во всяком случае, не таким способом.

   Катамарка многозначительно посмотрел на Йоля и улыбнулся.

   – Я понимаю вас и признателен за то, что вы удовлетворили мое праздное любопытство, Ганс. Однако, если пожелаете, я могу в любой момент пойти к меняле и вручить вам плату невинными простецкими медяками.

   Йоль фыркнул.

   – Целую тачку. – Ганс хихикнул, затем громко рассмеялся. Нотабль покачал хвостом и повел ушами. Глаза кота, однако, оставались закрытыми.

   Катамарка посмеялся вместе с Гансом и устроил целое представление из опорожнения своего кошелька. Сначала он принялся было вытряхивать его содержимое на стол, но потом передумал и передал кошелек Гансу.

   – Вы задали вопрос о кольцах Сенека. Вы были очень близки к ним, Ганс. – Катамарка издал сухой смешок, напоминавший шуршание опавших листьев. – Они в убежище покойного Корстика.

   Смех Ганса оборвался.

Глава 4

   «Никому нельзя верить, никогда, – думал Ганс, шагая к дому – квартирке на Кошенильной улице, в которой он жил вместе с Мигнариал. – Его первым инстинктивным желанием было обмануть меня. Дележ семь к трем он взял просто с потолка – мы не говорили ни о семи к трем, ни о девяти к одному, вообще ни о чем подобном. Три кольца, вот о чем шла речь. Но у Катамарки инстинкт вводить в заблуждение, обманывать. Человек, у которого поменьше опыта в подобных делах, чем у меня, легко купится на подобные уловки!»

   На нем была модная фиракийская шляпа с перьями и его любимый большой плащ, матово-черный с блестящей черной каймой. Он любил плащ, во-первых, за цвет, а во-вторых, за то, что в нем он казался выше. Под плащом он, не скрываясь, носил пять ножей и меч с красивой рукояткой и эфесом. Несмотря на торопливый шаг, он не сменил своей скользящей легкой походки. Смотрел он прямо перед собой, напустив на себя грозный вид, который отпугивал разбойников и карманников, а также честных граждан, которые опасались, что зловещий прохожий в длинном плаще цвета ночи может сам оказаться разбойником или карманником.

   С другой стороны, всеобщее внимание привлекал тот факт, что закутанный в черное прохожий шествовал в сопровождении огромного рыжего кота, который независимо вышагивал сбоку с высоко поднятым хвостом. Нечто в глазах Ганса, а также наличие такого количества острых клинков, открыто посверкивающих здесь и там, убеждали людей воздерживаться от реплик или произносить их достаточно тихо.

   Нотабль шел рядом с Гансом то с одной, то с другой стороны, время от времени убегая вперед, задрав хвост и осматривая интересные места. Однажды послышался собачий лай, и в глазах Нотабля загорелась надежда. Но из этого ничего не вышло Собака оказалась привязанной во дворе, и ей не суждено было узнать, как ей повезло в тот вечер!

   Шагая по улицам, Ганс остерегался всадников, хотя в этом городе наездники заставляли скакунов идти умеренным шагом и держались точно середины улицы. Кроме того, Ганс ценил фиракийские законы, запрещавшие колесницам появляться в городе. Он лишь соизволил посторониться, пропуская задрапированный трепещущим зеленым шелком паланкин, покачивавшийся на плечах четверых рабов или слуг, чьи короткие туники открывали узловатые икры. Он знал, что они несут кого-то, наделенного властью или богатством – возможно, и тем, и другим, и ему вовсе не хотелось оскорблять кого-либо. Не сегодня.

   Его также не интересовало, кто это мог быть, так же как не интересовала его шлюха с обнаженной грудью – она обнажила ее ровно настолько, чтобы закрыть только соски. Он думал о кольцах, в том числе о том, что было завернуто в ткань и спрятано на дне его кошелька, висевшего на поясе. Это напомнило ему о той ночи у Корстика и о словах мага Аркалы.

   – Ганс, – сказал тогда Аркала, – что они тебе пообещали? В тот раз Ганс сказал правду:

   – Все, что я смогу унести оттуда в дополнение к статуэтке. Аркала хмыкнул:

   – Прошу извинить меня. Я не собирался смеяться над тобой. Выходит, ты и этот кот спасли город, но ты остался безо всякого вознаграждения для себя!

   Шедоуспан пожал плечами, испытывая непривычное чувство: это было смущение. И тут у него промелькнуло воспоминание о резном кольце на пальце у мертвого Корстика. Им-то он и завладел по праву победителя…

   Это кольцо с грифельно-черным камнем уютно расположилось в его надежно укрытом кошельке, пока он шагал домой в сгустившихся сумерках, размышляя о нем, о кольцах Сенека и Катамарке, а также о всех остальных вещах, которые могли остаться среди сокровищ мертвого Корстика. Некоторое время спустя он уже почти улыбался, думая о том, что надо бы обсудить все это с Мигнариал.

   Его Мигнариал. При этой мысли он слегка нахмурился; все еще его Мигнариал, девушка, которую он увез из Санктуария после того, как ее мать была убита, а Ганс расправился с убийцей. Она все еще оставалась его женщиной, так же как он оставался ее мужчиной, но, боги, как же она изменилась с тех пор, как они оказались здесь, в этом далеком северном городе!

   Он тоже, конечно, изменился, сам того не осознавая: увозя ее из Санктуария и направляясь сюда, в Фираку, он принимал на себя ответственность за кого-то кроме себя самого, возможно, впервые в жизни. По пути сюда он сражался за нее; затем легко поддался ее уговорам разделить с ней ложе, а потом принял на себя ответственность еще и за рыжего кота, а позже и за странную кошечку – оба существа оказались жертвами колдовства, безграничной и не знающей устали злой воли Корстика. Он стал состоятельным человеком после продажи коней, которых увел у тейана, разбойников пустыни; а до этого имел дело с лесным разбойником во главе с Синайхалом, жившими немного к югу от Фираки. Он узнал о процентах, о том, как деньги сами по себе могут умножаться в банке, если их не брать. Он стал покупать вещи: не столько для себя, сколько для Мигнариал и их квартирки.

   Но Мигнариал! Сколько всего с ней произошло: она стала женщиной, у нее появился мужчина, а значит, ответственность. Когда она покидала Санктуарий, ей было восемнадцать; она вела уединенную от мира жизнь в большой семье с чудесной матерью. И у нее был дар: способность ясновидения, унаследованная ею от предков из народа с'данзо.

   Теперь у нее было то, чего Ганс никогда не имел, разве что временно: работа. Его женщина оказалась более чем талантливой, и теперь, после смерти Корстика, для с'данзо в Фираке было полное раздолье. Мигнариал завоевывала признание. Она сделала свой дар профессией, гадая на базаре, раскинувшемся вдоль улицы Караванщиков. И теперь она могла смотреть ему в глаза и выражать свое неодобрение, эта юная женщина, которая так долго восхищалась им, будучи всего лишь впечатлительной девочкой, опекаемой родителями.

   Она любила Ганса и, хотя была на несколько лет моложе его, порой чувствовала себя старше, поскольку ее не обуревало столько противоречивых желаний, ей не приходилось снова и снова что-то кому-то доказывать. Она уже не находила его ночные отсутствия столь романтичными. Она, казалось, больше не могла сдерживать своего неодобрения, пытаясь изменить в Гансе то, что так привлекало ее к нему прежде, как к мятущейся, овеянной романтическим ореолом личности.

   Она радовалась, что он нашел временную работу в качестве охранника каравана, несмотря на то, что это было опасно.

   У них были деньги, у нее была работа, зачем ему было воровать?

   Он только вздыхал и пытался ответить – или, что более характерно, отказывался отвечать, напуская на себя обиженный вид.

   Он не знал точно, сколько ему лет; может, двадцать два, может, больше или меньше. У него никогда не было отца, и он мало общался со своей матерью, которая мимолетно знала его отца. Он вырос на улице и был воспитан вором. Во всяких уличных ситуациях он отличался исключительной зрелостью; во всех остальных отношениях он был мальчишкой и в какой-то степени осознавал это, хотя и не соглашался с этим. Задиристость сироты-бастарда была способом скрыть от окружающих свою душу, полную желаний, боли и неуверенности. Ночную «работу» сравнивали с тараканьей. Именно так это называлось в Санктуарии, потому что таракан – существо, которое выходит только ночью. Почему он продолжал вести ночную жизнь? Потому что должен, пытался он втолковать ей. Потому что это было его занятием. Он делал это лучше, чем кто-либо другой. Его способность взбираться по стенам, двигаться бесшумно и исчезать в любом островке тени была непревзойденной.

   Кроме того, это была его потребность. Взбираясь на неприступную стену, воруя то, что невозможно украсть, он самоутверждался. В то же время он достиг того счастливого слияния работы и игры, которым могут наслаждаться немногие живущие на этом свете.

   Было еще нечто, что Аркала мгновенно распознал в нем в ту ночь в убежище Корстика, в последнюю ночь Корстика. Ганс был Шедоуспаном, испытывавшим острую потребность в приключениях и еще более в опасности. Он сам себе не признавался, насколько сильно он любил этот всплеск возбуждения в крови, от которого все его тело начинало звенеть. Да, он не мог без этого.

   Мигнариал слышала, как Аркала говорил эти слова, она любила и уважала Аркалу, но все же не могла этого понять, не могла принять. Было в Гансе еще кое-что, чего не упомянул Аркала. Возможно, Мигнариал теперь это знала, хотя и не признавалась себе в этом. Несмотря на все свое обаяние и кажущуюся уступчивость, Ганс был самодостаточным одиночкой.

   Трудно все время пытаться быть половинкой пары. Ему хорошо удавались дела, связанные с крайним напряжением телесных возможностей, и он на самом деле любил это. С гораздо меньшим успехом он решал всякие душевные затруднения; он ни в чем не признавался себе и даже был нечестен перед самим собой, ему то и дело приходилось что-то доказывать самому себе, и он всячески избегал всех этих душевных сложностей. Беда заключалась в том, что такое поведение было наихудшим из всех возможных для человека, который старался стать половиной пары:

   Он не запретил себе поддаваться случайным телесным соблазнам на стороне. Мигнариал догадывалась об этом и, возможно, относилась к этому с пониманием. У нее было невероятно зрелое отношение к подобным вещам: тела, повторяла он слова своей матери, не предназначены для обладания, не говоря уже об отдельных частях тел.

   Если бы он знал о тайных мыслях, которые обуревали ее в такие ночи, когда он, напуская на себя обиженный вид, становился агрессивным и вихрем уносился из дому!

   «Иной раз я понимаю, какая я незрелая девчонка, – думала она как-то раз после того, как он в бешенстве ушел вместо того, чтобы разумно поговорить. – Больно сознавать, что он так много повидал в этом мире, у него такой богатый опыт, в то время, как я – совершенная простушка. Я раздражаю его, потому что не знаю, как себя вести, и в результате веду себя как некая смесь моей матери, меня самой и.., какой-то глупой девчонки. Но все же в других отношениях он такой мальчишка! Иногда я чувствую себя рядом с ним гораздо старше, скорее матерью, чем его.., чем его.., его женщиной.

   О, Ганс, Ганс, зачем тебя наказали, наделив столь бурными страстями!

   Почему я не могу стать настоящей женщиной, а ты – зрелым мужчиной ?»

   Но незаконнорожденный сирота не догадывался об этих мыслях и, шагая домой, решил солгать ей о сущности той сделки, которую заключил. У нее было занятие, а у него нет, и это раздражало. Теперь у него тоже есть. Да, решил он, он не скажет ей всей правды о предложении графа. У Ганса уже не осталось никаких сомнений на этот счет к тому времени, как он добрался до двухэтажного дома, выходящего передним фасадом на Кошенильную улицу, а задним в проулок – обстоятельство, которое Ганс неоднократно находил весьма удобным. Он заметно повеселел и даже почтительно раскланялся с каким-то стариком в капюшоне. Ганс знал, что прохожий был в годах, поскольку прятал свои морщинистые ноги с распухшими коленями под длинным балахоном, чего не стал бы делать ни один молодой мужчина в Фираке. Темно-синяя ткань была окаймлена многочисленными полосками по подолу и рукавам.

   Ганс уже привык к тому странному обстоятельству, что в городе Пламени, над которым возвышался огромный храм, никто не носил красного.

   Капюшон вежливо качнулся в ответ, и «балахон» удалился своей дорогой.

   Нотабль, естественно, решил попридержать события, неторопливо облегчаясь. Ганс издал преувеличенно громкий вздох и ждал, нетерпеливо переминаясь, пока кот предавался обязательному ритуалу вдумчивого обнюхивания собственной мочи. Гансу это надоело раньше, чем Нотаблю, и он двинулся дальше. Нюхнув последний раз, чтобы лишний раз доказать свою независимость, кот задрал хвост и с жалобным мяуканьем поспешил следом.

   – Тише, Нотабль, – пробормотал Ганс. – Мигни, наверное, спит.

   Невообразимо огромный кот отозвался тонюсеньким горловым звуком.

   Они поднялись на второй этаж и увидели, что она ждет в полном бездействии. «Конечно, – подумал Ганс, испытывая болезненное чувство вины, – уже очень поздно, время обеда давно прошло». Нотабль направился прямиком к своей миске, которая своим огромным размером походила на что угодно, кроме миски мелкого животного. Увидев, что она пуста, он уселся рядом с таким укоризненным видом, словно не ел несколько дней.

   Мигнариал не спала. Мигнариал сидела и ждала. Разумеется, она слегка дулась из-за того, что ее мужчина где-то задержался и к тому же уже поел, ибо она любила готовить для него. Она была неотразимо хороша со своим водопадом темных волос и прелестной фигуркой, задрапированной в ярко расшитое платье, которое ему очень нравилось, несмотря на то, что было подарено не им, а благодарным клиентом. И все же, когда он обнял ее, вышло так, будто она разрешила себя обнять, и он тут же напрягся.

   – Прости, я задержался. Мой новый работодатель пригласил меня пообедать, и я не мог ему отказать.

   Выражение ее лица смягчилось, словно солнце пробилось из-за туч.

   – О, я понимаю, Ганс, – сказала она своим мягким девичьим голосом. – Я знаю, что ты не мог сообщить.., но расскажи же мне об этом новом работодателе.

   Он показал ей деньги Катамарки – это был аванс, оставшаяся сумма ему причиталась после выполнения дела.

   – Это богатый человек из Сумы, который опасается отправляться в обратный путь без защиты. Я буду его охранять. – Он улыбнулся, призвав на помощь все свое обаяние, ибо ему было не по себе от собственного вранья. – Итак, мы договорились, что мне придется съездить в Санктуарий, причем он оплачивает мне оба конца!

   Она выглядела испуганной:

   – Охранником? Вооруженное сопровождение каравана? Представь, что у него есть основания беспокоиться, дорогой. Его опасность станет твоей! Тебе придется сражаться.

   Он искоса посмотрел на нее с дразнящей улыбкой.

   – Ах, Мигни.., помнишь наше путешествие сюда? Представь, что мы ехали с караваном.., разве смогли бы нас ограбить эти проклятые тейана? А «добрый» старый Синайхал разве напал бы из засады?

   После того, как кочевники-тейана забрали в пустыне их коней и провизию, Шедоуспан подождал ночи и пробрался в их лагерь. Он вернул отнятое сторицей, включая новых коней и несколько жизней. Что касается Синайхала, то это был вероломный разбойник, который показал им неверную дорогу в лесу, а сам притаился там, собираясь убить Ганса. После поединка на мечах Ганс и Мигнариал получили еще двух лошадей, а также благословения тех людей, которые были без ума от радости, что разбои Синайхала закончились вместе с его поганой жизнью.

   Сейчас Ганс надеялся, что Мигни не вспомнит о том, что, если бы они путешествовали не одни – какая глупость! – ас караваном, они не завладели бы всеми этими лошадьми, которых потом удачно продали. Она не вспомнила.

   – Но-о, Ганс, я надеялась…

   Решение солгать насчет своей работы заставило Ганса занять оборонительную позицию, и он посуровел голосом и лицом.

   – Проклятие, Мигни, ты всегда беспокоишься, как бы я не оказался в опасности! Ты не хочешь, чтобы я взбирался по стенам, не хочешь, чтобы я воровал, не хочешь, чтобы я предпринял невинную маленькую прогулку на юг в качестве телохранителя благородного графа. Чем, по-твоему, я должен заняться, стать портным или брать у тебя уроки ясновидения?

   И под конец, глядя в ее болезненно исказившееся лицо, он добавил еще один штрих к своей лжи:

   – По крайней мере, это работа, а не воровство!

   Она тут же начала извиняться, чувствуя себя виноватой за то, что так холодно приняла его добрые вести, и он тоже, в свою очередь, почувствовал себя виноватым. Так всегда случалось, когда он лгал и делал ей больно. Он был уверен, что между мужчиной и женщиной не должно быть лжи. Как и у многих других, такое чувство вины вызывало желание самооправдания, а оно в свою очередь порождало вызывающее поведение.

   Он стремился к этому неосознанно, но всегда находил повод вновь вихрем умчаться оттуда, где была она. На этот раз он ушел, даже не захватив с собой широкополую фиракийскую шляпу с перьями. Она не окликнула его, но он знал, что она плачет, и это не доставило ему удовольствия.

   «Я не могу измениться так, как она хочет, – расстроенно думал он, – но черт меня подери, я хотел бы измениться!»

   Нотабль догнал его на улице, издав тот причудливо тонкий булькающий звук, какой он всегда издавал, когда хотел пообщаться во время прогулки. Ганс знал, что Мигнариал пришлось выпустить кота, и он сделал вид, что не заметил его. Боги знают, сколько раз сам Нотабль его игнорировал!

   – Мммау?

   – Цыц, Нотабль, я схожу с ума, и мне нужно подумать. Нотабль задержался, чтобы обнюхать два-три стебелька чахлой травки, по кошачьей привычке стараясь продемонстрировать свою незаинтересованность в обществе этого верзилы, с которым его связала судьба. Мало кто уловил бы то впечатление, которое произвели на кота цокот копыт и позванивание колокольчиков – еще одно городское установление – на проезжавшей продуктовой колымаге; однако Ганс заметил, что кот отреагировал на повозку и здоровенных лошадей быстрым подрагиванием хвоста.

   – Хочешь дыньку, эй, парень? – окликнул его возничий.

   – Не-а, у моей девушки уже есть две кругленькие, – отозвался Ганс и пошел своей дорогой, а хихикающий возчик двинулся своей.

   Испытывая особенно сильную потребность доказать что-то, Ганс направился в богатый квартал и принялся высматривать подходящий дом. Нотабль так увлекся рысканием и вынюхиванием, что его пришлось окликнуть и приказать остановиться. Он уловил смысл восклицания Ганса, но не стал делать вид, что оно ему понравилось. Шедоуспан оставил внизу свой плащ и пушистого компаньона, а сам начал взбираться по стене с той легкостью, с какой другие взбираются по лестнице. Тихой тенью мелькнул он на крыше и перепрыгнул на другое здание из розового камня, весьма распространенного в Фираке.

   Похожий на тень и столь же бесшумный в своих мягких мокасинах, он передвигался по стене, чтобы заглянуть в открытое окно спальни на третьем этаже.

   Глаза человека-тени пронзили сумрак спальни. Ага, здесь есть чем заняться: крупный мужчина спал на боку в своей постели и при этом даже не храпел! Теперь уже не Ганс скользнул в комнату, двигаясь незаметно, словно время, и видя в темноте лучше кошки. Это был Шедоуспан, мастер своего дела, и его мокасины не издали ни малейшего звука, когда он спрыгнул с подоконника. Не сводя глаз со спящего, он стал медленно продвигаться к нему.

   При малейшем изменении в дыхании спящего он застывал на месте. Отступив в одну из глубоких теней, наполнявших комнату – и полностью исчезая при этом, – он ждал, пока дыхание вновь не становилось ровным и глубоким. Улыбнувшись, он взял со стула возле кровати усыпанную драгоценностями застежку для плаща и тут же отпрянул в спасительную тень, когда хозяин спальни издал хрип и перевернулся на спину.

   Минута за минутой проходили в ожидании, пока Шедоуспан молча стоял, распластавшись вдоль стены и глядя на человека, лежавшего на кровати. Он был вором, «тараканом», гордившимся своими «тараканьими» способностями, но нападать он не любил. Человек, вынужденный причинить вред тому, кого он обворовывал, должен признаться в неумелости. Через некоторое время мужчина начал похрапывать, и одна лишняя тень покинула его спальню.

   Черный призрак выбрался из окна и двинулся вдоль карниза, застывая при каждом звуке снизу; затем взобрался на крышу, перепрыгнул на другую и никем не замеченный соскользнул вниз, так и не побеспокоив бывшего владельца красивой застежки. Нотабль поджидал возле плаща. Ему совсем не нравилось то, что его оставили одного, и он выражал это длинным раскатистым ворчанием. Но коту было трудно тягаться с человеком в способности карабкаться по стенам, и Шедоуспан на этот раз предпочел не брать его с собой.

   Нотабль осуждающе смотрел на своего компаньона, который показывал зубы в этом странном оскале, присущем людям.

   – Легко, как пирог разрезать, – пробормотал Шедоуспан, и Нотабль откликнулся утробным мурчанием.

   Воодушевленный удачей, вор решил отпраздновать победу, прогулявшись в центр города, в отличный трактир под названием «Зеленый Гусь». По дороге, пробираясь через ночной город и ныряя в каждую тень, он вытащил из кожаного кошелька на поясе кольцо Корстика, надел его на средний палец. Оно было резным, и ему казалось, что это придает ему более богатый вид. Словно ему, незаконнорожденному воришке из Низовья Санктуария, было самое место там, куда он направлялся.

   И вновь, в который уже раз, его пристрастие к игре в прятки, стремление все видеть, а самому оставаться невидимым, навлекло на него беду.

   Пробираясь темной боковой улочкой, он услышал знакомый звук и успел упасть на одно колено, дав клинку просвистеть у себя над головой. Он не успел задуматься над тем, почему никто не приказал ему остановиться и не попытался что-то у него отнять; его просто пытались убить. Очевидно, кто-то притаился и поджидал его! Краешком сознания, еще сохранившим способность рассуждать в то время, как чисто природные навыки брали верх, Шедоуспан на мгновение припомнил тех медитонезских наемников, у которых могла оказаться пара мстительных дружков.

   Сам себе удивляясь, что еще способен двигаться и дышать, он откатился к стене с кинжалами в обеих руках, и из тени посмотрел на своего противника. Вид нападавшего рассеял все подозрения насчет медитонезцев.

   Убийца был совершенно нереальной фигурой. Это был человек с головой хищной птицы, украшенной ярко-желтым изогнутым клювом, столь естественно прилаженным, что отпадала сама мысль о маске. Делая резкий выпад мечом, Шедоуспан боковым зрением заметил еще одного нападавшего, размахивавшего алебардой с длинным лезвием. С отчаянным усилием Ганс отпрянул в сторону и, внезапно оборвав атаку на первого стервятника, почти распластался по земле и отрубил ногу второму. Тот упал без крика, но у Шедоуспана не было времени торжествовать победу: ему предстояло увернуться от первого стервятника. Тот, тоже без единого возгласа и видимого сострадания к агонизирующему партнеру, хладнокровно замахнулся еще раз, намереваясь покончить со своей легкой мишенью в этом темном переулочке.

   Тем временем Нотабль, опустив хвост и прижав уши, шнырял тут и там, словно не понимая, что происходит, и не делал никаких попыток напасть на врагов. Такое поведение было странным для сторожевого кота, обученного нападать. Это было равносильно тому, что он внезапно предпочел бы пиву молоко.

   Клинки сходились с лязгом, который делался еще нестерпимее, отражаясь от стен, сжимавших узкую улочку с обеих сторон. Гансу поединок представлялся самоубийственным, поскольку у соперников не было щитов. Когда они в очередной раз со звоном и скрежетом скрестили клинки, существо с головой стервятника с силой ударило соперника коленом в пах. Ганс отпрянул, корчась от боли и стараясь только не уронить меч.

   Однако все же уронил, вернее, бросил, но это было сознательным решением, а не следствием ужасной боли. Еще не утихло эхо от лязга стали о мостовую, а рука Ганса уже молниеносным движением запустила тонкий ромбовидный клинок в горло убийцы. В этот самый момент Нотабль кинулся прочь по середине улицы, размахивая хвостом.

   Смертельно раненный, невообразимый противник задрожал.., и исчез.

   Не то чтобы он отпрянул, или убежал, или спрятался в тени, как сделал его соперник; нет, существо с головой стервятника просто исчезло. Как ни был потрясен Шедоуспан, он, не теряя ни секунды, повернулся, чтобы отразить нападение того, кого он уложил первым.

   Но там, где тот упал, Ганс не нашел даже следов крови.

   Единственное, что осталось от схватки, был его метательный нож, который теперь не представлял никакой угрозы для потенциального противника, ибо нуждался в заточке. Он безнадежно затупился, ударившись о стену из розового камня за спиной у исчезнувшего убийцы.

   «Колдовство, – понял Ганс, не столько испуганный, сколько взмокший и злой. – Какой-то сукин сын напал на меня при помощи чар. Наваждение! О боги, о Отец Илье, как же я ненавижу чародеев!»

   Едва переводя дух в этом темном переулке, который был для него словно дом родной, он предался воспоминаниям о тенях колдовства, которые так давно витали над ним и Мигнариал. Перед ним проплыл длинный список имен, пересыпанный заколдованными монетами, которые оказали такое сильное влияние на их с Мигнариал образ мыслей и их отношения.

   «Может, даже разрушили их, – мрачно подумал Ганс. – Еще одна строчка в обвинении, которое я прибью к дверям этого чудовища Корстика!»

   И вновь одно имя исчезло из списка одновременно с исчезновением очередной монеты. Все усилия Ганса избавиться от пресловутых монет оказывались тщетными. Чародейство. Чародейство Корстика продолжало действовать. Ганс привык доверять себе и своим способностям, он презирал колдовство, которое лишало человека его опыта и умения. И все же оно вновь и вновь вставало у него на пути.

   Большая часть его жизни ушла на попытки справиться с сумрачными тенями, угрожавшими его жизни и разуму.

   Но что за дьявол унес Нотабля? Ганс долго свистел и ждал. Напрасно.

   Наконец он понял. Чародейство. Наваждение. Нотабль не видел никаких нападавших, поскольку их и не было. Почему их видел только Ганс? «Интересно, если бы я не стал драться, смогли бы они убить или покалечить меня?»

   У него не было ответа. Наконец появился охваченный беспокойством Нотабль, который вел себя весьма глупо и суетливо. Однако вскоре он успокоился, убедившись, что его человек избавился от временного безумия. Ганс подхватил огромного мохнатого кота и начал гладить его, приговаривая ласковые слова. Вопреки обыкновению утробные звуки Нотабля превратились в довольное мурлыканье, и человек с котом двинулись к центру города. Последний был очень доволен возможностью не утруждать свои лапы.

Глава 5

   После ужасающего случая на боковой улочке Ганс передумал идти в «Зеленый Гусь». Он опустил Нотабля на мостовую, а сам, повинуясь какому-то внутреннему чувству, незаметно снял с пальца кольцо и спрятал его в потайной кармашек, который Мигнариал пришила к внутренней стороне его туники.

   Возможно, ноги сами привели его к Джемизе, а может, подсознание двигало его ногами. Так или иначе, он отыскал ее, или же она отыскала его. Он с радостью покорился судьбе. На ней было немного надето, а вскоре осталось еще меньше, она продемонстрировала ему свою ошеломляющую женственность и один-два интересных приема. Он сдался на ее милость. Пока она наблюдала, как он раздевается, Ганс попытался скрыть от нее все изобилие стальных клинков, которое носил на себе. Это удалось ему лишь частично.

   – Ты носишь с собой массу оружия.

   Он посмотрел на нее через плечо. Она соблазнительно устроилась на кровати, обнаженная, она ждала, чтобы ею овладели. Джемиза действительно знала свое дело.

   – Я никогда не слышал такого красивого имени, как у тебя, – сказал он.

   Таланты Джемизы были скорее телесного свойства, нежели умственного, однако она поняла, что этот комплимент является недвусмысленным намеком на нежелание этого ходячего арсенала обсуждать вооружение.

   Кровать, к счастью, оказалась очень прочной, но все, что было на ней, превратилось в скрученную, увлажненную потом бесформенную груду.

   – Останься, – сказала она, когда они отдышались и обрели способность говорить. Он покачал головой.

   – Не могу, – сказал он и расщедрился настолько, что отдал ей свою ночную добычу.

   – Тебе не обязательно что-то давать мне, Ганс, – сказала она, бросая на него острый взгляд из-за спутанных волос. Но рука ее, казалось, не слышала этих слов; она быстро заставила красивую застежку исчезнуть в складках тонкой надушенной лавандой сорочки, которую Джемиза уже почти надела.

   – Хорошо, – сказал он и провел обеими руками по ее бедрам, стирая влажные разводы. – Если бы я хотел дать тебе что-то другое, то не дал бы это! Это настоящее золото, Джемми.

   – Ум-м-м, – сказала она, уткнувшись лицом в его грудь. – Ганс…

   Он и так достаточно поддался на ее чары этой ночью, тут ему удалось сдержаться.

   – Эта безделушка ведь не от тех двоих, а? – спросила она, наблюдая, как он одевается, что было, конечно, уже не так интересно, как противоположный процесс.

   – Каких двоих? – спросил он.

   – Графа и его человека, Йоля, – она хихикнула. – Или Воля! – Она рассмеялась так выразительно, что Ганс прекратил натягивать на себя свои кожаные доспехи и полюбовался приятным колыханием ее груди.

   Конец ознакомительного фрагмента.